Готовый перевод Restore Me (Shatter Me) / Возроди меня (Разрушь меня): Уорнер

Мне искренне не нравится, когда меня обнимают.

Исключений из этого правила очень мало, и Хайдер не является одним из них.

Несмотря на это, каждый раз, когда я его вижу, он настаивает на том, чтоб обнять меня.

Он целует воздух по обе стороны от моего лица, сжимает мне руки и улыбается так, как будто я его друг.

— Hela habibi shlonak? Как приятно тебя видеть.

Я пытаюсь улыбнуться.
— Ani zeyn, shukran, — киваю на стол. — Прошу, присаживайся.

— Конечно, конечно, — говорит он, оглядываясь по сторонам. — Где же Назира?

— О, — произношу я с удивлением. — Я думал, ты прибыл один.

— La, habibi, — говорит он и присаживается. — Heeya shwaya mitakhira. Но она должна быть с минуты на минуту. Она с нетерпением ждет встречи с тобой.

— Очень в этом сомневаюсь.

— Эм, прошу прощения, но я что, единственный здесь, кто не говорит по-арабски? — уставился на меня Кенджи с широко открытыми глазами.

Хайдер смеется, его глаза сияют, когда он изучает моё лицо.
— Твои новые друзья так мало знают о тебе.
А затем обращается к Кенджи:
— Ваш регент Уорнер знает семь языков.

— Ты говоришь на семи языках? — спрашивает Джульетта, касаясь моей руки.

— Временами, — отвечаю я тихо.

На ужине собралась небольшая группа людей. Джульетта сидит во главе столове.

Я сижу справа от неё, а справа от меня — Кенджи.

Напротив меня сидит Хайдер Ибрагим.

Напротив Кенджи — пустой стул.

— Итак, — произносит Хайдер, хлопая в ладоши. — Это твоя новая жизнь? Столько всего изменилось со временем нашей последней встречи.

Я поднимаю свою вилку.
— Что ты тут делаешь, Хайдер?

— Wallah, — отвечает он, хватаясь за грудь. — А я считал, что ты будешь рад меня видеть. Мне хотелось встретиться со всеми твоими новыми друзьями. И, разумеется, я ждал встречи с вашим новым Верховным главнокомандующим.
Он оценивает Джульетту краем глаза, это движение настолько быстрое, что я едва ли замечаю.

Затем он берет салфетку, аккуратно кладет её на колени и мягко произносит:
— Heeya jidan helwa.

Моя грудь сжимается.

— И этого тебе хватает?
Он внезапно наклоняется, говорит так тихо, что его слышу лишь я.
— Красивое личико? И ты легко предаешь своих друзей?

— Если ты прибыл сюда для борьбы, — говорю я, — прошу, не будем утруждать себя ужином.

Хайдер громко смеется. Берет стакан с водой.

— Пока нет, хабиби.
Он отпивает воду и садится обратно.
— Всегда есть время для ужина.

— Где твоя сестра? — спрашиваю я, отворачиваясь. — Почему вы не пришли вместе?

— Не желаешь спросить её лично?

Я поднимаю взгляд и прихожу в удивление, видя в дверях Назиру.

Она изучает комнату, ее глаза задерживаются на лице Джульетты на секунду дольше, чем на всех остальных, и без единого слова она занимает свое место.

— Это Назира, — говорит Хайдер, вскакивая на ноги с широкой улыбкой.

Он кладет руку на плечо сестры, даже несмотря на то, что она не не обращает на него внимания.

— Она останется здесь на всё время моего визита. Надеюсь, вы примите её так же тепло, как и меня.

А Назира даже не здоровается.

Лицо Хайдера дружелюбно, слишком счастливое.

Назиры, напротив, не выдает ничего. Глаза у неё пустые, челюсть сжата.

Единственное сходство в близнецах - физическое: она ужасно похожа на своего брата.

У нее теплая, смуглая кожа, светло-карие глаза, и такие же длинные темные ресницы, скрывающие её взгляд ото всех.

Но она немного выросла с того последнего раза, как я её видел.

Глаза её больше, глубже расположены, чем у Хайдера, и есть небольшой алмазный пирсинг, находящийся прямо под нижней губой.

Еще две бриллианта над правой бровью.

Единственное другое заметное различие между ними в том, что я не вижу ее волос.

Её голова обрамлена шелковым платком.

Не могу не удивляться этому. Что-то новенькое.

Назира, которую я помню, не покрывала голову... почему сейчас стала?

Её головной платок - реликвия, часть нашего прежнего мира. Это артефакт религии и культуры, который больше не существует в Оздоровлении.

Наше движение давно уничтожило все символы и порядки веры или культуры в попытке регулировки индивидуальных черт и привязанности; настолько, что места культа были одними из первых в списке вещей во всем мире на уничтожение.

Было оговорено, что гражданские лица должны склонится перед Оздоровлением, и никак иначе.

Кресты, полумесяцы (прим. - мусульманский знак), Звезда Давида - тюрбаны и ермолки, головные платки и монашеские рясы - всё это незаконно.

А у Назиры Ибрагим - дочери верховного главнокомандующего - ошеломляющая сила воли.

Потому что этот простой шарф, в остальном незначительная деталь, является ни чем иным, как открытым актом восстания.

И я настолько потрясен, что не могу вернуть те слова, что говорю следом.

- Теперь ты покрываешь волосы?

В этот момент она поднимает глаза, встречая мои.

Она делает один долгий глоток чая и изучает меня. А затем, наконец...
Не отвечает ничего.

Я чувствую как на моем лице выражается удивление и я вынуждаю себя сохранять спокойствие.

Ясно, что она не заинтересована в обсуждении этой темы.

Я решаю двигаться дальше. Собираюсь сказать что-то Хайдеру, когда...

- То есть ты не думаешь, что хоть кто-то заметит это? Что ты покрываешь волосы?
Это Кенджи, одновременно говорящий и жующий. Я касаюсь пальцами губ и отвожу взгляд, борясь с тем, чтобы скрыть отвращение.

Назира накалывает вилкой лист салата на тарелке. Ест его.

— То есть ты должна знать, — говорит ей Кенджи, всё еще жуя, — что то, что ты носишь, это преступление, наказуемое тюремным заключением.

Кажется, она удивлена, что Кенджи всё еще продолжает эту тему, её глаза оценивают его степень идиотизма.

— Прошу прощения, — мягко произносит она, кладя вилку, — но кто ты вообще такой?

- Назира, - говорит Хайдер, пытаясь улыбнуться, когда стреляет в нее осторожным, косым взглядом. - Пожалуйста, помни, что мы гости...

— Я понятия не имела, что тут дресс-код.

— О, что ж, не думаю, что у нас тут есть дресс-код, — говорит Кенджи между тем, что жует, не обращая внимания на напряжение. — Но это всё из-за нашей новой Верховной главнокомандующей, не психопатки. Однако, такая одежда незаконная, — продолжает он, указывая на неё ложкой, — как и в принципе всё остальное. Верно?

Он оглядывается, но никто не отвечает.
— Не так ли? — говорит он мне, желая получить одобрение.

Я киваю. Медленно.

Назира делает еще один долгий глоток чая, осторожно ставит чашку на блюдце прежде, чем откидывается назад, смотрит нам в глаза и говорит: - Что заставляет тебя думать, что мне есть до этого дело?

— Я о том, — Кенджи хмурится, — разве тебя не должно это заботить? Твой отец — Верховный главнокомандующий. Он вообще в курсе, что ты носишь эту вещь, — еще один абстрактный жест в её сторону, — на публике? Разве он не станет злиться?

Это добром не кончится.

Назира, которая только что подняла вилку, чтобы положить немного еды на тарелку, откладывает её и вздыхает.

В отличии от своего брата она в совершенстве говорит на английском языке без акцента.

Она смотрит только на Кенджи, когда произносит:
— Эту вещь?

— Извини, — смущенно отвечает он. — Не знаю, как она называется.

Она улыбается ему, но в этой улыбке нет ни капли теплоты. Лишь предупреждение.

— Мужчины, — говорит она, — их всегда сбивает с толку женская одежда. Сколько мнений о теле, котором им не принадлежит. Покрывай, не покрывай волосы, — она машет рукой, — никто не может решить.

— Но... это не то, что я... — пытается сказать Кенджи.

— Знаешь, что я думаю, — произносит она, всё еще улыбаясь, — о тех, кто говорит мне, что законно или не законно в том, как я одеваюсь?

Она показывает два средних пальца.

Кенджи задыхается.

— Вперед, — говорит она, а в её глазах разливается злость, когда она берет вилку обратно. — Расскажи моему отцу. Объяви тревогу для армии. Мне плевать.

— Назира...

— Заткнись, Хайдер.

— Эй, эй, мне жаль, — внезапно говорит Кенджи, который выглядит испугано. — Я не подразумевал, что...

— Неважно, — отвечает она, закатив глаза. — Я не голодна.

Она внезапно встает. Элегантно. Есть в её злости что-то занимательное.

Её неприкрытый протест. И она производит куда большее впечатление, когда поднимается.

У нее такие же длинные ноги и худощавое телосложение, как и у её брата, и она несет себя с огромной гордостью, как человек, который родился в достатке и с привилегией.

Она одета в серую тунику, вырезанную из первоклассной, тяжелой ткани; кожаные штаны; тяжелые сапоги; и набор блестящих золотых колец-кастетов на обеих руках.

И я не единственный, кто смотрит.

Джульетта, которая все это время наблюдала спокойно, смотрит вверх в изумлении.

Я практически вижу, как она думает, когда внезапно застывает, бросает взгляд на своё собственный костюм и скрещивает руки на груди, словно пряча свой розовый свитер.

Она дергает за рукава, словно пытается сорвать их.

Это так восхитительно, что я почти поцеловал ее прямо сейчас.

Тяжелая, неловкая тишина опускается между нами после того, как Назира ушла.

Мы все ожидали серьезного допроса от Хайдера сегодня вечером; вместо этого он тихонько ковыряет еду, выглядя усталым и смущенным.

Никакое количество денег или престиж не могут спасти кого-то от муки неуклюжих семейных ужинов.

— Почему ты обязательно должен что-то сказать? — толкает меня локтем Кенджи и я вздрагиваю от удивления.

— Что прости?

— Это твоя вина, — шипит он тихо и тревожно. — Тебе не следовало ничего говорить про её платок.

— Я задал всего лишь один вопрос, — жестко обрываю я. — А ты стал давить...

— Да, но начал это ты! Почему ты обязательно должен внести свою лепту?

— Она дочь Верховного главнокомандующего, — говорю я, пытаясь понизить голос. — Ей лучше всех известно, что то, что она носит, незаконно с точки зрения законов Оздоровления...

— О боже, — произносит он, качая головой. — Просто остановись, ладно?

— Да как ты...

— О чем вы тут шепчетесь? — спрашивает Джульетта наклонившись.

— Всего лишь о том, что твой бойфренд не знает, когда ему заткнуться, — отвечает Кенджи, зачерпывая еще одну ложку с едой.

— Это ты не можешь закрыть свой рот, — я отворачиваюсь. — Ты даже не можешь сделать это, пока ешь. Со всех отвратительных вещей...

— Заткнись, чувак. Я голоден.

— Думаю, что тоже покину вас этим вечером, — внезапно говорит Хайдер. Он стоит на ногах.

Мы смотрим вверх.

— Разумеется, — произношу я и поднимаюсь, чтоб пожелать ему спокойной ночи.

— Ani aasef, — говорит Хайдер, оглядываясь на ужин, к которому он едва ли притронулся. — Я надеялся, что этим вечером все мы поговорим более продуктивно, но боюсь, что моя сестра не рада быть тут. Она не хочет возвращаться домой.

Он вздыхает.
— Но ты знаешь, Baba, — говорит он мне. — Он не оставил ей выбора.

Хайдер пожимает плечами. Пытается натянуть улыбку.
— Она всё еще не понимает, что мы делаем, как мы сейчас живем, — он запинается, — нам дали такую жизнь. Ни у кого из нас не было выбора.

И впервые за вечер он приводит меня в удивление. Я вижу что-то в его глазах и понимаю.

Вспышка боли. Вес ответственности. Ожидание.

Я слишком хорошо знаю, что значит быть сыном Верховного главнокомандующего Оздоровления, и осмелиться не согласиться.

— Конечно, — произношу я. — Я понимаю.

И это правда так.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/72827/400381

Переводчики: your_cocain, sevelina11