Готовый перевод Restore Me (Shatter Me) / Возроди меня (Разрушь меня): Уорнер

Я сижу один в конференц-зале и провожу рукой по новой стррижке, когда появляется Делалье.

Он тянет за собой маленькую кофейную тележку с теплой шаткой улыбкой, на которую я полагаюсь.

В последние рабочие дни мы заняты больше, чем когда-либо. К счастью, у нас никогда не хватало времени обсудить неудобные детали последних событий, и я сомневаюсь, что мы когда-нибудь это сделаем.

И за это я навеки благодарен.

Для меня это безопасное пространство, здесь, с Делалье, где я могу притворяться, словно в моей жизни мало что поменялось.

Я до сих пор занимаю должность командира и регента солдатов Сектора 45. В мои обязанности входит организовывать и возглавлять тех, кто поможет нам противостоять оставшемуся Оздоровлению.

И с этой роль приходит ответственность.

Нам пришлось много реструктурировать, пока мы координируем наши дальнейшие действия, и Делалье сыграл решающую роль в этих усилиях.

— Доброе утро, сэр.

Я киваю в приветствии, когда он наливает нам чашку кофе.

По должности лейтенант не должен готовить сам кофе по утрам, но мы отдаем предпочтение такому уединению.

Делаю глоток черной жидкости, я лишь недавно научился наслаждаться её горьким вкусом и откидываюсь на спинку стула.

— Новости?

Делалье откашливается.

— Да, сэр, — отвечает он, спешно возвращая чашку кофе на блюдце и при этом немного разливает кофе. — Достаточно много за это утро, сэр.

Поворачиваю к нему голову.

— Строительство нового командного пункта проходит отлично. В ближайшие две недели мы ожидаем, что всё будет сделано, а отдельные комнаты будут готовы к завтрашнему дню.

— Хорошо.

В нашей новой команде под руководством Джульетты достаточно много людей, и много отделов, за исключением Касла, который занял небольшой офис наверху, до сих пор использует мою личную тренажерную, как центральную штаб-квартиру.

И хотя это было похоже на практическую идею на момент её создания, в тренажерную можно попасть только через мою комнату. И теперь, когда они свободно живут на базе, то часто заходят и выходят из неё без предупреждения.

Излишне говорить, что это сводит меня с ума.

— Что-нибудь ещё?

Делалье проверяет свои ведомости и говорит:
— Нам наконец-то удалось получить файлы вашего отца, сэр. Всё это время ушло на поиски и их собрание, но я уже оставил коробки в вашей комнате, сэр, чтобы вы открыли их в свободное время. Я подумал, — он прочищает горло, — подумал, что вам будет приятно осмотреть оставшиеся личные вещи, прежде чем их получит наш новый Верховный главнокомандующий.

Тяжелый холодный страх заполняет моё тело.

— Боюсь, их слишком много, — до сих продолжает речь Делалье. — Все его ежедневные отчёты. Каждый доклад, что он когда-то подавал. Нам даже удалось найти несколько его личных дневников.
Делалье сомневается и затем продолжает в тоне, который могу разгадать лишь я:
— Надеюсь, эти записи будут вам каким-то образом полезны.

Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Делалье. В них беспокойство. Волнение.

— Спасибо, — тихо благодарю я. — Я почти забыл.

На мгновение между нами повисла неудобная тишина, никто из нас не знал, что нужно сказать.

Мы до сих пор не обсуждали это, смерть моего отца. Смерть зятя Делалье.

Ужасного мужа его покойной дочери, моей матери.

Мы никогда не говорили о том, что Делалье — мой дед.

Что он единственный близкий мне человек на этой земле.

И мы этого не делаем.

Таким образом, Делалье пытается завязать нить разговора с прерывистым, неестественным голосом.

— Океания, я полагаю, вы знаете, сэр, ответила согласием на встречу, которую организовала наша мадам, мадам Верховная.

Я киваю.

— Но другие, — продолжает он, и слова льются из него потоком, — не ответят, пока не поговорят с вами, сэр.

При этом мои глаза заметно расширяются.

— Они, — Делалье снова откашливается, — ну, сэр, как вам известно, старые друзья семье, и они, ну...

— Да, — шепчу я. — Разумеется.

Я отвожу взгляд, смотрю на стену.

Челюсть внезапно сводит от разочарования.

Втайне я этого ожидал.

Но спустя две недели молчания, по правде, я начал надеяться, что, возможно, они и будут строить из себя дураков.

От этих старых друзей моего отца не было никаких вестей, никакого соболезнования, белых роз и сочувственных открыток.

Никакой переписки, как был наш ежедневный ритуал, от семей, которых я знал с детство, семей, ответственных за адский пейзаж, в котором мы живем сейчас.

Я думал, что был счастлив, милостив, отрезан.

Очевидно нет.

Видимо, государственной измены недостаточно, чтобы нас оставили в покое.

По-видимому, ежедневные послания моего отца, в которых сказано о моей «абсурдной одержимости экспериментом», не являются достаточным основанием, чтобы изгнать меня из организации.

Он любил причитать, мой отец, любил высказывать свои многочисленными отвращения и неодобрения старым друзьям, единственным живым людьми, которые знали его в лицо.

И каждый божий день он унижал меня перед людьми, которых мы знали.

Он заставил мой мир, мои мысли и мои чувства казаться маленькими.

Жалкий. И каждый день я считал письма, накапливающиеся в моем почтовом ящике, стяжки от его старых друзей, умоляющие меня понять причину, как они ее называли.

Чтобы вспомнить себя. Чтобы перестать смущать мою семью. Послушать моего отца.

Вырасти, будь мужчиной и перестань плакать из-за моей больной матери.

Нет, эти связи слишком глубокие.

Я сжимаю глаза, чтобы подавить воспоминание о лицах из моего детства, когда говорю:
— Передайте им, что я буду на связи.

— В этом нет нужды, сэр, — произносит Делалье.

— Что вы сказали?

— Дети Ибрагима уже в пути.

Это происходит быстро — внезапный краткий паралич моих конечностей.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю я, с трудом оставаясь спокойным. — По пути куда? Сюда?

Делалье кивает.

Волна пыла охватывает тело так быстро, что я даже не понимаю, что стою на ногах, пока я не схватываюсь за край стола в качестве опоры.

- Как они смеют, - говорю я, как-то цепляясь за самообладание. - Их полное игнорирование - быть так невыносимо -

— Да, сэр, я всё понимаю, сэр, — говорит Делалье, выглядя как-то по-новому испуганно. — Это всего лишь, как вы знаете, обыденность для семей Верховных. Почетная традиция. Отказ с моей стороны был бы истолкован как акт враждебности, а мадам Верховная распорядилась вести себя дипломатично, насколько это возможно, так что я подумал... Подумал... Ох, простите меня, сэр.

— Она не знает, с кем связывается, — резко говорю я. — С этими людьми не может быть никакой дипломатии. Наш новый Верховный главнокомандующих ничего об этом не знал, но вы, — продолжаю я, скорее с печалью, чем злостью, — вы должны были догадаться. Война стоила бы того, чтоб это избежать.

Я не смотрю ему в лицо, когда он дрожащим голосом говорит:
— Мне очень, очень сильно жаль, сэр.

Впрямь уж почетная традиция.

Право приходить и уходить было давно согласованной практикой.

Семьям верховных всегда были рады в любом месте, в любое время и безо всяких приглашений.

Пока движение было молодым и дети было юными, наши семьи держались крепко.

И теперь эти семьи и их дети правят миром.

Это была моя жизнь очень долгое время.

Во вторник, время игры в Европе; в пятницу ужин в Южной Америке.

Наши родители безумны, все они.

Единственные мои друзья, которых я когда-либо знал, имели семьи, еще более безумные, чем моя.

Я не хочу больше видеть их.

И все еще-
Боже мой, я должен предупредить Джульетту.

- Что касается, что касается гражданского населения, - рассказывает Делалье, - я общался с Каслом, по вашей просьбе, сэр, о том, как лучше всего приступить к их переходу из, из соединений ...

Но остальная часть нашей утренней встречи проходит как в тумане.

Когда мне, наконец, удается освободиться от тени Делалье, я возвращаюсь прямо в свои апартаменты.

Джульетта обычно здесь в это время дня, и я надеюсь поймать ее, чтобы предупредить, пока не стало слишком поздно.

Слишком скоро я перехвачен.

- О, эй ...

Я поднимаю взгляд, отвлекаюсь и быстро останавливаюсь на месте. Мои глаза немного расширяются.

- Кент, - говорю я тихо.

Быстрая оценка - всё, что мне нужно, чтобы понять, что он не в порядке.

На самом деле он выглядит ужасно.

Худее, чем прежде; темные круги под глазами. Порядком истощен.

Интересно, выгляжу ли я для него так же.

- Я хотел узнать, - говорит он и смотрит в сторону, лицо измученное. Он прочищает горло. - Я, эм... - он снова прочищает горло, - я хотел узнать, можем ли мы поговорить.

Я чувствую как моя грудь напрягается. Я смотрю на него мгновение, подмечаю напряженные плечи, неопрятную прическу, до крови покусанные ногти.

Он видит, что я смотрю и быстро засовывает руки в карманы. Он едва может встретить мой взгляд.

- Поговорить, - удается сказать мне.

Он кивает.

Я тихо выдыхаю, медленно.

Мы и словом друг с другом не обмолвились с тех пор как я впервые узнал, что мы - братья, это было почти три недели назад.

Я думал эмоциональная перегрузка вечера уже закончились, как все надеялись, но много чего произошло с момента той ночи.

У нас не было удобного случая снова разорвать эту рану.

- Поговорить, - произношу я снова. - Конечно.

Он тяжело сглатывает. Смотрит в пол. - Круто.

И я внезапно вынужден задать тот вопрос, который тревожит нас обоих: - С тобой все в порядке?

Он поднимает взгляд, ошеломленный. Его голубые глаза округлые и красные, налитые кровью.

Его кадык подскакивает. - Не знаю, с кем еще мне об этом этом поговорить, - шепчет он. - Не знаю никого, кто хотя бы понял меня...

И я понимаю. Сразу же.

Я понимаю.

Когда его глаза внезапно стекленеют от эмоций, когда его плечи пробирает дрожь, даже когда он пытается держать себя в руках...
Я чувствую, как мои собственные кости трещат.

- Конечно, - говорю я, удивляясь самому себе. - Пойдем со мной.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/72827/400224

Переводчики: your_cocain, Elena1803, sevelina11