Готовый перевод Heinz Konsalik. Kosaken liebe / Хайнц Конзалик. Казацкая любовь: Главы 5-8

Глава пятая.

Семён Строганов ожидал Ермака и Мушкова в большом зале приёмов, столь же роскошном и просторном, как и зал Ивана IV в Московском Кремле. Вдоль обтянутых шёлком стен стояли скамейки, покрытые шкурами чернобурок и белок, каменный пол покрыт монгольскими коврами, масляные лампы сделаны татарскими мастерами из золота и украшены драгоценными камнями.

Несмотря на лето, на Семёне Строганове была накидка из прекрасного соболя. Было очень жарко, но ему хотелось показать грозному Ермаку, что не царь в далёкой Москве, а Строганов в Орле на реке Каме является самым могущественным человеком в России.

И снова Ермак хорошо понял, что имелось в виду, и впервые в жизни сделал что-то вроде поклона. Он слегка и лишь на короткое время опустил голову, но Мушков не сделал и этого.

— Приветствую тебя, брат Ермак, — сказал Строганов, целуя его. Фраза легко слетела с его губ... Кто хочет завоевать такую страну, как Мангазея, не должен беспокоиться о таких пустяках, как мораль. — О тебе и твоих братьев позаботились. Мы построили для вас отдельный город на прекрасном участке земли на Каме. У нас будет много работы, прежде чем Божий призыв поведёт нас через Урал.

Отдельный казачий город... Ермак был доволен. Сегодня сказали бы, что Строганов построил огромный комплекс казарм, отделённый от Орла и остальной местности. Гетто, которое в то же время защищало женщин, проживающих за пределами казарм.

— А как насчёт женщин, Семён Строганов? — спросил Мушков. Марины рядом не было, и он чувствовал себя обязанным задать этот вопрос, чтобы повысить свою репутацию. Ермак одобрительно кивнул.

— Их достаточно. — Строганов усмехнулся. — Я знаю, что нужно солдату, братья. Я вырос среди солдат.

В это время казачий священник Кулаков посетил своего коллегу и брата по вере в частной церкви Строгановых. Казаки спешились, стояли рядом с лошадьми на большом дворе кремля и слуги смотрели на них, как на диких медведей. Несколько служанок хихикали на безопасном расстоянии. Во дворе раздались первые неприличные возгласы.

— Господи помилуй, — сказал священник, войдя в церковь. Он восхитился великолепием иконостаса, золотым алтарём, драгоценными церемониальными принадлежностями, камилавками [1] , шитыми жемчугами и драгоценными камнями, разложенными на столе, как высокие торты. Олег Васильевич Кулаков пожалел, что не мог попросить здесь "подарок", так восхитило его это зрелище.

— Боже с нами! — ответил благочестиво священник Строгановых и перекрестился. — Мы в этом нуждаемся.

— Брат по вере, мы пришли, чтобы отодвинуть границу христианства и петь хвалу Господу.

— Аминь, — тихо ответил брат. — Мы построили вам церковь в казачьем городке.

— Такую же прекрасную, как эта?

— Не совсем, брат.

— Бог опечалится. Ты говоришь, что все люди — братья! — Казачий священник подошёл ближе, схватил своего коллегу за длинную бороду и потянул к себе. — В мире веры не должно царить неравенство. Обещай мне несколько икон, братишка. Казаки порадуются изображениям святых...

Через полчаса договорились, что казачья церковь также получит немного великолепия, а не будет просто деревянным сараем с голыми стенами.

В это время Люпин въехал в кремль Строгановых на своей усталой, почти обессиленной лошади, и искал конюшенного. Марина увидела, как отец соскользнул с лошади и усталой походкой исчез в длинных конюшнях. Её сердце беспокойно забилось. Наклонив голову к гриве лошади, она почувствовала, как на глазах появились слёзы. "Добрый, бедный отец! Это так прекрасно, что ты здесь..."

С конюшенным Люпину договориться не удалось. В конюхе, как он себя представил, не было необходимости, потому что в Орле было достаточно мужчин; чужак с далёкого юга его не интересовал.

— Я также умею лечить лошадей, — смело сказал Люпин. — Мы наследуем это от отца к сыну, пока живы. У вас здесь есть коновал? Как узнать, есть ли желчь у лошадки?

— По зелёным испражнениям, — промычал конюшенный.

— Это может быть и клевер, ваше высокородие. Нет, это можно узнать по глазам! Взглянув лошади в глаза, я скажу, в чём причина болезни. Кто здесь может это делать, а? Такое знание передаётся только по наследству!

— Пошли, болтун! — сказал конюшенный. Он привёл Люпина к лошади, стоявшей с опущенной головой и с грустью смотревшей на солому. — Что с ней случилось, а? Посмотри! Если не ответишь, я отлуплю тебя плёткой!

— Испражнение у лошади зелёное? — осторожно спросил Люпин.

— Нет! — проворчал конюшенный. — Посмотри ей в глаза.

Люпин подошёл ближе. Но вместо того, чтобы посмотреть в глаза лошади, он поднял ей хвост и заглянул в кишечник.

— Это разве глаз? — взревел, покраснев, конюшенный.

— Как сказать, ваше высокородие. — Люпин опустил хвост. — Каждое существо подобно трубе с различными отверстиями. Это все знают! — Он обошёл лошадь и похлопал её по шее. Животное посмотрело на него тоскливыми глазами. — У неё болезнь, которую мы называем "большая вонь"! У лошадки сильные газы из кишечника?

— Да, — с изумлением ответил конюшенный. — Да, сильные! И с тех пор она худеет!

— Варвары! — Люпин поцеловал лошадь в лоб. — Если я останусь здесь, я её вылечу.

Это был незабываемый час. Люпина в качестве коновала нанял лично Никита Строганов, после того, как конюшенный позвал молодого хозяина, чтобы послушать его мнение. Люпин получил комнатку рядом с конюшней, бесплатную еду и питьё, и каждое воскресенье рубль в качестве оплаты. Он также обязался петь в церковном хоре. Замечательное положение, которое почти приравнивало его к конюшенному. Коновал!

Довольный, намереваясь поблагодарить Бога, Люпин покинул конюшню и направился в церковь. Огромная площадь перед усадьбой была пуста, казаки уже отправились в свой городок. Несколько слуг убирали конский навоз. В теплом летнем воздухе всё ещё висел едкий запах потных лошадей и немытых людей.

Какой-то мальчик нерешительно подошёл к Люпину и вопросительно посмотрел на него.

— Ты Александр Григорьевич? — спросил он.

— Да, — с удивлеием ответил Люпин. — Ты меня знаешь?

— Нет, но я должен передать тебе кое-что. От одного казака, чёрт возьми их всех, бандитов! — Мальчик открыл руку. На грязной ладони блестел золотистый, тонкий локон.

Люпин глубоко вздохнул.
— Спасибо, — хрипло сказал он, взял локон и отвернулся. Затем побежал обратно в конюшню, сел в угол, чтобы никто его не видел, и прижал золотистые волосы к губам.

— Мариночка... — пробормотал он. — Мой ангелочек! Моя душенька!

Он плакал, и целовал снова и снова небольшой локон.

"Казачий городок" оказался сосредоточением деревянных домиков, окружённых высоким деревянным забором. В нём были улицы, широкая площадь, конюшни, склады, церковь — обычный сарай на данный момент, отчего сердце казачьего попа сжалось, скотобойня и кухня, магазин, в котором с побледневшими лицами сидели три строгановских чиновника, которым была поставлена серьёзная задача вести торговлю с казаками. Это было характерно для Строгановых и их расчётливости: рубль, выданный в качестве зарплаты, должен вернуться назад.

Да, в городке также построили так называемый "женский дом", большое здание из круглых брёвен на каменном фундаменте. Его жительницы стояли на улице и махали руками, когда казаки в образцовом порядке въехали в городок. Это были девушки из разных племён, но в основном стройные вогулки и удмуртки. Они были одеты в свободные блузки и широкие юбки, а чёрные волосы украшены вышитыми пёстрыми шапочками.

— Моё сердце раздувается, как свиной пузырь! — крикнул Мушков, чтобы рассердить Марину. — Вон та красотка в голубой шапочке! Я её возьму себе!

— Их слишком мало, — сердито сказал Ермак. — Как ты думаешь? Сорок пять, не больше. Что такое сорок пять девушек на пятьсот сорок казаков? Парни перебьют друг друга, чтобы хоть раз попасть сюда!

Он отъехал в сторону и смотрел на свой отряд, проходящий мимо него, как на параде.
— Если кто-нибудь пойдёт к девушкам, того я повешу! — крикнул он казакам. Они с недоумением уставились на него. Им уже надоело сидеть в седле. — Я повешу каждого! — повторил Ермак. — Завтра здесь будет в три раза больше девушек, или мы привезём их из города!

— О-го-го! — взревели казаки. Их руки взлетели вверх. Крик долетел до города и до кремля Строгановых. Девушки, как испуганные курицы, сгрудились перед своим большим домом, чиновники в магазине перекрестились и побледнели ещё сильнее.

— Вот это жизнь, а? — крикнул Мушков, хлопнув Марину по плечу. Она вздрогнула и сжала губы. — Видишь, какие девушки? Выбирай себе любую, молокосос, и я научу тебя кое-чему! — Он усмехнулся и подумал, довольный: "Вот это я выдал! Что она ответит... Она же Борис Степанович, ха-ха!"

Марина подъехала к Мушкову поближе и наклонилась к нему.
— Займись своей избранницей в голубой шапочке, — резко сказала она. — Я видела парня во дворе кремля, который мне понравился. Сильный парень и, прежде всего, молодой! Я встречусь с ним завтра...

— Я убью его! — проскрежетал зубами Мушков, сжимая уздечку. — Я задушу его собственными руками, как голубя! А тебя приколочу к стене, чтобы не смогла выйти отсюда!

Он со злостью ударил свою лошадь, которая рванулась вперёд, и помчался в голову отряда. Ермак ехал сзади, как безжалостный охранник. Чтобы никто украдкой не свернул к женщинам.

Отсутствовал лишь священник Кулаков. Ему разрешили остаться в церкви городка. Он внимательно её осмотрел, обошёл вокруг и внезапно наткнулся на ярко одетых девушек. Казаки скрылись за конюшнями, спешились и ждали, когда Ермак и Мушков распределят жильё.

— Кто из вас самая грешная? — спросил поп, дружелюбно разглядывая хихикающих девушек. — Только самая грешная из вас пойдёт со мной и получит прощение!

Коренастая девушка, которую звали Лейла, оказалась настолько грешна, что бородатый поп чуть не задохнулся. Следует отметить, что церковь ещё не была обустроена...

В наступившую ночь никто из казаков не спал.

Они расположились по домам, занесли внутрь сёдла, распаковали и расстелили накидки на деревянные лежаки. Четыре мясника привели на скотобойню двух быков и закололи их. Повара стояли у разогретых котлов на кухне, заставленной бочонками с капустой, бобами, солениями, с полками, заполненными свежим хлебом, специями и глиняными кувшинами с пивом. Строгановы хорошо позаботились о своих наёмниках.

Но позже, когда казаки наелись до отрыжки и улеглись, чтобы отдохнуть после долгой езды, чувствуя усталость во всём теле..., близость девушек вызвала беспокойство в крови.

Несколько казаков осмелились незаметно ускользнуть, но уже у конюшен их остановили караульные Ермака, избили и прогнали назад.

Караульным приходилось нести тяжёлую службу. Они ведь были мужчинами и принюхивались к тёплому летнему ветру, желая почувствовать запах женщин, как кобели чуют течку у суки за семь вёрст.

Проклятая ночь, нужно сказать.

Ермак уехал к Строгановым, чтобы пожаловаться на недостаточное количество девушек; Мушков, как его заместитель, занимался организацией охраны; единственный казак, который действительно спал, в стороне от горячих влечений, был Борис. Марина лежала на своей кровати в доме, где Ермак, Мушков и она жили одни, в единственном каменном доме. Семён Строганов построил его для Ермака. Колыбель новой Сибири..., если планы Строгановых сбудутся.

Проклятая ночь, можно повторить ещё раз. Тёплая, бархатистая, тихая, такая тихая, что можно услышать, как течёт собственная кровь, а она журчала, как ручей после таяния льда, когда в голову приходили мысли о девушках. Только так можно объяснять то, что Мушков сорвал кандалы со своего сердца, и, после молчаливого созерцания притягательных ног спящей Марины, с глубоким вздохом навалился на неё.

Пронеслись секунды ужаса, ужаса, действительно длившегося несколько секунд. Кто знает Марину, знает так же её реакцию, даже если её разбудить после крепкого сна... Но сейчас казалось, что всё в ней бездействовало, она лежала неподвижно, не сопротивляясь, с закрытыми глазами. Мушков даже не знал, проснулась ли она вообще. Её лицо выглядело совершенно спокойным. Мушков вздохнул, дыхание от волнения засвистело в горле, дрожащими руками расстегнул рубашку Марины, обхватил её груди, опустился на колени и проклял казачьи штаны с сапогами, препятствия, которые могли быть устранены только с согласия Марины, если только её не задушить, или не оглушить.

— Мариночка... — пробормотал Иван. — Даже если я сошёл с ума, я люблю тебя... Клянусь тебе делать всё, что захочешь! Разве я сделал недостаточно? Разве я не самый бедный казак, а ведь я заместитель Ермака? Разве ты не видишь, что ты сделала со мной?

Он целовал её молодые, твёрдые груди и одновременно сдёргивал с неё сапоги. Он вёл себя, как сумасшедший от тоски по её телу. До сих пор Марина лежала тихо, закрыв глаза, молча, и если утверждают, что в каждой женщине сидит чёрт, то Мушков это почувствовал. Неожиданно, быстро, как молния, незаметно для Мушкова, находящегося в тумане любовной страсти, её правая рука взметнулась вверх, кинжал описал дугу..., а затем Мушков закричал сдавленным голосом, отпустил сапоги и груди, вскочил и прижал обе руки к заду. Тёплая, липкая кровь растекалась из-под пальцев на штанам.

— Ты меня уколола... — заикаясь, пробормотал он. — Ты действительно меня уколола. Мариночка, ты...

Он не мог ничего понять и, превозмогая боль, пронзившую его бедро, прижался к деревянной стене. Казак с раной в заднице — это последняя степень насмешек. Мнимый удар сонной лошади по голове уже вызвал ухмылку. Как он теперь объяснит новую травму на самом важном для всадника месте?

— Я убью тебя! — простонал Мушков, скрипя зубами. — Бог не накажет меня за то, что я убью тебя!

— Так сделай это. — Марина села в кровати, застегнула на груди рубашку, поправила пряжку ремня, которую Мушков расстегнул, и вытерла лезвие кинжала об одеяло. На его кончике было немного крови... Марина уколола слегка, как бы напоминая о том, что она не блудница, как другие, не казацкая услужливая девушка. — Давай! Не тяни, Иван Матвеевич! Я буду сидеть тихо! Так ты никогда не станешь порядочным человеком. Поэтому я лучше умру...

Есть события, которые человек переживает глубоко в душе и которые не может контролировать. К таким событиям относится, например, совершенно безумная любовь, любовь, которая опустошает, не даёт покоя, не щадит..., любовь, которая превращает самого умного в идиота, и, несмотря на это, опять будет притягивать, как сладкая медовуха...

Мушков ничем не отличался от других влюблённых. Почему? Тысячи мужчин до него, оказавшись в когтях длинноволосого, соблазнительного чёрта, доказали это: Мушков, конечно, не убил Марину. Вместо этого он выбежал из комнаты, прижав руки к ягодицам, и вытер кровь. Было счастьем, что Ермак всё ещё спорил со Строгановыми, и его не было дома. Поэтому Мушкову удалось, громко ругаясь, намотать кусок тряпки вокруг ягодиц и проклясть Марину, но в то же время в душе просить прощения за свои грубые слова.

Он стал совершенно раздвоенной личностью.

Мы просим о сочувствии к влюблённому мужчине...

Поддерживать спокойствие среди пятисот сорока казаков, когда перед ними лежат просторы неизвестной земли и опьянение новыми приключениями, является сложной задачей. Можно называть Ермака Тимофеевича негодяем и величайшим мошенником России, но нельзя отрицать одного: он поддерживал дисциплину среди казаков и приказал им вести в казачьем городке благонравный образ жизни — насколько это у казаков вообще возможно.

Через две недели Строгановы предоставили сто девяносто девушек — откуда, это их тайна. Большая конюшня была прибрана и разделена на кабины, и здесь происходило теперь то, что нравится казакам больше всего, кроме верховой езды и грабежа, особенно, когда от скуки их чресла начинали пухнуть.

А скука длилась всё лето. Строгановы не вслепую отправляли Ермака и его армию за Урал, они не шли на рискованное предприятие, лишь потому, что это сделало бы их богаче. Царь в Москве не дал ни копейки. Он просто ждал богатство, которое должно течь из сказочной Мангазеи, золотой земли сибирского царя Кучума, в Московскую империю.

С тщательностью генералов Строгановы готовили завоевание неизвестной Сибири. Сюда входило увеличение частной армии, атаманом которой будет Ермак, разведка путей снабжения, планирование расположения станций — на удалении друг от друга на один день езды, чтобы можно было беспрепятственно добраться до наступающих войск — и создание укреплённых лагерей, основы новых поселений.

— Только когда крестьянин на новой земле соберёт свой первый урожай, земля станет принадлежать нам! — сказал мудрый Семён Строганов. — Мы хотим не проехать по Сибири, а включить её в великую Российскую империю.

Вербовщики разъехались из Орла во всех направлениях, чтобы искать служивых людей. Их нашли у киргизов: пленных литовцев и немцев, которых те притащили в Пермскую землю и которые делали в киргизских деревнях самую грязную работу. Для них призыв: "Вступайте в армию Строгановых!" стал не только освобождением от рабства, но и исполнением всех желаний. Начав новую жизнь где-то за Уралом, будучи свободным человеком на собственном участке земли, под защитой могущественных Строгановых и оставленные в покое царём Иваном в Москве, это была жизнь, которую никто другой им не мог предложить. Жизнь, о которой можно мечтать...

Но с немцами и литовцами дело доходило до конфликтов. Не то чтобы они не нравились казакам; они стали хорошими друзьями. То, что немцам не хватало конного мастерства — кто же может гарцевать лучше, чем казак? — они восполняли с помощью технических знаний. Они были лучшими пушкарями, изобрели адский снаряд — железную банку с сотнями шаров, разлетающихся в разные стороны, и рассказали о психологическом методе ведения войны: если идти в атаку с песней, то это полностью деморализует противника.

Столкновения с казаками происходили из-за девушек — разве могло быть иначе? Входит казак, указывает на одну из женщин, широко улыбается и овладевает ею. Немцы и литовцы, напротив, обращались с ними, как с дамами, говорили красивые слова, ласкали чувственные места и давали девушкам ощущение, что их не просто брали, а как будто бы любили. Скоро об этом пошли толки. "Немцы пользуются успехом у женщин, а казаков они обслуживают так, будто дают ложку сиропа".

Драки участились, и когда однажды в реке обнаружили немца с распоротым животом, Ермак приказал найти виновных. Когда их нашли, то связали и засунули в мешки.

Потом случилось то, что заставило замолчать даже самого буйного казака.

Уже два дня у берега Камы качались два плота, привязанные толстыми верёвками к деревянных колышках . Это были простые плоты из кругляка, не предназначенные для плавания по реке, потому что их стволы были слабо связаны. Любая большая волна могла разорвать их. Ермак, заказавший плоты, сказал плотникам, когда давал задание: "Я не буду на них плавать! У них другое предназначение".

Идея заключалась в том, что на плотах построили что-то вроде виселицы: бревно с поперечиной и толстой верёвкой. Мушков задумался, и когда Марина спросила его, он ответил туманно: "Я давно знаю Ермака. У него своя задумка! Он ничего не делает просто так".

Утром после приговора казачьего суда, куда входил и священник Кулаков, который сначала перекрестил обоих осуждённых, а потом плюнул на них, Ермак приказал собраться всем казакам на берегу Камы. Из Орла тоже пришло много народа: крестьяне и ремесленники, строгановские слуги, и когда появился лично Семён Строганов в сопровождении племянников Никиты и Максима, стало понятно, что на берегах Камы свершится что-то значительное.

На телеге привезли двух убийц, которые находились в очень больших мешках, с непокрытой, наголо выбритой, головой, связанные неподвижно, как два снопа. Они с ужасом смотрели на своих товарищей и на два плота, которые лениво качались на воде.

Максим Строганов подъехал к Ермаку и наклонился к нему. Его губы дрожали. В России нет ничего мелочного, когда речь шла об исполнении наказания. Тот, кто должен расстаться с жизнью, должен с ней расстаться. Никто не сочувствовал, когда кого-то вешали, обезглавливали, четвертовали, ослепляли, кастрировали, отрезали язык и уши, или привязывали к лошади и волокли по земле до смерти. Люди смотрели на всё и хвалили Бога, что сами не были на месте правонарушителя. Стать осуждённым просто — существовало тысяча и больше способов не понравится власти. Но видя то, что сейчас должно было произойти на берегу Камы, содрогнулся даже Строганов.

— Тебе нужна твёрдая рука, я это знаю, — сказал Максим Ермаку Тимофеевичу. — Но будет достаточно, если ты их просто вздёрнешь.

— Я не убиваю товарищей. — Ермак посмотрел прищуренными глазами на осуждённых. — Мы, казаки, все товарищи и братья. Но ты тоже знаешь, как в головы более чем пятисот человек втолковать одну мысль. Нет, я не убиваю товарищей.

Мушков и четверо других казаков подошли к телеге, доставившей убийц в мешках к берегу. Осуждённых схватили и поставили на ноги. Затем Мушков и его помощники начали заполнять мешки береговым песком, пока не наполнили их связанным мужчинам по шею . После этого четыре казака, стонущие под тяжестью груза, перенесли осуждённых на плоты и крепко привязали к верёвке виселицы.

— Отвязать плоты! — приказал Ермак.

Казачий поп начал громко петь, его бас разносился над толпой зрителей, застывшей в напряжённом ожидании. Казалось, что шелестит ветер, но на самом деле это было тяжёлое дыхание людей.

Верёвки сдёрнули с колышков, и плоты медленно отплыли от берега. Почти на середине реки они остановились, потому что в реку были сброшены привязанные к плотам тяжёлые камни, которые поставили плоты на якорь. Мушков крепко держался за виселицу на первом плоту и неуверенно стоял на качающемся деревянном полу, сквозь широкие расщелины которого плескала вода, и посмотрел на Ермака.

— Опускай их! — крикнул Ермак Тимофеевич, выпрямившись на стременах во весь рост. Он посмотрел на опущенные головы стоявших на берегу казаков. — Эти станут первыми! И я клянусь вам, что отправлю в реку каждого, кто не будет соблюдать порядок, который я установил! Опускай!

Заполненные песком мешки с осуждёнными медленно опустились в воду по самое горло. Казаки, ещё раз проверив крепость верёвок, перебрались в лодку, которая плыла за плотами. Последним сошёл с плота Мушков, сел в лодку и, побледнев, уставился на воду.

Оба осуждённых молчали. Они, казалось, были поражены: их не повесили, не обезглавили, им совершенно ничего не сделали. Просто наполнили мешки песком и опустили в воду. Правда, было холодно и неприятно, но несравнимо с тем ощущением, когда на твоей шее затягивается петля... Ермак, ты настоящий друг..., мы просто купаемся.

Но они ошибались. Через полчаса осуждённые поняли это. Песок пропитывался водой и разбухал, как манная каша в горячем молоке. Давление возрастало: по всему телу, от шеи до пальцев ног, началось сильное сдавливание, грудная клетка сжалась, дыхание затруднилось, влажный песок сплющил тело и давил на горло.

Через час осуждённые начали кричать. Казаки безмолвно и неподвижно стояли на берегу реки. Ермак проехал вдоль рядов, и если кто-нибудь шевелился, он спрашивал громко: "Хочешь быть следующим?"

Жители Орла потянулись, друг за другом домой. Дикие, отчаянные, воющие крики двух мужчин в реке преследовали их и звенели в ушах.

Семён и Никита Строгановы уехали, когда осуждённых опускали в воду, лишь Максим остался на берегу, думая о том, не стоит ли ему со своими людьми отправиться на лодках к плотам, чтобы положить конец этим воплям.

— Позвольте этому свершиться, молодой хозяин! — сказал Ермак, когда подъехал к Максиму после объезда своего отряда. Он догадался, о чём тот думает. — Их не надо убивать...

— Но они же сойдут с ума, — глухим голосом ответил Максим.

Ермак промолчал и поехал дальше.

Осуждённые кричали до полудня, затем их крики стали тише и, наконец, перешли в стон, которой никто больше не слышал из-за шума реки. Они были ещё живы, песок не раздавил их, но холод воды проник до костей, а солнце беспощадно жгло бритые черепа.

Немного в стороне от казаков, неподвижно стоявших на берегу, сидел Люпин, новый коновал Строгановых, и косился оттуда на дочь. Она стояла у реки в первом ряду, широко расставив ноги, в красной папахе на белокурых, растрёпанных волосах, маленький, неугомонный парень, о котором никто не знал, что скрыто под его одеждой. Рядом с ней стоял Мушков, мрачный, с бледным лицом, и Люпин подумал: "Это, должно быть, он! Из-за этого парня Мариночка уходит от меня! Хорош фрукт! Это же он перенёс осуждённых на плоты и руководил палачами. И она его любит? У неё есть ум? О чём думает девушка, когда решает, что это тот мужчина, из-за которого стоит уйти из своего безопасного мира и делать глупости? Что происходит в её сердечке?"

Люпин вздохнул, откусил кусок чёрствой колбасы и задумчиво начал жевать. Он ждал. Он не знал, видела ли его Марина, но когда Ермак отдаст приказ вернуться в казачий город, тогда, возможно, она пройдёт мимо него.

На берегу никто не двигался. Ермак единственный, кто сидел на лошади. Он ждал, что кто-нибудь попросит о пощаде для двух товарищей. Но все молчали. Только Марина сказала тихо, почти не шевеля губами, но Мушков хорошо всё понял:

— Я уйду жить в другой дом! — сказала она. — Я не смогу жить в одном доме с палачом! Не смотри на меня! Каждый взгляд — это грязь, которую ты бросаешь в меня!

— Мариночка! — простонал Мушков. — Это же приказ! Приказ нельзя не исполнить!

— Можно!

— Только не у Ермака!

— И у него!

— Я стал бы третьим человеком в мешке!

— За это я легла бы с Ермаком в кровать!

— Мариночка... — Мушков закатил глаза, как будто он вот-вот упадёт в обморок. — Что я должен был сделать? Это же убийцы!

— У тебя есть кинжал?

— Что я должен был сделать кинжалом?

— Я заколола бы их на плоту через мешок, когда осталась наедине с ними, чтобы избавить их от этого.

— Что ты такое говоришь? — пробормотал Мушков.

— Что слышишь.

Мушков засопел.
— Тебя надо бояться! — произнёс он тихо.

И Марина ответила уголком рта.
— Хорошо, что ты это понял, старый медведь!

В сильную полуденную жару Ермак приказал казакам вернуться в городок. Они поплелись, покачиваясь, как побитые собаки, группами и поодиночке. На берегу остались Ермак, поп, Мушков и несколько наблюдателей, оставленных Строгановыми, которые чувствовали себя очень неловко среди казаков.

— Когда мы заберём их назад? — спросил поп.

— Никогда. — Ермак толкнул Мушкова. — Греби туда и обрежь верёвки с камнями. Пусть они плывут по реке. Если Бог позаботится о них, если они выживут.

И вот Мушков снова поплыл к плотам, забрался на качающиеся деревянные островки и уставился на бритые головы осуждённых. Их глаза были открыты, из раскрытых ртов не исходило ни звука. Они были живы, но находились на грани безумия. У них начал разрушаться мозг...

Мушков перерезал верёвки, и плоты медленно пришли в движение, подхваченные течением реки. Мешки с осуждёнными поплыли по воде, погружаясь и поднимаясь в такт покачиваниям плотов.

Внезапно Мушков вздрогнул и крепко ухватился за край лодки. Один из осуждённых, казак Андрей Петрович, начал громко, пронзительно и безумно смеяться. Он смеялся, пока волна не захлестнула его раскрытый рот и он чуть не задохнулся.

— Так и должно быть! — сказал позже Ермак, когда Мушков, бледный и дрожащий, сошёл на берег. — Иван Матвеевич, как ты собираешься держать под контролем тысячу человек? В следующем году нас будет тысяча, это точно. И об этом утреннем событии будут ещё долго помнить!

Марина уходила с берега одна из последних. Когда она проходила мимо старика, сидящего у дороги, то не обратила на него внимания. Только когда он тихонько свистнул знаменитым свистом, известным всем в Новой Опочке, она вздрогнула. Остановившись и сдвинув папаху на затылок, она притворилась, что смеётся над стариком — озорной молодым казак, готовый поспорить с каждым. Но она произнесла тихо и осторожно:

— Отец... О Боже, ты всё видел?

— До малейших подробностей, доченька. — Люпин вытер о штаны нож, которым резал колбасу. — Ты выбрала потерявшего человеческий облик парня, должен тебе сказать!

— Ему приказал Ермак! — Марина плюнула отцу под ноги. Она сделала так, потому что в это время три казака проходили мимо них и крикнули:

— Эй, у старика есть дочь, которую он хочет тебе продать? Борис, не дай себя обмануть! Посвети ей сначала под юбку, всё ли там в наличии! — Смеясь, они пошли дальше.

— Ивану Матвеевичу самому это не понравилось, отец, — сказала она, запинаясь. — И он больше никогда этого не сделает! Я позабочусь об этом!

— Ты? — Люпин уставился на дочь. — Ты не сможешь превратить казака в нормального человека.

— Для этого потребуется время. — Она сняла папаху и ударила ею отца по морщинистому лицу, не сильно, но издалека казалось, что она с удовольствием бьёт старика. Нужно было сыграть в эту игру, потому что Ермак в это время посмотрел на них. — Как долго нужно учить медведя танцевать под скрипку? А Мушкова приручить сложнее, чем медведя! — Она снова надела папаху. — Как твои лошади, отец?

— Хорошо, хорошо! Они не болеют. — Люпин вздохнул. На сердце было тяжёло, как будто на него положили мельничный жёрнов. — Как можно любить такого человека, как этот Мушков!

— Я не знаю, отец. Это произошло неожиданно! — Она пожала плечами и когда казачья рубаха немного натянулась, отец увидел, что дочь уже превратилась в женщину — её груди чудесным образом округлились.

— Кто может объяснить, откуда появились звезды? — спросила Марина.

— Бог создал их, Мариночка.

— И тот же Бог создал любовь! Можно ли спорить с Богом?

Она пошла дальше, но прежде изобразила, что пнула старика, что для зрителей было естественно. Люпин упал на спину — он был хорошим актёром, когда это было необходимо — и остался лежать неподвижно.

"У меня очень умная дочь, — с гордостью подумал он. — У неё есть ответ на всё. Только одного она не узнает: как будет скрывать в дальнем походе в легендарную Мангазею, что она - девушка".

И его снова охватил страх.

О Мушкове можно думать, что угодно: среди мужчин он заслуживал сочувствие.

Большая конюшня, разделённая на кабины, была расширена несколькими пристройками, весёлые девушки зарабатывали хорошо, а вместе с ними и Строгановы, которые были вовлечены в оборот.

Между тем казаки тоже научились вести себя, как любовники, а не как откормленные быки, с фырканьем набрасывающиеся на корову. Некоторые из них стали поэтами и воспевали жаркие глаза Ольги, или белые бёдра Ирины — это были сокровенные слова, которые не стоит повторять, потому что они не для печати. Короче говоря, казаки получали полное удовлетворение от жизни, у них была еда и питьё, у них были послушные женские тела..., за исключением одного из них!

Мушков был единственным, кто жил, как монах. Он смотрел на Марину наполненными тоской глазами, думал об ударе кинжалом, который она нанесла ему, и не пытался во второй раз стаскивать с неё сапоги и штаны, чтобы удовлетворить свою страсть.

Когда Ермак и остальные казаки пошли к девушкам, когда поп всю свою пастырскую заботу посвятил новичкам — Строгановы постоянно заботились о молодняке и крепком пополнении — Мушков сидел угрюмый, проклиная тот день, когда узнал про Новую Опочку. Он проклинал свою судьбу: "Я - мужчина! — крикнул он однажды вечером, когда Ермак и поп, рука об руку и довольно пьяные, пошли к девушкам. — Ты знаешь, сука, что такое мужчина?"

— Раз ты говоришь, что ты один из них, то он должен выглядеть так же, как ты! — ответила Марина. Это были слова, которые выводили Мушкова из равновесия. Ему требовалось некоторое время, чтобы их обдумать, и он восхищался умом Марины.

Вот и сейчас он на мгновение задумался, потом решил, что это всё пустая болтовня, и воскликнул:

— Я сейчас лопну!

— Я хотела бы на это посмотреть!

— У тебя глаза вылезут из орбит! Чёрт, чтобы ты это увидела, мне нужно просто снять штаны.

Марина мягко улыбнулась. Она выхватила из-за пояса кинжал и положила его на плотно сжатые бёдра. — Мешающие сучки отрезают, — спокойно сказала она. — Берегись, Мушков!

— Ты бы это сделала? — пролепетал он, отступая.

— Без колебаний.

— Бедный, бедный я человек! — воскликнул Мушков, скрипя зубами. — Как долго это будет продолжаться? Я люблю тебя! Ты слышишь, я тебя люблю! Во сне я разрываю тебя на части, как две куриные ножки! Мариночка, если бы ты знала, что такое мужчина, ты не стала бы мучить меня так жестоко! — Он отошел в центр комнаты, на безопасное расстояние от кинжала. — Ты ведь тоже меня любишь!

— Да! — ответила она. Это был первый раз, когда она ясно об этом сказала. Мушков вздрогнул, провёл руками по взлохмаченным волосам и тяжело вздохнул.

— Ты..., ты это сказала, — пробормотал он. — Ты действительно любишь меня?

— Разве иначе я осталась бы с тобой?

— И что будет дальше? Мы будем только с любовью смотреть друг на друга и мечтать... Мариночка, может ли женщина такое выдержать? Я этого не знаю, я не знаю. Вы, женщины, не такие, как мы?

— Немного, но другие, Иван Матвеевич.

— Тогда иди ко мне! — Он протянул к ней руки, но кинжал, который она держала, предостерёг его сделать шаг вперёд.

— Но ты всё ещё казак! — медленно сказала Марина.

— Я никогда не стану другим! — закричал он.

— Тогда между нами ничего не будет, медвежонок, — тихо сказала она. — Тебе придётся лопнуть! Выйди и сделай это снаружи...

Мушков, громко ругаясь, выбежал из комнаты и закричал, что сейчас он возьмёт сразу пять девушек. Но снаружи, перед домом, он сел на скамейку, вытянул ноги и стал неистово долбить каблуками сапог по земле. Это не сильно помогло, но немного сняло напряжение в мозгах, тоска и отчаяние были затоптаны во взрыхлённую землю.

Глава шестая.

Трудно поверить, как быстро проходит год. Недавно ещё было лето, и можно было лежать на мягком лугу, и вот уже холодный ветер с севера выдул летнее тепло, всю неделю шёл дождь, земля размякла, дороги стали непроходимыми, а небо висело так низко, что можно было почти дотянуться до него... А потом пошёл снег, ударил мороз, Кама замёрзла, жители Орла пробивали лунки во льду и ловили рыбу. На белую землю легла глубокая тишина.

У охотников началась горячая пора — на санях, на снегоступах из плетёных ветвей и на приручённых оленях они охотились на рысь и куницу, горностая и соболя, норку и белую лисицу. Богатство потекло в дом Строгановых со всех сторон.

Казаки скучали. Прийти на Пермскую землю, чтобы дремать и время от времени заигрывать с послушными женщинами? Разве Строгановы не обещали богатую добычу в стране под названием Мангазея? Они пришли, чтобы завоевать её - или, как было сказано царём: для защиты христианства от языческого царя Кучума по другую сторону скалистых гор Урала - мечтали о золоте и драгоценных камнях, а что получили? Лишь, мягко говоря, до тошноты скучную службу, иногда кавалерийские игры, драки с мужчинами Орла из-за каких-то мелочей, и, конечно же, из-за женщин. Да, и ещё проклятая муштра Ермака, новшество, которое казаки переносили с молчаливым удивлением.

Всё началось с того, что в войске был изменён порядок. Частная армия Строгановых теперь насчитывала 840 человек, которые Ермак разделил на конные отряды, каждым отрядом командовал гетман. После них шли есаулы, потом сотники и полусотники... Старый казацкий, давно забытый за давностью лет, порядок, ожил снова. Атаманом, гетманом над всеми гетманами, был Ермак Тимофеевич, его заместителем — Иван Мушков, здесь ничего не изменилось.

Новой стала только должность ординарца Ермака, который должен передавать приказы гетманам и есаулам, всё знать, и который во время боя на самой быстрой и лучшей лошади поддерживал связь между разными подразделениями и атаманом.

Ермак назначил на эту важную должность молодого Бориса Степановича. У Мушкова чуть не выпали глаза, когда Ермак поздравил и обнял Марину.

Ей уже было больше шестнадцати лет, но ничего не указывало на то, что она развивалась, как женщина. Груди были твёрдыми и небольшими, бедра, правда, округлились, стройные ноги в казачьих сапогах торчали, как розы в вазе... Мушков стал настолько поэтичным, когда посмотрел на Марину!

Облик потерял детскую округлость и превратился в красоту упрямой, своеобразной личности, с весёлыми голубыми глазами, мягко изогнутыми губами и двумя ямочками на щеках, когда она улыбнулась. Тогда обнажались белые зубы, язык быстро, по-змеиному, облизывал губам, и Мушков снова предавался своим мечтам о том, как будет целовать эти губы. "Я прилипну к ним, как муха к клею, — думал он. — Я никогда не оторвусь от этих губ, я задохнусь от её поцелуя. Святой Андрей, моё сердце остановится, когда я смогу, наконец, обнять её..."

Когда Ермак обнял Марину, Мушков почувствовал ужас до самых кишок. "Если он не бесчувственный, то теперь заметит, что Борис — девушка, — пронзило его. — Он прижал её к груди и должен почувствовать давление её грудей! Какой мужчина не заметит этого, а тем более Ермак — настоящий мужчина!"

Но ничего не произошло. Ермак отпустил Бориса, а затем новые гетманы, есаулы и сотники собрались, чтобы также поздравить "малого", как они его называли. Какой успех! Год назад он был добычей Мушкова и каждый день получал пинки, как часть обучения, считали они. Никто не мог ездить верхом так, как Борис, который даже лошадь Ермака сделал ягнёнком.

— Ты знаешь, насколько близко ты была от смерти? — хриплым от пережитого ужаса голосом спросил Мушков, когда остался, наконец, наедине с Мариной. — Если бы Ермак узнал, что ты девушка...

— Что бы ты тогда сделал? — спросила она, упёршись руками в бока. Папаха была надета набекрень, белокурые волосы стали немного длиннее, что придавало её лицу благочестивую мягкость, перед которой Мушков мог бы опуститься на колени.

— Ничего! Что я мог бы сделать?

— Убить Ермака! — Она мягко улыбнулась. — Тебе надо всё подсказывать?

— Ты с ума сошла! — стал заикаться Мушков. — Мариночка, ты сумасшедшая. Это совершенно невозможно...

— Если любишь человека, то нет ничего невозможного.

— Ты бы умерла за меня, если бы со мной что-нибудь случилось? — спросил Мушков. Его дыхание стало напряжённым.

— Сразу же. Не раздумывая! Кто убьёт тебя, того я убью.

— Значит, ты любишь меня?

— Ты же это знаешь.

— Не знаю, — крикнул Мушков, схватившись за голову. — Я даже не могу дотронуться до тебя!

— Знаешь... — сказала Марина и отвернулась. Вскинув кокетливо голову, она пошла, покачивая бёдрами, отчего кровь ударила Мушкову в голову и в другие части тела.

— Ты постепенно станешь нормальным человеком, — бросила она через плечо. — Подумай, как нам скрывать дальше нашу любовь! Ты не можешь лечь в кровать с ординарцем Ермака! Ермак Тимофеевич тут же опустит тебя в мешке с песком в реку...

Безмолвно, с открытым ртом, как огромная лягушка, Мушков уставился на неё.

Пришла весна, шёл 1581 год, зацвели деревья, талая вода ещё стояла на полях, потому что в глубине, под размягчённым слоем земли, мороз ещё цеплялся за землю. Жители Орла ловили рыбу на Каме, а Строгановы делали ежегодный подсчёт полученного за зиму богатства...

И всё, больше ничего не происходило.

Ничего о чудесной стране Мангазеи, ничего о военном походе, ничего о богатстве для казаков. Войско, теперь уже из тысячи человек, подготовленное, хорошо обученное, дисциплинированное, после того, как Ермак четыре раза был вынужден повисеть преступников в реке, и один раз закопать казака живьём, за то, что тот убил товарища, ждало приказа.

Страшным было то, что Марина, как ординарец, должна была оглашать приговоры от имени Ермака. Каждый раз после исполнения этой ужасной обязанности она плакала и тогда на невиновного Мушкова обрушивались удары, которые он принимал молча, зная, что она должна выбить из себя всю эту боль. Кого она могла бить, кроме него? Он принадлежал ей, и её горе было также и его горем.

Потом Марина бежала в строгановский кремль, находила отца и плакала у него. Мудрый Люпин, терпеливое отцовское сердце, брал её под руку, шёл с ней в строгановскую церковь, жертвовал освящённую свечу и просил священника отпустить грехи этому молодому казаку, и благословить его .

— Это не может так продолжаться, — сказал, наконец, в мае Ермак Максиму и Никите Строгановым. Их дядя Семён, последний из рода Строгановых, которые смотрели в глаза царю Ивану Грозному, ушёл в монастырь и там умер.

Впрочем, это была традиция у Строгановых: в конце своих дней, а они всегда чувствовали их приближение, они оставляли своё богатство и жили в монастырской келье, чтобы в смирении быть ближе к Богу, когда он их призовёт. Так сделал и Аника Строганов, очень умный человек, превративший простую купеческую семью в семью государственного значения. Когда он почувствовал приближение смерти, то ушёл в монастырь близ Сольвычегодска и в монашестве принял имя Иоасаф.

— Так не может продолжаться, Ермак Тимофеевич, — ответил Никита Строганов. Он был военным руководителем семьи; Максим больше интересовался торговлей и ростом богатства. — Ты совершенно прав, но подумай: завоевание Сибири и победа над армией Кучума — это предприятие, на которое даже царь не осмеливается.

— Царь - старый болтун, — гордо воскликнул Ермак. — Пусть заботится о своих бабах, а Сибирь предоставит нам.

— Но сила нашего войска...

Ермак прервал Никиту:
— Бесстрашный человек стоит больше ста трусов! У нас тысяча человек - у Кучума есть сто тысяч воинов?

— Давай посмотрим. — Никита Строганов подошёл к широкому столу. Нарисованная на огромном пергаменте большая карта покрывала столешницу: Пермская земля со всеми её реками и холмами, горами и озёрами, поселениями и укреплениями, дорогами и болотами.

— Кое-что нас беспокоит, Ермак, — сказал Максим Строганов, до сих пор молчавший.

— Беспокоит? С тысячей казаков?

— Здесь... — Никита Строганов указал пальцем на одно место на огромной карте. — Реки Сильва и Чусовая. На их берегах расположены хорошие поселения, земля, которую мы сделали пахотной, богатые угодья для охоты на пушного зверя. Уже четыре дня там горят девять деревень! Примерно семьсот вогулов и остяков под предводительством мурзы Бегули напали и разграбили все поселения.

— Кто такой мурза Бегули? — тихо спросил Ермак.

— Местный князь, который до сих пор платил и вёл себя спокойно. И вдруг он пошёл против нас, не признает больше царя, и нападает на поселения.

— Он пришёл, как будто его позвали! — сказал Ермак и широко улыбнулся. — Никита, казаки покажут тебе , что они понимают под победой!

— Я рассчитываю на это. — Никита положил руки на карту так, что кончики пальцев указывали на Урал. — Если ты победишь, Ермак, путь в Сибирь для тебя открыт...

22 июля ярко светило солнце. Земля блестела, как отполированная, но когда по ней проедешь, то поднималось облако пыли. Огромная туча пыли поднялась в небо, когда по земле проехали на своих быстрых лошадях тысяча казаков, впереди всадники с вымпелами на пиках, за ними горнисты, а потом колышущаяся масса людей и лошадей! Казалось, будто сама земля отправилась в путь, и каждая пылинка приняла свой образ — сердце останавливается при виде столь мощной, сосредоточенной силы.

На ровной местности, похожей на степь, невысокие, узкоглазые остяки и вогулы встретились с казаками Ермака, которые не могли скрыть радости, что снова идут в бой!

Они стояли друг против друга, две маленькие армии, намеренные уничтожить друг друга.

Мурза Бегули, как и Ермак, находясь во главе своего войска, поднёс руку к глазам, чтобы лучше видеть против солнца. Он не знал, что такое казак... Для него это были обычные верховые крестьяне, которые могли защищаться, частная армия Строгановых, которую он много раз побеждал.

— Мы сомнём их! — крикнул мурза. — Вперёд!

В тот же момент Ермак, нахмурив брови, крикнул: — Для атаки рассыпаться в цепь! Горнисты, подать сигнал! — Он поднялся в стременах и поднял кулак вверх. — Борис, скачи до третьей и четвёртой сотни! Мы делаем веер! Казаки - вперёд!

Резкий крик разорвал солнечный день. Остяки и вогулы ответили звонким воем. Марина развернула лошадь и заметила в тот же момент, что Мушков потерял самообладание. От страха за Марину он, казалось, забыл всё, чему научился за долгие годы казачества. Вместо того, чтобы остаться с Ермаком, который поскакал вперёд, он повернул лошадь и последовал за Мариной.

Вокруг неё бушевала атака, развевались гривы лошадей, проносились ревущие казаки с опущенными пиками, привставшие в стремянках стрелки стреляли на полном скаку в воинов Бегули, которые неслись им навстречу.

Даже без команды, казаки развернулись в знаменитый казачий веер. Сотни скакали широко друг от друга и эшелонировано, как неистовые дьяволы на врага. Копыта били по пыльной земле, звучали горны, блестели клинки сабель и наконечники пик.

— Марина! — крикнул Мушков. Он забыл про осторожность и выкрикнул её имя. — Стой!

— Иван! — крикнула она в ответ. — Оставайся рядом!

Они поскакали вперёд, обогнали остальных и, имея самых лучших и быстрых лошадей, оказались во главе казаков, рядом с Ермаком,.

В жёлтом облаке пыли, пронзительно крича, как стая обезьян, остяки и вогулы неслись им навстречу.

— Ты не должен умереть! — крикнула Марина. — Иван, я люблю тебя!

И тут случилось то, чего в общей сутолоке никто не видел, потому что пыль окутала поле боя, и глаза смотрели только вперёд, высматривая врага, которого нужно убить...

Мушков от резкого толчка вылетел из седла, покатился по земле и застыл неподвижно, закрыв голову руками, ожидая, что сотни лошадиных ног затопчут его насмерть. Но он пережил это, получив лишь несколько ударов и вокруг него поднялась пыль, которая полностью закрыла его. Он смутно слышал, как на некотором удалении от него сошлись две армии, и как первые крики смерти пронеслись сквозь облака пыли.

Он сел, увидел, что его лошадь стоит сзади него, рядом с лошадью Марины, а сама она стояла, расставив ноги, с пистолетом в руке, в красной папахе, сдвинутой на затылок и наблюдала за сражением.

Мушков с трудом поднялся и, прихрамывая, подошёл к ней.
— Я упал с лошади... — сказал он, выплёвывая пыль. — Впервые в жизни я упал с лошади во время атаки! Я ничего не понимаю...

— Тебя столкнули! — спокойно сказала Марина. В это время вогул, прорвавшийся через казачий веер, с криком бросился на неё. Марина подняла пистолет, недолго целилась и выбила невысокого желтолицего всадника из седла. Мушков выхватил пистолет из её руки и растерянно уставился на неё.

— Столкнули? — повторил он.

— Да, я столкнула тебя с лошади! Ты должен жить — и ты жив! Я люблю мужчину, а не крест на холме. Мушков, я так счастлива, что мне это удалось...

Она встала на цыпочки и поцеловала его.

— Я погиб! — тихо сказал Мушков. — Ради всех святых — я больше не казак...

Небольшая армия мурзы Бегули, быстрые, узкоглазые остяки и вогулы, была разбита. Казаки Ермака уничтожали противника, как стаю крыс. На полном скаку они стреляли в толпу всадников, потом кололи пиками или рубили саблями - и все это с победным рёвом, с поистине дьявольским желанием убивать.

Более года казаки ржавели, делали только скучные упражнения для этого случая: на полном скаку атаковали соломенные куклы, привязанные за шею к деревянным столбам. Теперь они косили саблями низкорослых остяков, выбивая их из сёдел, как крестьяне косят зрелый хлеб; раскалывали им головы, разрубали плечи, кололи и кричали: "Сарынь, на кичку!!! Сары!!! Сары!!!" [2]

Такого натиска воины мурзы никогда не испытывали. Сопротивление поселенцев - это одно. Ожесточённые бои со Строгановской частной армией в укреплениях - это честные битвы. Но то, что произошло здесь, то, что ревело и смеялось, то, что было наполнено непреодолимым желанием к истреблению, то, в чём не было ничего человеческого, всё это не укладывалось в их сознании. Им оставалось только одно: спасаться, даже проявив трусость. Но разве это трусость убегать от казака? Разве не надо убегать от дьявола?

Армия мурзы распалась, всадники поскакали в разные стороны, прижимаясь к шеям своих низкорослых лошадей, чтобы стать незаметными, хотя это было невозможно. Казаки начали охотиться за беглецами по одному, как на вальдшнепов. Они просто рубили всадников на полном скаку.

Мушков и Марина вскочили в сёдла, стреляли и рубили саблями, когда кто-нибудь из всадников мурзы в панике хотел проскочить мимо них в широкую степь. Потом Мушков прикрыл собой Марину, чтобы она перезаряжала пистолет и стреляла с его плеча.

Каждый выстрел попадал в цель, но кавалерийский пистолет, стрелявший у самого уха, делал такой хлопок, что барабанная перепонка не выдержала. После четырёх выстрелов Мушков уже не слышал шум боя. Сражение проходило перед глазами почти без звука, как немое кино, и даже когда Марина прокричала ему на ухо: "Я люблю тебя, старичок!", он расслышал только "старичок" и подумал, что снова сделал что-то не так.

После боя Ермак скакал в поисках своего заместителя и ординарца, и нашёл их в окружении стонущих раненых и нескольких убитых противников.

— Войско осталось без руководства! — закричал он. — Что вы здесь торчите?

Мушков ничего не слышал и глупо улыбался, глядя на Ермака. Он думал, что Ермак похвалил их. Поэтому Марина громко ответила:
— Мы не прятались за кустами и и не наложили в штаны от страха, мы сражались, как и ты! — Она показала на мёртвых и раненых. — Как ты думаешь, они сами здесь улеглись?

— Мой ординарец должен быть рядом со мной! — сказал Ермак.

— Разве веер не развернулся? — ответила Марина.

— Я отдаю новые приказы, но где ординарец, который должен передавать их дальше? Борис! — Ермак подъехал к ней ближе, его тёмные глаза были холодными и беспощадными. — Ты тоже хочешь повисеть в реке, парень?

— Мушкова выбили из седла! — спокойно сказала она. — Я помог ему, а когда мы снова сели в сёдла, вы уже ушли вперёд! Оставить его, чтобы растоптали, да? Это твоя дружба, Ермак Тимофеевич?

Он с удивлением посмотрел на неё. С тех пор, как он стал казачьим атаманом, никто не осмеливался так разговаривать с ним. Одного его слова было достаточно - никаких возражений. У казаков никогда не было короля, но Ермак правил, как король.

— Пусть горнисты трубят сбор! — жёстко приказал Ермак. — Кто из воинов мурзы остался жив, пусть бежит и скажет всем, что начались новые времена. Мы творим эти новые времена, верно, Борис?

— Может быть, — сказала Марина и этим ещё раз удивила Ермака. — Новые времена требуют не только сильных, но и умных людей!

Развернув свою быструю лошадь, она и поскакала прочь. Ермак посмотрел ей вслед, затем стукнул улыбающегося Мушкова по плечу.

— Этот парень становится дерзким, — сказал Ермак. — Мы должны быть с ним внимательнее, Иван Матвеевич.

— Я ничего не слышу, брат! — ответил Мушков и улыбнулся, извиняясь. Он слышал только шум в обоих ушах, как будто опустил голову в волны Чёрного моря. Конечно, Ермак сказал что-то хорошее, потому что удар по плечу выражал только дружбу - он это знал.

— Не смейся, как идиот! — крикнул Ермак. — Как ты мог выпасть из седла?

— Да, да! — повторил Мушков, опять ничего не поняв, и продолжал улыбаться.

— Ты стал тупым? — проворчал Ермак.

— Я действительно ничего не слышу! — крикнул Мушков в ответ. Он прокричал это так громко, что Ермак отшатнулся, потому что человек, который ничего не слышит, не контролирует громкость своего голоса. — Борис стрелял у самого уха! Какие уши выдержат это?

Ермак воздержался от того, чтобы обозвать Мушкова слюнтявым идиотом, развернул лошадь и поскакал за Мариной, которая передала приказ горнистам: "Играть сбор!"

Он догнал её, когда она, посреди сутолоки из более пятидесяти лошадей атакующих казаков и убегающих вогулов, подхватила у знаменосца, поражённого стрелой и качающегося в седле, пику с вымпелом.

— Ты что, не знаешь страха, парень? — крикнул Ермак. — И убивать для тебя удовольствие, да?

— Убийство ужасно, Ермак Тимофеевич! — сказала Марина и поставила пику с вымпелом в стремя. Теперь она походила на казацкую Жанну из Орлеана..., но кто знал в России сожжённую в огне девушку из Домреми? [3] — Я сделал это, чтобы защитить Мушкова и себя! Я ненавижу войну!

— Мы сражаемся за христианство! — мрачно сказал Ермак.

— Я знаю. — Она рассмеялась в ответ и в это мгновение Ермак подумал: "Он мог бы быть девушкой! Борис слишком красив для мужчины... Неудивительно, что некоторые смотрят на него и в голове мелькают странные мысли". Ямочки на её щеках заиграли. — Нет казака, который бы стыдился лгать...

Ермак рассмеялся, крикнул: "Но! Пошла!" и поскакал за отрядом, который продолжал преследование нескольких остяков.

Победа была полная, и Строгановы были очень довольны. Они заплатили Ермаку премию в пять тысяч золотых рублей - в 1581 году это было целое состояние.

Никита и Максим Строгановы увидели, что репетиция прошла успешно, а боеспособность небольшой армии доказана. Хорошо оснащённая, она могла смело пересечь Урал и вторгнуться в легендарную землю Мангазею. Сибирь готова к покорению.

Всё, что стало известно об этой бесконечной земле - от охотников за мехами, от странствующих монахов, из воспоминаний святого Стефана, первого священника, отправившегося в одиночку в этот неизведанный край, было вновь собрано вместе. На основании этих сведений составили карты, и выяснилось, что там текли большие реки Тобол и Иртыш, тихая Тура и каменистая Тунгуска. Узнали о необозримых лесах и болотах, о немыслимом количестве бобров, соболей и лисиц. Ходили слухи о россыпях золота в реках..., там богатство должно было просто лежать в песке - и никто не брал его!

Завоевание этой земли для христианства - так звучало официальное обоснование - а на самом деле для того, чтобы собирать неисчислимое богатство для царя в Москве, для Строгановых, для Ермака и его дикой ватаги... это была задача, которую никому никогда не ставилась.

Даже старый, мудрый Семён Строганов пришёл из своего Сольвычегодского монастыря на Каму, столь важным был этот исторический момент - исполнение этого проекта. То, что царь Иван Грозный обещал Строгановым своим декретом в 1574 году - действовать по своему усмотрению при завоевании Сибири - наконец принесло свои плоды. Строгановы станут самыми богатыми людьми в мире, если сибирский поход Ермака окажется успешным.

Однажды вечером из кремля к Ермаку прибыл гонец и передал просьбу Строгановых посетить их в качестве гостя.

— Вы пойдёте со мной! — сказал Ермак Мушкову и Марине. — И пусть сотня ждёт у ворот кремля. Ещё никому не удавалось перехитрить Ермака!

В зале приёмов Строгановы накрыли огромный стол. На столе стояло вино из Франции, целиком жареная свинья, куры и подносы с овощами и фруктами. У стола, вместо слуг, прислуживали изящные блондинки из Ливонии. Небольшая капелла - исполнители на свирели, гитаре и цимбалах - сидела за большой занавеской из китайского шелка и сопровождала приём пищи тихой музыкой.

Ермак был настороже. Как затравленный зверь, сидящий в золотой клетке, он наблюдал, обдумывал каждое слово в ожидании большей ясности. Этот вечер не был лишь праздником гостеприимства, потому что Ермак хорошо знал Строгановых. И присутствие старого Семёна подсказывало ему, что сегодня должно быть принято важное решение.

Максим начал пристрелку после того, как неоднократно выпили вина из гранёных французских бокалов. В сторонке Никита пристроил закрытый гобеленом стол с картами. Семён, старая лиса, сидел за столом в одежде монаха, и, казалось, был далёким от происходящего, но это был блестящий ум, который всё определял и направлял. Он подготовил и написал договора, в которых отсутствовали лишь подписи. Всё, что Строганов делал, он всегда оформлял договорами.

— Ермак Тимофеевич, — начал Максим, — сегодня знаменательный день!

— Я уже съел много свинины, — ответил находчивый Ермак.

— Когда-нибудь ты будешь есть, как боярин!

— Боярин - это ничто! — гордо сказал Ермак. — Можно так сказать: кто живёт, как Ермак, тот живёт, как в раю!

— Правильно! — громко сказал Мушков и бросил через плечо на пол кость свиньи. Марина ударила его по голени. Он поморщился, посмотрел на неё и понял, что приличные люди так не ведут себя за столом.

— Когда мы двинемся в Сибирь? — спросила Марина своим звонким, похожим на мальчишеский, голосом.

Максим Строганов кивнул ей с улыбкой.
— Сразу же, как только закончим мы приготовления.

— Всё готово, Ермак Тимофеевич. Прежде всего, недавно мы привезли из ливонской провинции лучшее оружие.

— Немцы, ливонцы и шведы умеют воевать, — подтвердил Ермак. — Я сам провёл несколько лет в юности на севере, работал грузчиком, нанялся речным матросом. В то время на Волге было очень неспокойно.

"Тогда стрельцы царя охотились на тебя, — подумал Семён Строганов, улыбаясь. — Когда они ловили казаков, то вешали их. Разве это не то время, когда вы напали на ногайцев? Сарайшык был столицей ногайского хана, и вы её разграбили, разрушили мечети, разорили магазины, опозорили прекрасных девушек, даже выкапывали мёртвых из могил и срывали с них драгоценности. В то время люди радовались, если убивали казака... Одним чертёнком стало на земле меньше, говорили тогда! Но ты сбежал в Ливонию, Ермак Тимофеевич. Мы знаем твою историю".

— Никита подробно объяснит вам план позже, — громко сказал Семён. — Мы собираемся обсудить, что получит от нас каждый, кто пойдёт в Сибирь.

— Справедливую часть от всей добычи! — немедленно потребовал Ермак, положив кулаки на стол. И Мушков добавил громко и ясно:

— Обещания не принимаются. Мы хотим иметь договор, верно, Борис?

Марина промолчала. Ермак посмотрел на неё краем глаза, и стало понятно, что ей лучше не раскрывать рта, как самый молодой в этом кругу.

— Договора составлены. — Семён, в одеянии монаха, указал на толстую кожаную папку с золотыми замками и строгановским гербом на крышке. — Но сначала об оснащении. Я зачитаю. — Он взял лист пергамента, который протянул ему Максим, приблизил к глазам и начал:

— Для всей армии три пушки самой новой конструкции, спроектированные немецкими оружейниками. Лучшие ружья, какие только имеются. Для каждого человека: три фунта пороха и достаточно свинца. Также три пуда ржаной муки, пуд сухарей, соль, два пуда гречки и два пуда толокна.

Семён сделал паузу и посмотрел на Ермака поверх пергамента. Толокно был сокровищем для каждого воина от Урала до Адриатического моря. Толокно, это обжаренный и измельчённый овёс, который можно было печь или сварить. С толокном в сумках для запасов, русские завоевали свою гигантскую империю. И Сибирь не будет исключением...

— Этого мало, — немного подумав, сказал Ермак.

— Слишком мало! — подтвердил, как эхо, Мушков,.

— Казак ест, как три быка! — добавила Марина.

Это было не совсем вежливо, и Ермак подумал, не стоит ли этого парня прогнать. Мушков побледнел и посмотрел вверх на расписной потолок. "Святая Дева Мария, святой Стефан, она наговорит на свою шею," — подумал он в панике.

— Продолжим. — Семён Строганов снова наклонился над списком. — Для каждого человека, кроме того, ещё масло и половину свиньи.

— Ого! — воскликнул Мушков. — Это хорошо!

— А для лошадей? — спросил Ермак.

Строгановы переглянулись. Никита, наконец, встал и отодвинул гобелен в сторону. Открылся большой стол с картой.
— Мы построили лучшие лодки, какие когда-либо плавали по рекам, — сказал Никита. — Мы собрали весь опыт и сделали кое-что новое. Широкие, но лёгкие струги, в которые можно загрузить много людей и груза, но которые можно переносить без особого труда...

— Лодки? — Ермак медленно встал и упёрся в стол кулаками. — Мы должны нести лодки?

— Через Урал есть только один безопасный путь: вверх по Чусовой до водораздела на Урале. Затем вы должны взять струги на спину и перенести их на другую сторону гор, пока не доберётесь до Туры. Там вы снова садитесь в струги, плывёте по Туре до Тобола. Так вы окажетесь в середине территории сибирского царя Кучума. — Никита замолчал, но быстро добавил: — Безбожника!

— На веки вечные, аминь! — саркастически ответил Ермак. Он посмотрел на Строгановых, как на призраков. — А наши лошади? — наконец спросил он.

— До Сибири можно добраться только по рекам. Вы должны оставить лошадей здесь!

Казаку можно сказать, что солнце сталкнётся с луной, что Волга течёт на север, а не в Чёрное море, что сеют пшеницу, а собирают капусту... Он послушает и пожмёт плечами. Но сказать казаку, что он больше не сможет сесть на спину лошади, - это крушение мира.

— Без лошадей? — хрипло спросил Ермак.

— Я не могу ехать в Сибирь верхом? — произнёс, запинаясь, Мушков.

И даже Марина тихо сказала:
— Без лошадей? Это невозможно!

— Пошли! — громко сказал Ермак. — Строгановым нужны люди, которые ссут по ветру! А мы ссым против ветра и побеждаем его! Господам нужны другие люди!

— Посмотри на карту, Ермак Тимофеевич! — ответил Никита. — Если ты знаешь другой путь, скажите нам! Мы готовы всё изменить!

Ермак подошёл к большому столу. Он долго, наклонившись над схемами, изучал карту , размышлял, покусывая ногти, закрыл глаза и задумался. Ему никто не мешал...

Максим Строганов просматривал списки материалов, Никита стоял в стороне у гобелена, Семён с удовольствием пил французское вино. Мушков прикусил нижнюю губу. Он с удовольствием прикоснулся бы к Марине, потому что эти прикосновения всегда странным образом действовали на него, успокаивая возбуждённые нервы. Ночью он делал это тайком, когда Марина спала. Он осторожно клал руку на её упругую грудь, и от этого ему становилось легче. Это было замечательное, неописуемое чувство...

— Вверх по Чусовой, со стругами через Урал, а затем по Туре вниз до Тобола, это самый простой путь, — сказал Никита, потому что Ермак всё ещё молчал. — Дальше на юг горы выше, ущелья глубже, не пройти ни на лодках, ни на лошадях. Пока не будет найден хороший путь, Сибирь можно завоевать только пешком или по рекам. Людям Кучума проще. Это их земля, они её хорошо знают. Никому неизвестно, как его всадники проходят в наши края. Святой Стефан тоже пешком...

— Я не святой! — грубо оборвал его Ермак. — Мне нужны лошади, чтобы вывезти добычу! Мы должны всё на спинах тащить? Всю Сибирь на плечи взвалить? Казак без лошади...

— Там, в Мангазеи, у вас снова появятся лошади. — Семён Строганов, крехтя, встал. Его давно уже мучила подагра. — Но ты будешь достаточно мудрым, чтобы остаться на воде, Ермак Тимофеевич. Лошадь может умереть, а река течёт вечно!

— Я должен всё обдумать. — Ермак отвернулся от стола с картой. — Я не знаю, как сказать моим людям, что они не поедут в Сибирь верхом.

— Тогда я объясню это им, — сказал Никита.

— Попробуй, господин хороший. — Ермак злорадно улыбнулся. — Они разорвут тебя на части, как кусочки для супа! Казак без лошади - не человек.

Лицо Мушкова просияло.
— Ты слышала, — прошептал он Марине, стоявшей перед ним, — мы тоже люди.

— По этому поводу можно поспорить, — прошептала она в ответ. — Мы сделаем это позже, медвежонок.

Мушков вздохнул, подошёл к Ермаку и сказал довольно громко:
— Ермак Тимофеевич, я за то, чтобы вернуться на Дон, но сначала разорить Орёл. Нас обманули!

Строгановы затаили дыхание. Сейчас всё решится... Они знали, что тысяча хорошо подготовленных казаков в состоянии разорить их торговую империю.

— Никита прав, — с трудом произнёс Ермак. Ему трудно было признать ошибочность своего первоначального мнения. — Мы можем добраться до Сибири только по рекам! С нашими лошадьми мы не пройдём через горы, через Урал... Это непроходимый заслон из скал!

— Бог поможет! — смиренно сказал Семён. — Вы пойдёте в неизведанную страну с изображением Богоматери и святых на знамёнах.

— А наша добыча? — упрямо спросил Мушков.

— Всё, что вы сможете унести! — Семён Строганов молитвенно сложил руки. — Ваше оснащение, какого нет даже у царского войска, стоило нам двадцать тысяч золотых рублей! Вы самая лучшая армия в мире!

Глава седьмая.

Потребовалось две недели, чтобы люди Ермака примирились с тем, что они не поедут в Сибирь верхом. Они стояли на берегу Камы, рассматривали широкие, плоские и лёгкие струги, прекрасное сооружение немецких строителей лодок, и проклинали Строгановых. Ермак попробовал переносить струги на круглых шестах, положенных на плечи и при этом выяснилось, что лучше всего получалось, когда все, кто нёс струг, были одного роста и шли в ногу. Тогда лодка раскачивалась меньше всего. Казаки стали возмущаться, когда Ермак начал тренировать их ходить "немецким шагом".

Люпин тоже готовился к отъезду. Надо было убедить казаков, что он тоже должен идти вместе с ними. В походе, в котором не будет лошадей, коновал не нужен! Ему это удалось, когда он сказал, что может также определять болезни и лечить людей. А в каком военном походе не нужен лекарь?

Самым занятым человеком, который даже похудел, был священник Кулаков. Прилежные строгановские швеи приносили ему знамёна с изображениями святых, Богоматери и Христа. Шедевры вышивки, стежок за стежком..., над которыми пролито немало слёз Но слёзы пролиты не из-за тяжёлой работы, а из-за казаков, которые тайком пробирались в амбары и дома, и обучали швей своему искусству. За полтора года были протоптаны сотни скрытных путей, которые приводили к цели. А благословение проходило по воскресеньям...

Священник принимал готовые знамёна, пристально разглядывал их и белошвеек строгим взглядом, и, если ему очень нравилось знамя, или швея, он немедленно её благославлял. Священнику приходилось трудно, и он даже пожаловался Ермаку, что Строгановы приготовили больше вышитых знамён, чем у них мужчин, чтобы нести их.

— Одно знамя в каждую полусотню! — приказал Ермак. — Мы сражаемся во имя христианского мира, батюшка.

— О, Боже! — Поп воздел вверх руки, взлохматил бороду и покинул дом Ермака. В течение дня он не благословил ни одного знамени, сидел на берегу Камы и отдыхал. На следующий день, когда он открыл дверь церкви и семь прекрасных, юных швей с семью знамёнами благоговейно вошли в священную комнату, он поднял глаза к небу. "Господи... — сказал он. — Я знаю, что должен стать мучеником! Сделайте моё сердце и всё остальное сильным..."

У Мушкова и Марины тоже возникли некоторые трудности. Несмотря на то, что - или, как раз, потому, что он любил Марину - Мушков сказал ей вопреки здравому смыслу:
— Ты останешься здесь! Ты не пойдёшь с нами в Сибирь! Я не позволю!

И она ответила так же твердо:
— Я ординарец Ермака. Кроме того, ты ведь идёшь?

— Я же мужчина! — воскликнул Иван Матвеевич.

Он не должен был этого говорить. Она засмеялась, ямочки на щеках затанцевали, голубые глаза заблестели. Мушков понял, почему она засмеялась, и стиснул зубы.

— Ты ведь против убийства! — воскликнул он. — А мы идём туда, чтобы убивать!

— Я знаю, Мушков. Поэтому я иду с тобой. Я не хочу, чтобы тебя убили!

— Ты станешь каждый раз выбивать меня из седла?

— Если не будет другой возможности, то буду, старичок.

— И мне нельзя брать добычу?

— Ни одного истоптанного башмака, который не принадлежит тебе!

— Будь проклята эта Новая Опочка! — не выдержал Мушков и потряс кулаками.

— Слишком поздно! Вы сожгли её, и ты забрал меня. Я стала твоей добычей! — Марина рассмеялась и так изящно, и грациозно повернулась, что сердце Ивана сжалось. — Теперь ты должен таскать за собой свою добычу, Ванечка, дорогой мой! Есть болезни, которые никогда не излечиваются. Любовь - одна из них.

— Когда-нибудь я разорву тебя в кровати, — сказал он глухо. — Я буду топтать твоё тельце, как капусту при закваске! О, какая это будет радость!

— Ты будешь меня целовать и станешь нежным, как масло на летнем солнце, — сказала она и потянулась. Её груди отчётливо выделились под казачьей рубахой. Он посмотрел на выделевшиеся соски и судорожно сглотнул.

— Когда? — пролепетал Иван. — Когда, моя золотая розочка? Когда, милый мой чертёнок?

— Возможно... — она посмотрела на него, склонив голову, — когда ты придёшь ко мне из разграбленного города с пустыми руками.

И ушла, оставив его стоять.

25 августа 1581 года струги расположились у берега Камы.

Сформированная Строгановыми армия находилась в отличном настроении, несмотря на то, что ей придётся пробиваться по проклятой бурной и каменистой реке с её порогами вместо того, чтобы ехать на восток на лошадей. В ясную погоду можно было бы увидеть вдали грозный массив Урала, каменную стену, поднимающуюся в небо.

Присутствие Люпина в этой армии было незаметным. Кроме войска Ермака на берегу Чусовой собралось небольшое количество разного люда. Это были искатели приключений, охотники, строгановские чиновники, которые должны были создавать везде поселения, переводчики, которые знали причудливые языки остяков, вогулов, татар, таджиков и других азиатских народов, речные лоцманы, которые знали каждый изгиб реки и ... священники!

Они пришли в армию Ермака главным образом из Успенского монастыря, и казачий поп Кулаков задумчиво посмотрел на них. Они пришли с золотыми стягами, певчими и диаконами, как будто собрались не на завоевание дикой, неизвестной земли, а на проведение Пасхального шествия. С ними прибыл также епископ Успенский - но не для того, чтобы ехать в Сибирь, а чтобы благословить струги, храбрых воинов и плачущих женщин и девушек, и произнести речь о том, что цель этого военного похода посвящена тому, чтобы прогнать безбожного сибирского царя Кучума и принести крест язычникам. Никто не говорил о соболях, чернобурках, норках, бобрах и белках. У каждого завоевания есть определённые мотивы...

Это была смелая затея - разместить на стругах армию из тысячи человек, с оружием, тремя пушками, снаряжением и продовольствием, и, прежде всего, по полтуши свиньи на человека, предоставленных Строгановыми . Это было пятьсот целых свиней, которых невозможно было взять с собой. Строгановы знали это заранее, и поэтому их щедрое предложение с самого начала не стоило выеденного яйца.

Мушков выругался, почесал затылок и подсчитал, что для свиней понадобилось бы ещё десять лодок.

— Даже если мы их засолим и разрежем на куски, — сказала Марина, — это нам не поможет. У нас и так достаточно груза..., а нам надо ещё перенести струги через Урал!

— Мошенники! Все мошенники! — пробормотал Мушков, глядя на хрюкающее стадо свиней на берегу. Его сердце разрывалось. Некоторые казаки готовы были заколоть несколько животных, но их хватило бы на пару дней. — Ты умная девушка, Мариночка. Ты ничего не можешь придумать?

— Нет. — Она сдвинула папаху на лоб. — Разве что сегодня ночью нам скрытно ускакать на юг.

Ермак помахал ей с берега: ему, видимо, понадобился ординарец.

— Оставить Ермака? Обмануть товарищей? Никогда! — крикнул Мушков.

— Тогда ты будешь грызть ветки, как бобр... — сказала Марина и оставила Мушкова.

1 сентября струги, наконец, отчалили от берега Камы под пение тысяч мужских глоток. Епископ из Успенска благословил, его служки махали кадилами, церковные знамёна развевались на ветру, женщины громко причитали, а мужчины были рады, что эта дикая орда наконец-то исчезла. Если Бог был добрым Отцом, как о Нём говорили, то Он позволил бы им исчезнуть навсегда!

— Иди с миром! — сказал Никита Строганов, прощаясь с Ермаком, обнял его, как брата, и трижды поцеловал в щёки. Он видел ситуацию более ясно, чем казачий атаман. Для Строгановых это было огромным приключением с незначительным шансом на успех. Насколько уверенным был Ермак, настолько неуверенными были Строгановы. Они играли "ва-банк"... Строгановы часто в течение десятилетий играли по самым высоким ставкам - и всегда выигрывали!

Но на этот раз игра была со многими неизвестными. В руке был только один козырь: Ермак Тимофеевич, который не боялся даже чёрта.

Но достаточно ли этого, чтобы покорить Сибирь?

Прощание казаков с лошадьми было душераздирающим. Все лошади стояли в шеренгах по десять на берегу реки, словно готовились к параду, и каждый казак подошёл к своей лошади, обнял её и плакал. Никто никогда раньше не видел тысячу мужчин, громко всхлипывающих и теребящих бороды, когда они гладили морды лошадей и шептали нежные слова им в уши, слова, которые они не сказали бы ни одной женщине, какой бы красивой она ни была.

Ермак приказал дать сигнал к отплытию, и когда казаки сидели в стругах, а священники запели церковные песни, они снова почувствовали себя прежними бравыми парнями, и запели свои непристойные казачьи песни, заглушая песни священников. Большие весла погрузились в шумные воды реки. Когда первый струг с Ермаком отчалил, за ним последовал струг с Мушковым и Мариной..., в каждом струге было по двадцать человек и груз. Это был огромный флот, направлявшийся в сторону Урала, самое крупное вторжение в неизвестную страну в то время.

Холодный ветер дул им навстречу, хотя на небе сияло солнце, и осень только начиналась. Урал посылал им своё первое приветствие...

В первом струге рядом с Ермаком сидели речные лоцманы и священник Кулаков. Ритмичное пение тысячи глоток, которым сопровождался каждый взмах вёсел, наполняло воздух.

— Как долго мы будем плыть по этой чёртовой реке? — спросил Ермак лоцмана.

— Через четыре дня мы должны были бы достигнуть края гор. — Лоцман, старый, бородатый лодочник и рыбак, оглянулся на огромный флот. — Но мы взяли слишком много, Ермак Тимофеевич.

— Я знаю это, старик, — сказал Ермак, уставившись на шумящую воду. — Но это был единственный способ, чтобы посадить моих людей в струги. Позже, на Урале, они всё поймут. Хорошо, что нельзя вернуться...

Уехав от Строгановых, покинув свой городок, они снова стали прежними бравыми казаками. Чтобы грабить, им не нужны были лошади, а чтобы гоняться за женщинами, у них были достаточно быстрыми собственные ноги.

Однако у них не было возможности сделать это в первые три дня, когда они плыли по Чусовой. Эта река оказалась очень опасной, полной мелей и камней. Пару раз несколько лодок застревали. Люди вылезали в холодную воду и руками освобождали струги из захвата камней и песка. С наступлением темноты они разбивали на берегу лагерь, разводили костры, запах мяса и капусты тяжёлым облаком разносился над армией. Небольшие отряды отправлялись на разведку местности, наталкивались на дружелюбных местных жителей, приветствовавших незнакомцев, которые их избивали и грабили.

На четвёртый день, когда река стала узкой и более каменистой, флот достиг Уральских гор. Скалы были не такими высокими, как представлялось, мощные горы начинались южнее. Здесь, в верховьях Чусовой, было нагромождение гальки, голые, причудливой формы, горы, непроходимая, каменная пустыня, через которую нужно было перенести струги. Плавание закончилась..., отсюда начинался тяжёлый и длительный переход. Неповторимое событие, когда казаки должны завоевать землю ногами...

Ермак, Мушков, Марина, гетманы и священники склонились над картами, полученными от Строгановых. Карты были нарисованы лучшими картографами и все же были неполными, как и сведения об этой земле. Было известно только одно: здесь проходил старый сибирский путь "Серебрянка", по которому ходили монахи и охотники. Этот путь проходил по скалистым выступам, через ущелья, под нависающими скалами, мимо пропастей..., путь на север, где где-то в каменной стене находился проход в Сибирь. И нужно всё это преодолеть со стругами на плечах!

В этот вечер, когда армия Ермака оборудовала новый лагерь, а строили его почти как небольшую крепость, Мушков и Люпин встретились, когда таскали тяжёлые камни для вала. Они шли рядом, каждый держал по огромному камню на плече и стонал под тяжестью.

— Скажи-ка, старик! — прокряхтел Мушков, покосившись на Люпина. — Не ты ли отец нашего ординарца Бориса?

— Я, — ответил Люпин.

— Я так и думал! Он часто останавливается около тебя, а однажды я проследил за вами и подслушал. Ревность терзала меня. И что я услышал? Она назвала тебя отцом. А меня она называет старичком - меня, мужчину в тридцать лет... Но то, что ты её отец, успокаивает меня.

— А ты её возлюбленный, — сказал Люпин.
Можете представить, как трудно было ему произнести эти слова.

— Если бы это было так! — вздохнул Мушков, сбросил камень и отошёл в сторону. — Давай поговорим, отец. У твоей дочери между ног как будто прибиты железные пластины! Я в отчаянии!

Они сели на кучу щебня и, с трудом переводя дыхание, вытерли пот со лба.

— Мы должны держаться вместе, старик, — сказал Мушков через некоторое время. — Я люблю Мариночку, и чувствую, что что-то должно произойти, прежде, чем мы перейдём через Урал. Я боюсь, что она погибнет в Сибири.

Наступил вечер, над Уралом нависли тяжёлые облака, каменистая земля погрузилась в тусклую черноту. Чуть поодаль, там, где казаки оборудовали свой лагерь, загорелись огни костров, отблески которых отражались от камней, но здесь, где сидели Мушков и Люпин, было тихо. Их не было видно, потому что они укрылись за небольшим выступом скалы. Это было хорошее место для разговора и размышлений.

Марина заметила отсутствие Мушкова, потому что каждая команда струга сгруппировалась у своего костра. Она стала искать его, напрасно спрашивала о нём казаков, которые носили камни, но не нашла его ни в одной из групп строителей, которые по приказу Ермака сооружали каменный вал. Так было запланировано со Строгановыми: строить станции на пути в Сибирь, которые позже они могли использовать для создания поселений, мест для торговли и крепостей для защиты. Гениальный план: безопасный путь для подвоза, торговый путь через Урал. Места для жилья и убежища одновременно!

— Я люблю Мариночку, — повторил Мушков. — Нет нужды спрашивать, любит ли её отец. Тебе надо вернуться, Александр Григорьевич, и забрать её с собой. Это всё. Мы должны её спасти.

— Забрать с собой? — Люпин пожал плечами. — Ты говоришь так, будто это легко сделать! Ты смог бы это сделать, а?

— Но ты - отец.

— А ты её любишь!

— Всё действительно очень сложно. — Мушков глубоко вздохнул, вынул из кармана кусок лепёшки и поделился со стариком. Они начали, молча, жевать, из лагеря раздались грустные звуки дудок. — Её нужно оглушить. Ты отстанешь с ней, а когда она придёт в себя, мы будем уже далеко...

— Она побежит за тобой по следу, как волк. — Люпин вытер рот. — Она любит тебя. И любит сильнее, чем может любить нормальный человек! Почему? Я не знаю. Разве можно понять душу женщины?

— При этом она относится ко мне, как к вонючей собаке. — Мушков прислонился к скале и уставился в ночное небо. — Отец, что ты думаешь обо мне?

— Сказать правду? — осторожно спросил Люпин.

— Я спас жизнь Марины.

— Это было бы причиной обнять тебя! Но сколько женщин ты убил и опозорил?

— Если честно - ни одной!

— Ты лжёшь, Иван Матвеевич!

— Я не убил ни одной женщины! Разве что какая-нибудь умирала от любви?

— Любовь казака подобна смерти! — спокойно ответил Люпин.

— Я не такой, отец. Во время сражения... - разве можно не убивать, если не хочешь быть убитым? Но если я овладевал женщиной, клянусь тебе, старик, я относился к ней, как к голубке!

— Голубям тоже сворачивают головы! — смело сказал Люпин.

— Только не Мушков! Ах, Александр Григорьевич... — Иван вздохнул и откусил кусок лепёшки. — Когда я трогаю женщину, то сам стыжусь своей нежности. Все это ничто по сравнению с тем, что я чувствую, когда смотрю на Мариночку! Мы должны найти выход. Ей нельзя ехать с нами в Сибирь.

Некоторое время они поговорили ещё о своей общей заботе, не замечая, что позади них, за камнями, лежала Марина и всё слышала. Она не пошевелилась, когда они встали, взвалили на плечи большие камни и поплелись к строящемуся валу. Только когда они исчезли из вида, и темнота поглотила их, Марина встала и сделав дугу, вернулась к лагерным кострам.

Она уселась рядом с Ермаком, который ел кусок жареного мяса, и тоже отрезала себе кусок солёной свиной грудинки.

— Я думаю, что Мушков завистлив! — неожиданно сказала она.

Ермак поморщился. Никому не нравится услышать что-то плохое о своем лучшем друге.

— Почему? — спросил он. Сок жаркого капал с уголков рта.

— С тех пор, как я стал твоим ординарцем, он иногда смотрит на меня так, как будто хочет убить.

— Он никогда не сможет тебе этого простить, — засмеялся Ермак.

— Это правда? — Марина уставилась на Ермака. Её сердце внезапно забилось, и в голове застучала кровь. Ей стало не по себе...

— Он сказал это сам! "Я должен был бы бросить этого парнишку в Новой Опочке в огонь! — сказал он мне однажды. — Боже мой, как меня достали заботы о нём?" И я ответил ему: "Я знаю и вижу это, Иван. У мальчишки в три раза больше мозгов, чем у тебя, и это тебя раздражает!" И что ответил мой лучший друг: "Ха, если бы это была девушка, я бы с этим справился! Но это же чертёнок, чёрт возьми."

Ермак посмотрел на Марину и снова засмеялся жирными губами.
— Борис, он не завистливый. Рассуди сам! Ты так хорош, что однажды он может забыть, что ты юноша! Он действительно становится всё более странным. Подождём, пока не достигнем Туры или Тобола, а там найдём для него татарку и заставим заниматься с ней любовью на наших глазах! Это его вылечит...

— Наверняка, Ермак Тимофеевич!

Марина продолжала задумчиво жевать. Её хорошо задуманная женская хитрость, чтобы очернить Мушкова перед Ермаком и тем самым лишить его возможности рассмотреть варианты отца о том, чтобы отправить её назад, как оказалось, привела к противоположному результату. Если Ермак сказал, что хочет найти для Мушкова татарку, то он сделает это..., и она должна будет смотреть! Теперь не было другого выхода - ей придётся пережить это!

Впервые она почувствовала, что не желает для Мушкова никакой другой женщины, хотя сама ещё не стала его собственной. "Почему я так люблю его, почему? Обычный чурбан, обычный мужчина, обычный бабник? Почему?"

На третий день, покинув Чусовую и пройдя по старому сибирскому маршруту, эту адскую тропу, по которой, согласно легенде, могли пройти только священники, потому что могли противостоять дьяволу, они увидели перед собой реку Жеравле. Вокруг простиралась каменистая пустыня, а несколько местных жителей, которых они встретили, безвредных вогулов, казаки приветствовали тем, что ограбили и разрушили их хижины, а несколько плачущих женщин разыграли между собой в кости. Затем они оттащили их в сторону и сделали с ними то, что на казачьем языке называется "свадьба под берёзой" - поэтическое название для отвратительного дела. Затем они двинулись дальше.

Поход был трудным. Каждая команда струга несла его на своих плечах, по бесконечным скалам, через ущелья, мимо пропастей... со стоном, но ровным шагом, потому что каждое покачивание было опасным. Поэтому они тащили широкие струги через Урал часами, днями, по две смены, без жалоб, обливаясь потом. Ермак тоже тащил вместе со всеми; он был примером, который увлекал всех за собой. Пока он шёл по скалам, другие тоже должны это делать. Даже священники кряхтели, но тащили струги; Ермак не терпел никаких исключений. Кто хотел попасть в Сибирь, должен был тащить. Молились по вечером, во время отдыха, или во время передышек.

Несмотря на трудности, всё прошло хорошо. Убитых не было, потому что местные жители не сопротивлялось. Травмы, обычно синяки, ссадины или натёртые до крови ноги, по вечерам лечили лекари с помощью мазей и охлаждающих каш из растений. Здесь снова показал себя старик Люпин. Он знал хорошие средства для ухода за лошадьми, а каждый казак знал: что хорошо для лошади, полезно и для человека.

Поэтому Люпин готовил мази, которые ужасно пахли, но помогали. Он использовал всё, что было зелёным: от мха до гнилой трясины. То, что ни один из лечившихся не умер от заражения крови, свидетельствовало о крепком здоровье казаков.

Двигались медленно. Строили простые жилища и возводили новые укрепления, а когда, наконец, добрались до реки Тагил, для Ермака и его команды это было подобно чуду Моисея: перед ними лежала желанная, прекрасная, неизвестная, чрезвычайно богатая, земля обетованная!

Около тысячи человек со стругами на плечах пробились через каменный барьер Урала. На берегах Тагила они опустились на колени, и священники прошли по рядам, благословляя людей и окропляя их святой водой. Затем они пели среди развевающихся знамён с изображением Богоматери и святых, и смотрели на обширную землю, которая лежала перед ними, на каменистые пустыни, степи, болота и леса... Над ними изгибался небосвод, бездонный и бескрайний, каким он может быть только в Сибири. Небосвод, взглянув на который, можно увидеть глаза Бога...

Когда на реке Тагил началось богослужение, Мушков стоял на коленях рядом с Мариной. Она держала одну из пик со знаменем, и ветер трепал её светлые волосы, которые выросли за время похода и скручивались в маленькие кудряшки. Вечером их пришлось обрезать ножом, чтобы она выглядела юношей...

— Ну что, старенький медведь? — тихо спросила она. Они стояли на коленях, склонив головы к земле. — Ты не хотел, чтобы у меня был этот день?

— Мариночка... — пробормотал Мушков, нащупав её свободную левую руку.

— Перестань! — прошипела она. — Если Ермак увидит...

— Армия Кучума нападёт на нас. Где-нибудь там.

— Ты боишься, старичок?

— Вспомни, что рассказывали. В Мангазеи живут люди, у которых рты не голове. Они едят друг друга. Поэтому их называют самоедами. Мариночка, я не хочу, чтобы тебя съели!

— Хвала Господу! — воскликнул священник Кулаков. У него был самый громкий голос среди всех священников и, следовательно, он начал службу. — От его имени мы выведем язычников этой земли на правильный путь или уничтожим их. Давайте помолимся...

— Самоеды едят людей живьём, — прошептал Мушков. — Мариночка, возвращайся! Вместе с отцом!

— Если дело только в том, что меня съедят, то я спокойна, — сказала она тихо. — Тебя они не тронут, ты слишком плохо пахнешь!

Услышав это, Мушков, сразу после богослужения, искупался в ледяных водах Тагила, с фырканьем нырял и, дрожа от холода, выкарабкался на берег. Люпин растирал его грубой тряпкой до тех пор, пока его кожа не покраснела.

— Боже мой, что у тебя за дочь! — сказал Мушков, когда оделся. — Она могла бы даже дьявола научить исполнять хорал на арфе ангела!

Они пробыли на Тагиле три дня, отремонтировали струги, повреждённые во время перехода, построили укрепление и дом из камня - двести человек, которые были отправлены на строительство, сделали это быстро - оставили часть провизии, священника, семь охотников и трёх больных казаков. Конечно, эти три храбрых парня не хотели оставаться и, стиснув зубы, ходили, пошатываясь, чтобы показать, что смогут идти дальше, но Ермака невозможно было обмануть, и он приказал им остаться.

Первое поселение было основано по старому русскому обычаю, во главе со священником, на котором лежало бремя стоять за веру и царя здесь, в глуши, и, если необходимо, сражаться с местным населением.

— Дальше мы снова поплывём по воде, — сказал Ермак гетманам и сотникам. Он разложил Строгановские карты на сиденьях в своём струге; это был последний сбор всех казачьих командиров перед вступления на чужую землю. Все понимали, что потом такой возможности не будет. Перед ними лежали не только богатство и слава, но и войско сибирского царя Кучума, который осмелился насмешливо оскорбить царя Ивана IV. Таким сильным считал себя Кучум, таким неуязвимым, защищённым армией из несколько тысяч всадников. Что значило для него войско, состоящее из тысячи пеших казаков, в широких громоздких стругах?

— Если кто-нибудь боится - может вернуться! — твердо произнёс Ермак. — Я никого не держу!

Казаки промолчали. "Вернуться, — подумали они. — Несколько человек отважились на это при переходе через Урал, тайком, в одиночку или парами, в общей сложности двадцать человек. Ермак приказал их всех отловить и утопить в ближайшей реке - это была река Жеравле. Казак спасает свою шкуру в крайнем случае - страх перед неизвестной землёй к этому не относится!"

Струги были спущены на воду, но в этот раз без праздничных торжеств, как при отплытии от берегов Камы. Еды не хватало. То, что Строгановы давали войску, было бы достаточно, но они не могли нести всё и поэтому большую часть оставляли по пути. Казаки разбрелись на группы, чтобы найти поселения местных жителей. При этом выяснилось, что жители оставили свои деревни, амбары были пусты, а скот угнан в укрытие. Но тысяча человек хочет есть!

— Нам нужно как можно быстрее спуститься по реке до Тобола! — сказал казачий священник. — Там большие деревни Кучума. Господь накажет язычников..., а мы, в конце концов, нуждаемся в справедливом жирном грабеже!

Сплав вниз по Тагилу проходил спокойно. Иногда казаки видели на берегу несколько конных татар, которые некоторое время следовали за стругами, удивляясь их количеству , а затем исчезали в степи. При виде лошадей казаки вздыхали. Они поднимали вёсла и рассматривали быстрых, невысоких желтолицых всадников.

Лошади! О святой Стефан, у них есть лошади! Они могут сидеть в седле и скакать по земле! Ермак, разреши нам причалить и выкинуть их из сёдел! Гребущий казак - это как почерневшее солнце!

Как-то вечером, когда они расположились на берегу Тагила, недалеко от его слияния с Турой, Ермак произнёс речь.

— Не печальтесь, братья! — серьёзно сказал он. — Мы снова сядем на лошадей. Когда мы достигнем Тобола, когда покорим столицу Кучума Кашлык, у нас будут самые красивые и быстрые лошади в мире! Какая польза от ста лошадей для тысячи человек? На наших стругах мы приплывём прямо в сердце царства Кучума, и никто не может остановить нас! Это военная хитрость, которая спасает наши жизни! Не печальтесь больше о лошадях, казаки...

— Аминь! — пропел казачий священник.

Затем они снова помолились, мечтая о разграблении Кашлыка, золотого города хана Кучума.

В начале октября они плыли по Туре, широкой реке, впадающей в Тобол. Тем временем по всей территории сибирского царя скакали гонцы и призывали мужчин к оружию. Деревни и города были укреплены тройными земляными и каменными валами, ловушками, воткнутыми в землю остро заточенными деревянными кольями, десять тысяч всадников под командованием князя Маметкула были готовы остановить казаков Ермака на Тоболе. Основными силами командовал сам Кучум и держал их на Иртыше для защиты своей столицы, города Кашлыка. Местному князю района Туры Епанче было приказано остановить струги.

Это произошло неожиданно... Высокий берег Туры кишел людьми, словно там ползали муравьи, на казаков пролился дождь стрел, и пронзительные крики сопровождали их жужжание в воздухе.

— Их командир - идиот! — насмешливо сказал Ермак. Его струги плыли посреди широкой реки и стрелы редко долетали до цели. Иногда они летели так тихо, что казаки со смехом ловили их руками на излёте.

— Стрелкам приготовиться! — приказал Ермак. Приказ полетел от струга к стругу, немецкие и ливонские стрелки-наемники с ружьями прижались к бортам лодок, насыпали порох на полки и взвели курки.

— Огонь! — скомандовал Ермак.

Три ружейных залпа разорвали тишину светлого, прекрасного осеннего дня. На таком расстоянии пули редко попадали в цель, но эффект был потрясающим. Невысокие, узкоглазые мужчины на берегу Туры попадали на спину. Затем перекатились на животы, уткнулись лицом в траву и перестали двигаться. Они не понимали, что произошло. Небо было чистым, солнце светило ярко, и все же "гром небесный" упал на них. Такой гром они никогда раньше не слышали. Несколько градин упали из этого ясного неба, ударили по некоторым из их товарищей с такой силой, что они залились кровью, кричали и, катясь по траве, умирали.

Эффект поразил даже Ермака. Он не предполагал, что воины Кучума не знают ни пороха, ни свинца. Как в древние времена, они сражались исключительно стрелами и копьями, кривыми саблями и топорами.

— Сибирь уже наша, братья, — сказал Ермак гетманам и сотникам. В это время они причалили к берегу Туры, высадились и увидели вдалеке большое поселение. Это был город Чинги-Тура, нынешний город Тюмень. Татары ждали перед городом, впереди выстроились лучники, за ними всадники. Немецкие артиллеристы выгрузили из струг на берег три маленьких пушки и поставили их на позиции. — Прежде чем они привыкнут к пороху, мы пройдём по Сибири! Эта земля наша!

В это время Мушков разыскал Люпина, сидевшего в последнем струге с больными и ранеными. Марина передавала приказы Ермака о расстановки боевого порядка, который он задумал.

— Сейчас самое подходящее время, отец! — сказал Мушков. — Ты должен удержать Марину! Татары - мастера в стрельбе из лука, я знаю это по опыту. Неужели мы вместе не одолеем Мариночку?

— Ермак будет её искать.

— Ей нужно вывихнуть ногу, чтобы она больше не могла бегать!

— Варвар! — огрызнулся Люпин. — Ты хочешь искалечить мою дочь?

— А я должен стать вдовцом, даже не женившись на ней?

— А ты? — спросил Люпин. — Куда ты спрячешься? Чем вдова лучше вдовца?

— Александр Григорьевич, — почти торжественно сказал Мушков, — я позабочусь о себе. Но я хочу, наконец, наконец... — запнулся он, — снова взять добычу! Подумай, что мы сможем сделать с Мариной, или я принесу тебе дочку, замотав её в покрывало!

Рядом с Ермаком, который сидел на перевёрнутом вверх дном струге, ожидая, пока казаки займут позиции, в траве лежали три татарина, в разорванной одежде и с кровавыми полосами на теле. Их случайно обнаружили в небольшой пещере берегового откоса и вытащили оттуда, как барсуков. Переводчик как раз допрашивал их, и они нерешительно отвечали.

— Предводителя татар, этого идиота, зовут Епанча, — сказал Ермак, когда Мушков сел рядом с ним на струг.

В это время вернулась Марина, разгорячённая от бега. Немецкие артиллеристы сложили в кучу железные ядра, зарядили пушки и держали наготове пальники. Рядом с пушками горели небольшие костры для розжига фитилей.
— Против нас стоит около трёх тысяч человек.

— Мы их разгоним, Ермак, — уверенно сказал Мушков. — Они ещё не знают про наши пушки.

— Это будет важная битва! — Ермак приложил ладонь к глазам и посмотрел на татар. — Я решил освободить всех пленных, которых мы захватим, чтобы они разнесли по всей земле, что мы непобедимы. — Он резко выпрямил руку, как будто бросил копьё. — Кроме того, мы перезимуем в этом городе! Через две недели пойдёт снег, и Тура замёрзнет. Борис!

— Слушаю, Ермак! — Марина встала перед ним.

— Поднимай знамя! Мы выступаем!

Мушкова пронзил холодок.
— Позволь мне нести знамя! — воскликнул он. — Ермак Тимофеевич, я ведь твой заместитель!

Он оттолкнул Марин в сторону, она споткнулась, упала и ударилась головой о перевёрнутый струг. Немного оглушённая, она лежала и смотрела на Мушкова. Неожиданно рядом оказался Люпин, который опустился около неё на колени, притворяясь, что хочет ей помочь, но вместо этого прижал Марину к земле. Это был единственный способ удержать её, не вызывая подозрений у Ермака.

— К бою! — крикнул Мушков, поднимая знамя с изображением святой Божьей Матери и побежал вперёд. По широкому фронту развернулись знамёна сотен, громко запели священники. Потом раздался грохот пушек, и стрелки произвели первый залп. Казаки вышли из тумана от порохового дыма - впечатляющая картина, которая сильно подействовала на татар. Ещё до того, как их лучники натянули тетиву, сто из них уже лежали в траве мёртвыми.

Посреди своего войска на коленях стоял Епанча и молился.
— Аллах, — молил он, — Господь небесный, распрости свою руку над нами. Мохаммед, помоги нам...

Тем временем женщины и дети бежали из Чинги-Туры. На телегах и в салазках, которые легко скользили по степной траве, они тащили свои пожитки в безопасное место. Некоторые плыли по реке вниз к Тоболу, где стоял Маметкул со своими десятью тысячами всадников. Чужаки смогут захватить Чинги-Туру, но они никогда не придут в Кашлык! Кучум непобедим!

Они не знали, что Ермак тоже был уверен в себе.

Во время штурма все забыли о Марине и Люпине. Через несколько минут они остались у струга одни. Запасные отряды ждали у реки, священники скучились и наблюдали за битвой и за своим братом, казачьим священником, который сменил чёрный клобук священника на казачью шапку, вместо креста в руке у него внезапно оказалась сабля, и который был в первом ряду штурмующих казаков. Кулаков бежал рядом с Мушковым и кричал громче всех. Его взгляд был устремлён на купол небольшой мечети и убогий минарет. Мушков слишком хорошо знал попа, чтобы не понять этот взгляд правильно.

— Что там? — прохрипел он на бегу. — Серебряные и золотые светильники?

— И ковры с шелками, и украшенные драгоценными камнями сосуды! — пропыхтел поп. Прогремел второй залп, снова ударили пушки.

— Подумай и обо мне, отец, — воодушевлённо воскликнул Мушков.

— Будь рядом со мной, мой добрый сын! — Кулаков ускорил свой бег. — Верующий не голодает и не жаждет!

Затем на них полился дождь из стрел, раненые упали на колени, и первые мёртвые скрючились в степной траве.

Бой длился всего два часа и в конце перешёл в рукопашный. И здесь казаки также одолели низкорослых татар. Войско Ермака растеклось по старому городу, заходило в юрты и началось то, что казак называет смыслом своей жизни: грабёж.

В это время Люпин и Марина всё ещё сидели у перевёрнутого струга. К берегу приводили пленных, а запасные отряды занимались тем, что ловил бегающих вокруг татар, как затравленных кур. Их вязали парами, спина к спине, а затем валили на землю.

— Если Мушкова убьют, ты меня больше не увидишь, отец, — категорично сказала Марина. Люпин связал ей ноги тряпкой. Можно было подумать, что ординарец ранен в ногу и это была обмотана рана. Кроме того, рядом с ним находился Люпин - доказательство того, что орднарец нуждался в помощи лекаря!

— Он вернётся, Мариночка, успокойся, — сказал Люпин и, нахмурившись, посмотрел на первые столбы дыма, поднявшиеся над городом. "Безмозглые дураки, — подумал он мрачно. — Приближается зима, они нуждаются в тёплом жилье, что они делают? Они жгут юрты, в которых можно было бы пережить зиму! Если так будет продолжаться, им придётся зимовать под перевёрнутыми стругами, чтобы над головами была хоть какая-то крыша. Что за люди! Опьянённые грабежом, они потом удивляются, почему у них, несмотря на все победы, дела дрянь. Боже небесный, чем я заслужил себе такого зятя!"

— Ты удерживал меня, — злобно сказала Марина. — Ты прижал меня к земле!

— Это было необходимо, доченька. Теперь ты жива... Кто знает, что случилось бы с тобой под градом стрел! — Люпин погладил её по коротко обрезанным светлым волосам, которые Мушков снова укоротил ножом. Самый длинный кудрявый локон Иван украдкой сохранил, спрятал в кожаный мешочек и повисел на шею. Он не был суеверен, о нет, но у него была надежда, что этот золотой локон спасёт его от всех опасностей, как тот волшебный камень, о котором говорится в сказках.

— Отец имеет право делать всё, чтобы спасти свою дочь! — сказал Люпин и от умиления в его глазах появились слезы. — Разве для того я проделал весь этот путь, чтобы ты досталась татарам?

— Это всё равно, как если бы ты захотел бороться с бурей, отец. — Она выпрямилась и посмотрела на возвращающиеся группы людей. Это были раненые казаки, которые несли своих убитых товарищей. Толпу примерно в три сотни татар отвели к реке. Они были ошеломлены произошедшим, напуганы и прощались с жизнью, решив, что их, по монгольскому обычаю, обезглавят до захода солнца, .

— Помогите мне встать на ноги, — сказала Марина.

— Доченька... — взмолился Люпин. — Ты же ранена...

— Помоги мне! — громко приказала она. — Или я закричу, что Люпин, эта коварная собака, связал меня!

Люпин развязал тряпку на её ногах, и она встала. В отцовском сердце происходила борьба, и он не знал, что делать: отпустить Марину или наказать её.

— Где Мушков? — крикнула она возвращающимся казакам. — Кто-нибудь видел его? Он жив? Кто знает, где он?

Раненые пожимали плечами. Только один казак, с торчащей в плече стрелой, которую он не вытаскивал, потому что зазубрины сделали бы рваную рану и только умелый лекарь мог её вырезать, остановился и на вопрос ординарца показал большим пальцем в сторону города.

— Мушков вместе со священником штурмует мечеть! Я видел, как они отшвырнули муллу, который вышел им навстречу, как камешек.

Он показал на стрелу в плечо, посмотрел на Люпина и подошёл ближе.

— Ты можешь её вытащить, старик?

— С обезболиванием или без?

— Я что - женщина?

— Садись! — Люпин достал из-за пояса кинжал, заточил его о камень и проверял пальцем остроту лезвия. Затем сунул казаку в зубы кусок палки и кивнул ему. — Прикуси и не открывай рта!

Разорвав казаку рубаху, он потрогал стрелу и понял, что резать нужно не слишком глубоко. На какое-то время Люпин забыл о своей дочери, а когда обернулся, то увидел, как она уже бежала к горящему городу!

— Борис! — в отчаянии закричал он. — Твоя нога! Ты же ранен!

— Ермак ищет его! — сказал казак со стрелой. — Второй раз ординарца не было рядом с ним в бою.

Люпин промолчал. Он осознал опасность, в которую попала Марина, и почувствовал страх за неё. Сколько дней и недель ещё впереди, и невозможно будет всякий раз удерживать ординарца от участия в сражении.

Разрезав рану, он вырвал наконечник стрелы из плеча казака, и тот сильно сжал палку зубами.

Глава восьмая.

Мушков был доволен.

В мечети сокровища лежали горой. Золотые лампы, сосуды с маслом, украшенные драгоценными камнями, серебряные лари и ковры из шёлка. Нужно было только взять ковёр за четыре конца и вынести сокровища.

Мушков выбрал себе золотой подсвечник, серебряный ларец и кинжал с ножнами, сверкающий драгоценными камнями. К сожалению, казачий священник начал возражать, но Мушков успокоил его, просто ударив святого отца кулаком в живот.

— Хорошо! — сказал Кулаков после того, как отдышался. — Забирай кинжал! Но я предрекаю тебе: ты скоро пожертвуешь его святой церкви!

— Я вставлю его тебе в зад! — радостно воскликнул Мушков и выбежал из мечети.

Никогда не бейте священника в живот! Этого не подобает делать, потому что посвящённый человек имеет право на лучшее обращение - даже Богу не нравится такой непочтительный способ решения спора.

Поэтому Мушков посчитал наказанием небес то, что Марина нашла его до того, как он успел спрятать награбленное. Они столкнулись на углу дома. Им приходилось кричать друг другу, потому что шум грабежа был настолько сильным - из всех домов раздавался грохот разрушения - что нормальным голосом нельзя было говорить.

— Что это у тебя? — спросила Марина, указывая на куль из ковра, который Мушков перебросил через плечо.

Она была рада, что Иван жив, однако её голубые глаза опасно сверкали.

— Я должен забрать это! — ответил Мушков.

— Разверни ковёр, Мушков!

— Мариночка, я просто хотел спасти это от уничтожения!

— Положи всё на землю!

Они стояли друг против друга, высокий, широкоплечий казак и стройная девушка в мужской одежде, и смотрели друг на друга, как два голодных волка, готовых сцепиться из-за кролика...

— Мы же на войне! — в отчаянии закричал Мушков, сжимая концы ковра.

— Разворачивайся и иди назад в мечеть! — холодно приказала Марина.

— Что ты сказала?

— Возвращайся в мечеть!

— Я не был в мечети. Моя голубка, моя роза, выслушай меня...

— В этом нет смысла, Мушков, — прервала его Марина. — Я сейчас же еду к Ермаку, разорву рубаху и покажу ему, что я девушка. — Она оттолкнула его, когда он попытался схватить её, и прошла мимо. — Оставайся таким, какой ты есть! — крикнула она. — Я больше не хочу тебя видеть!

— Я уже иду в мечеть! — превозмогая себя, пробормотал Мушков. — Смотри..., я возвращаюсь. Мариночка, стой! Мой ангелочек...

В мечети они снова встретились с казачьим попом. В это время он вытащил мусульманских мулл из ниш, построил в шеренгу и с удовольствием бил по щекам, спрашивая, где ещё спрятаны церковные сокровища. При этом он кричал на них своим мощным басом, который действовал более эффективно, чем широкая ладонь.

— Мой дорогой сын... — сладким голосом сказал он Мушкову, который с кислым выражением лица расстелил перед ним ковёр с сокровищами. — Настоящий христианин жертвует для церкви самое лучшее!

Он с благодарностью обнял Мушкова и укусил его за ухо. Мушков заскрежетал от злости зубами и оттолкнул Кулакова.

Затем поп посмотрел на Марину и перекрестил её.
— Борис, — сказал он тихим голосом, — у тебя будет отличное будущее, если ты и дальше будешь думать обо мне.

К вечеру все казаки были довольны. Добыча была хорошей, город Чинги-Тура - хорошее место для зимовки. От пленных они узнали, что в окрестности есть склады с пищей и мехами. Маметкул с его десятью тысячами всадников, предположительно, не нападёт до весны, поэтому можно было отдохнуть после перехода через Урал и после того, как начнёт таять снег, со свежими силами напасть на сибирского царя Кучума, уничтожить его и покорить золотой город Кашлык.

Ворота в Сибирь, в Мангазею, во всяком случае, были распахнуты...

— Я сделал всё, что ты хотела, — сказал Мушков в этот вечер Марине. Они с Ермаком заняли дом сбежавшего князя Епанчи и сидели рядом на диване, покрытом китайским шёлком. Из соседней комнаты раздавалось хихиканье, щебечущий смех, глубокие вздохи и тихие вскрикивания. Ермак развлекался с молоденькой татаркой. Мушков ему сильно завидовал.

— Когда ты, наконец, сделаешь то, что я хочу? — хрипло спросил он.

— И что же ты хочешь, старенький медведь?

— Послушай, что делается за стеной, — вздохнул Мушков.

— Я слышу только чириканье пташек, — не задумываясь, сказала Марина. — Что в этом такого?

— Стань тоже пташкой, — пробормотал он. — Пташкой, чьё гнёздышко будет в моих объятиях...

Она внезапно наклонилась вперёд, обхватила его лицо обеими руками и поцеловала в губы. Мушков блаженно закрыл глаза, замер, а когда Марина прижалась к нему своей твёрдой грудью, то почти перестал дышать от счастья.

Минута невыразимого счастья может равняться году... Для Мушкова первый настоящий поцелуй Марины был дороже сотни благословений священника. Он подумал, что лёд вокруг её сердца, наконец-то, растаял и полез дрожащей рукой ей под рубаху, желая поласкать грудь ..., но она оттолкнула его и покачала головой.

— Не сейчас, Иванушка, — сказала она мягко, нежно, но решительно. Из соседней комнаты послышалось хихиканье татарки, хриплый голос Ермака и другие шумы, которые возбуждали у слышавших эти звуки соответствующие фантазии.

— Ты замучаешь меня до смерти! — пробормотал Мушков. — Все празднуют победу, радуются добычи, а я? Поп, мерзавец, всё забрал!

— Ты тоже хочешь быть мерзавцем?

Мушков промолчал. Марина поправила рубаху, засунув её обратно за пояс, и нахлобучила лихую красную папаху на обрезанные светлые волосы. За стеной вскрикнула маленький татарка, а Ермак взревел так, будто скакал по степи на лошади в погоне за лисицами. Мушков закатил глаза, сжал кулаки и уставился на намазанный глиной потолок. "Как можно это выдержать, — подумал он. — Если бы я её так не любил, то просто разорвал бы на ней рубаху. Одолеть её сопротивление не трудно, но это станет концом всех мыслей о будущем".

По улицам Чинги-Туры гуляли казаки и распевали песни. В это время подтянулся арьергард, состоящий из искателей приключений, монахов и строгановских чиновников, которые во время сражений держались позади, но когда опасность проходила, становились активными. Переход через Урал сильно измотал арьергард.

Они тоже тащили свои струги по скалистым уступам, через пропасти и овраги, через расщелины и бурные реки, строили небольшие каменные крепости, чтобы обеспечить, при необходимости, обратный путь. Для священников, которые привыкли поднимать лишь кадило или крест для благословения, преодоление горных перевалов было делом, не соответствующим их чину.

Кто же мог теперь обвинить их в том, что они призывали отслужить первый благодарственный молебен в завоёванном городе? Были развёрнуты церковные хоругви, собраны лучшие казачьи певцы, которые составили церковный хор, и в мусульманском святилище, занятом Кулаковым, собрались монахи, но сначала они подтвердили, что не претендуют на ценные сокровища дома Аллаха, иначе были бы побиты коренастым, воинственным батюшкой.

— Отсюда Христос пойдёт по Сибири... - сказал посланник Успенского епископа. — Снизойди Господи до язычников и наставь их на путь истинной веры.

Казаки Ермака понимали этот святой наказ по-другому. Они снизошли до запасов татар и вогулов, бродили по окрестностям, вытаскивали из укрытий меха и продукты, а где находили женщин, то, понимали епископское слово "наставить на путь истинной веры" буквально, знакомили узкоглазых женщин с новым представлением о горячих мужчинах. Это дошло до столицы и до хана Кучума.

— Мы уничтожим их! — сказал сибирский царь. — Пусть зима закончится. На Тоболе мы будем охотиться на них, как на зайцев!

Зимняя жизнь в завоёванном городе протекала скучно. Выпало много снега, потом ударил мороз. Тура застыла, во льду делались полыньи и к ним подходили косяки рыбы, которые были настолько плотными, что опустив сеть, её черпали, как из котла. Охотники ходили вниз по Туре до слияния с Тоболом и здесь встретились с войском Маметкула, который должен был запереть путь Ермаку в Мангазею. Иногда дело доходило до небольших стычек. Со стороны Урала тоже было не спокойно. Здесь образовались отряды из остяков и вогулов, которые нападали на всех, кто бродил по горным отрогам.

Ермак приказал охотиться только в сопровождении казаков. Пойманных пленных не обезглавливали, а отпускали, и весть об этом быстро разнеслась по округе.

— Мы ничего не имеем против вас! — гоаорил им Ермак после допроса, когда пленные уже прощались с жизнью, и ждали палача. — Вы для нас дорогие братья! Мы хотим прогнать Кучума, этого безбожного тирана, который сам живёт в золотых палатах, а к вам относится, как к крысам! Под нашим царём Иваном вы все станете свободными крестьянами! Целуйте крест и идите с миром...

Редко кто мог лгать так бесстыдно. Подданные Кучума сохраняли свои жизни, позволив себя крестить. Они становились длинными рядами перед священниками, восхищаясь их великолепными одеждами, и слушали с изумлением церковное песнопение. Они растерянно смотрели на распятия с обнажённым мужчиной, прибитом к кресту; переводчики рассказали им об Иисусе, убитом из-за любви к людям..., что они посчитали полной глупостью, потому что, прежде чем позволить себя убить, нужно защищаться и это для них было естественно... Однако они делали вид, что поверили в это событие, а затем принимали крещение и благословение.

Но потом их ждал сюрприз: новая церковь, новые священники, требовали от них десятую часть от того, что они имели. Так что верить в человека на кресте было довольно накладно, и это не изменилось по сей день.

Но за это они остались живыми, показали казакам богатые охотничьи угодья и сделали им лёгкие, быстрые, плетёные из лозы сани, на которых можно было скользить по снегу и льду со скоростью чернобурой лисицы.

Разрушенный наполовину город Чинги-Тура был восстановлен. Более тысячи человек хотели жить в тепле, а когда с востока завыли метели, когда из тундры и тайги пришёл холод, который пробирал до костей, когда земля стала непроходимой и даже остяки прекратили охоту и, как сурки, укрылись в своих хижинах, занесённых снегом..., для казаков наступили тяжёлые времена.

Люпин сделал искусный трюк и пристроился на службу к казачьему попу . Это был единственный способ быть рядом с Мариной, потому что большой дом князя Епанчи находился недалеко от мечети, а Ермак, Мушков и поп были приятелями или, точнее сказать, своего рода казачьим генеральным штабом. Они втроём обсуждали, как пережить суровую зиму, и, поскольку ординарец всегда присутствовал при этом, Люпин мог часто видеть дочь, и иногда поговорить с ней.

У Люпина был, как мы знаем, громкий голос. Кроме того, он умел великолепно свистеть с помощью губ и пальцев, что в своё время способствовало тому, что он стал старостой Новой Опочки. Не удивляйтесь..., многие люди, с гораздо меньшими способностями, занимают более важные должности! Для Люпина это было настоящим сокровищем: он явился к попу и поклонился ему прямо перед вновь возведённым иконостасом. Это были иконы, украденные священником, но теперь оказалось, что все они действительно собраны лишь для восхваления Господа. Первый иконостас в Сибири вызывал глубочайшее почтение у всех верующих.

— У меня нет лошадей, коновал! — сказал поп, который знал Люпина, как конского лекаря у Строгановых. — И я не болен.

— Слава Богу! — ответил Люпин, затем поднял руки вверх, откинул голову назад, открыл рот и запел "Господи, помилуй!" так громко, что у попа задрожала борода. Для убедительности Люпин исполнил ещё пасхальную песню, прогремев: "Христос воскрес! Воистину воскрес!" и завершил своё выступление благодарственной молитвой, которая была слышна даже на улице.

Кулаков уставился на Люпина, потеребил пятернёй бороду, а затем спросил:
— Чёрт, у тебя три лёгких?

— Четыре, святой отец, — без смущения ответил Люпин. — Вот смотри. — Он засунул два пальца в рот и свистнул так, что поп чуть не оглох. Затем Люпин вытянул губы и засвистел песню о чёрном дрозде, сидящем на вишне и утешающем своей песней влюблённую девушку. Каждый донской казак знает эту песню, и у попа, как с радостью заметил Люпин, от тоски по родине на глазах выступили слезы. Дон! Ярко выкрашенная церковь деревни Благодарной, весёлые тамошние женщины, которые приходили на исповедь в маленькую заднюю комнатку... Как это всё далеко! Удастся ли увидеть это когда-нибудь снова?

Чёрный дрозд на вишне...

— Чего ты хочешь, Александр Григорьевич? — с грустью спросил поп. — Особое благословение?

— Я хотел бы стать церковным служкой, святой отец, — сказал Люпин, смиренно опустив голову. — Кантором - запевалой хора, и твоим помощником. Я умею не только петь и свистеть, лечить болезни и ухаживать за лошадьми. А зима будет долгой...

— Ты верующий, не так ли? — осторожно спросил священник. Люпин услышал тревожную нотку в его голосе и почтительно улыбнулся.

— Есть время для молитвы и время для человеческих слабостей, святой отец.

— Это умные слова, Александр Григорьевич. — Поп так сильно хлопнул Люпина по плечу, что тот опустился на колени, и чуть не задыхался. — А умный человек всегда нужен церкви.

Так Люпин стал помощником казачьего священника. Это была нелёгкая работа, как можно было бы себе представить, и заключалась она в том, чтобы чистить церковную утварь, содержать в порядке одежду попа, протирать от пыли иконы, мыть в мечете, которая была переименована в церковь, полы, потому что каждый казак, входя в церковь, отряхивал подошвы сапог... Всё это Люпин делал между прочим. Его первоочередная задача заключалась в том, чтобы отыскивать для попа женщин особого сорта: стройных, гибких, белокожих татарок, с тонкой талией, но с выпуклой грудью, пахнущих розовым маслом, а не прогорклый жиром, как большинство вогульских женщин.

Казаки относились к этому безразлично, потому что любили не носом, но Кулаков был эстетом, и его требования в женской красоте были высокими. Это началось с того, что казаки всегда отдавали ему по воскресеньям лучшую часть своей пищи; яйца, мясо, пироги, сыр и молоко - всё, что благотворно влияет на кости.

Кроме того, поп сразу огласил знаменитое распоряжение о пожертвовании десятины в пользу церкви по всем окрестностям Чинги-Туры и каждую неделю отправлял за ней на санях своих сборщиков.

Другие сани, управляемые Люпиным, накрытые толстым мехом, постоянно разъезжали по округе в поисках подходящих татарок. Когда он находил девушку, которая подходила под вкус Кулакова, то сажал её в сани, укутывал в мех, и привозил в церковь тёплую и, в известной мере, подготовленную.

— Ты - хороший человек! — похвалил священник Люпина и подарил ему монгольский кованый браслет из серебра, украшенный незнакомыми разноцветными камнями. — Если ты будешь и дальше так служить, я пожалую тебя в диаконы. У меня доброе сердце, брат.

Так у Люпина появилась возможность видеть свою дочь каждый день и иногда даже поговорить с ней: рядом с церковью, в церковном саду или в доме князя Епанчи.

— Это ужасная работа, — пожаловался как-то ей Люпин. Он сидел с Мариной в доме Епанчи около каменной печи, от которой шёл жар. — Я ловлю татарок, как другие ловят лисиц и соболей. Какой позор для нашей семьи! Мы всегда были честными людьми, богобоязненными, бедными - но честными..., а что я теперь делаю? Таскаю женщин в постель этому бесстыдному священнику, который оскорбляет Бога по сто раз на день! Иногда мне хочется заплакать, Мариночка.

Они обнялись, отдавшись блаженному чувству быть вместе в этом чуждом, враждебном мире и иметь возможность поговорить, несмотря на риск для жизни. Любовь к Мушкову была для Марины каким-то чудом, но она также была счастлива оттого, что могла сидеть с отцом у горячей печи и знать, что не одинока в своём доверии тому смелому мужчине, которого хотела приручить...

Снежная зима и сильный мороз, покрытые толстым льдом реки и непроходимые леса, в которых мороз иногда раскалывал с громким треском промёрзшие стволы деревьев... - такая зима для любого казака, даже если он живёт в тёплом доме и может согревать зад у горячей печки, ужасна. Скука побуждала к дракам. Мужчины ссорились из-за обмана в игре, дрались из-за некоторых женщин, которыми можно было овладеть... Тысяча буйных парней в безжизненном городе, приговорённых в течение нескольких месяцев к совместной жизни в ограниченном пространстве - это была проблема, над решением которой тщетно размышлял Ермак Тимофеевич.

В Орле всё было иначе. Там был собственный казачий городок, большой каменный дом с почти двумя сотнями девушек, иногда в городке устраивались танцы, были магазины, можно было охотиться в Пермской земле, была возможность заниматься муштрой.

А до этого на Дону? Братья, перестаньте вспоминать о Доне или Волге, о Донце или Каспийском море, о южных степях и о чудесных девушках - ногайках! Со слезами на глазах хочется выть по-волчьи от тоски по родине.

В следующие три недели Ермак, Мушков и Марина проводили разведку окрестности Чинги-Туры. В больших санях, запряжённых тремя оленями и управляемых остяком, они ездили в тихую погоду по заснеженной безлюдной местности вниз по Туре до Тобола, цели похода в следующую весну. Планировалось по Тоболу достичь реки Иртыш и уничтожить золотой город Кучума Кашлык.

Люпин сильно переживал, когда узнал о таких поездках. Они были опасными, потому что можно было встретиться с всадниками Маметкула. Его дозорные уже три раза стреляли из луков своими бесшумными стрелами в казаков, которые отважились уйти слишком далеко. Поэтому Ермак запретил казакам "искать" крестьян группами менее, чем в пятьдесят человек и с пятью вооружёнными стрелками. Пятьдесят человек, однако, должны иметь пятьдесят лошадей или, по меньшей мере, десять саней, а это было невозможно. Поэтому казаки оставались в городе и продолжали драться друг с другом, за что их наказывали карцером или, в худшем случае, облили водой, и на час оставляли на трескучем морозе.

Большинство из них выдерживали такое охлаждение с трудом..., и тогда на помощь приходили Люпин и другие лекари. Они ампутировали отмороженные пальцы ног и рук, два раза отрезали уши, и то, что эти казаки выжили, свидетельствовало о прямо-таки невероятной выносливости их пациентов.

Один раз эти санные поездки Ермака, в которых его сопровождали только двое саней с немецкими и ливонскими стрелками, чуть не закончились у Тобола, в десяти вёрстах ниже Чинги-Туры.

Это случилось в ясный, солнечный, но морозный день. Снег блестел, небо было синевато-голубым и таким ярким в лучах холодного солнца, что Ермак и Мушков повязали на глаза полоски грубой льняной ткани, сквозь которую можно было немного видеть и приглушить яркий солнечный свет. Марина зарылась в шкуры и натянула меховую шапку на лицо. Олени бежали рысью по затвердевшему от мороза снегу, который раскалывался под копытами при каждом шаге, а полозья саней скрежетали по нему так, словно земля кричала, как существо, которое резали по живому телу...

Ни Ермак, ни Мушков не заметили, как кучер-остяк неожиданно, одним махом, спрыгнул в снег, несколько раз перевернулся и остался лежать неподвижно. Олени, почувствовав слабину поводьев, удивлённо подняли головы, и, фыркая, галопом понеслись по ровной замёрзшей земле. Следовавшие за ними стрелки отстали. Они кричали вслед удаляющимся саням, но Ермак, Мушков и Марина, завёрнутые в меха, ничего не слышали. Они только удивились, что олени в упряжке помчались так быстро, что сани как будто полетели.

— Прекрасный день! — крикнул Ермак в ухо Мушкову, когда тот поднял голову. — Чудное солнце!

— Как быстро бегут олени! — крикнул в ответ Мушков. — Это доставляет нашу кучеру радость!

Но он ошибался. После того, как мимо проехали двое саней со стрелками, остяк поднялся, приложил руки к глазам, прикрываясь от солнца, и внимательно посмотрел вдаль. На безукоризненной белизне окружающего ландшафта вдали виднелась большая чёрная точка.

Теперь точка расплылась и превратилась в несколько маленьких точек, которые быстро увеличивались и принимали очертания.

Это были всадники в толстых, стёганых меховых одеждах и меховых остроконечных шапках; луки, стрелы и копья лежали перед ними на шее лошадей: они были в ледяных сосульках, но внутренне пылали ненавистью и жаждой уничтожения.

И как раз на этих всадников неслись неуправляемые сани Ермака.

Случилось то, чего Люпин боялся больше всего и молил Бога, чтобы этого не произошло... Но Бог - разве можно обижаться на его? - не слышал молитв из церкви такого священника, как Кулаков.

За спиной Ермака немецкие и ливонские стрелки начали стрелять из ружей. Но это было бессмысленно, потому что их сани качались и подпрыгивали, и им приходилось за что-нибудь держаться, а олени, которые до этого спокойно шли рысью за передними санями, быстро перешли на галоп.

— Эти идиоты стреляют! — прокричал Мушков в ухо Ермака. — Здесь же нет лисиц!

Они откинули от себя меха, сорвали с глаз повязки и прищурились от яркого солнца и сверкающего снега. Их олени, вытянув вперёд рогатые головы, барабанили по замерзшей земле тонкими ногами.

— Кучер! — внезапно крикнул Мушков, тряхнув Ермака за плечо. — Ермак Тимофеевич, нашего остяка нет! Он, должно быть, упал с саней! Оленями никто не правит!

— Татары! — раздался за ними звонкий голос Марины. Она уже сидела на шкурах и смотрела на линию всадников, скачущих им навстречу. — Впереди татары! Это ловушка, Ермак!

Сзади снова раздались выстрелы, видимо больше для того, чтобы придать себе смелости или напугать татар "громом небесным", потому что попасть в цель с такого большого расстояния было невозможно. Теперь Ермак и Мушков также увидели вытянутую линию всадников, которые образовали полукруг, в который неизбежно должны были бы въехать сани.

— Остановите оленей! — крикнул Ермак. Он сбросил шкуры, попытался достать кожаные поводья, но ему это не удаллось. Когда олени, сильно напуганные выстрелами, дёрнули головами, поводья упали с саней и тащились теперь по земле.

— Надо остановить сани! — крикнул Ермак. — Мушков, надо остановить оленей!

— Я не могу остановить их свистом! — крикнул Мушков и обернулся. Позади него Марина сидела на кучу шкур, крепко вцепившись в край саней. — Прыгайте! — крикнул Мушков. — Ермак, нам нужно спрыгнуть...

— Татары затопчут нас! — закричал в ответ Ермак.

Он пополз вперёд, перегнулся через высокий изогнутый край полозьев, но не смог дотянуться до волочащихся поводьев. Они уже слышали торжествующие крики татар, сани с пятью вооружёнными стрелками теперь мчались с такой же скоростью, что и сани Ермака, но стрелки беспомощно лежали на шкурах, крепко вцепившись в края саней и, казалось, произносили последние молитвы.

— Я прыгну на оленя! — крикнул Мушков. Страх за Марину заставил его забыть о риске. Он подполз к тому месту, где до этого сидел остяк и пригнулся, оценивая расстояние до спины оленя.

Но он не успел прыгнуть. Рядом с ним оказалась Марина, без шубы и шапки, в одной рубахе.

Ермак закричал:
— Мушков! Держи этого идиота! Он не сможет! — но Мушков не успел. Получив удар кулаком в нос, что заставило его на мгновение растеряться..., он увидел, как Марина прыгнула. Она пролетела по искристому от солнца, холодному воздуху, вытянув вперёд руки и растопырив ноги в сапогах.

— Боже мой! — вырвалось у Мушкова. На глазах появились слёзы, которые сразу превратились в маленькие кристаллики льда.

Марина попала точно на спину среднего оленя, крепко ухватилась за шерсть на шее животного, упёрлась ногами в его бока и сидела на упряжке из кожаных ремней так же уверенно, как в седле лошади.

Олень вскинул голову, издал глухой, трубный звук и на полном скаку выгнул спину. Но это ему не помогло. Марина ударила его каблуками сапог в бока, затем наклонилась вперёд, обеими руками дотянулась до широких раскидистых рогов, ухватилась за концевые отростки и дёрнула голову животного назад.

Это была неравная борьба девушки с взрослым оленем. Мускулы на шеи животного напряглись, он снова заревел, изо рта вырвался густой пар горячего дыхания, который в холодном воздухе сразу превратился в облако тумана.

— Иван! — пронзительно крикнула Марина. — Иван, помоги мне!

Она тянула оленя за рога, пытаясь преодолеть сопротивление мышц шеи животного и повернуть голову назад. Поводья были бесполезны, потому что олени на них не реагировали и бежали по снегу навстречу татарам, которые поднялись в сёдлах, натянули луки со стрелами и выставили вперёд копья.

— Иван! Я не могу остановить его! — снова закричала Марина. — Иван!

От страха за Марину у Ивана МатвеевичаМушкова появилось что-то вроде крыльев. Так, во всяком случае, он позже утверждал, потому что было ясно, что без крыльев такой крупный человек никогда не смог бы допрыгнуть до спины оленя.

Он оттолкнулся, почти одновременно с Ермаком, который тоже попытался прыгнуть. Два тела взлетели в воздух, и, когда Мушков приземлился рядом с Мариной на спину левого оленя, Ермак промахнулся и упал на твёрдую, промёрзшую землю. Наполовину оглушённый, он остался лежать и сани со стрелками, осыпав его снегом и кусками льда, пронеслись в сантиметре от его головы, чуть не размозжив её.

Мушков схватил оленя за рога и с криком: "Хой! Хой!", рывком повернул голову животного назад. Олень сопротивлялся.

Облако пара окутало Мушкова, животное тянуло голову вперёд, но Мушков стиснул зубы и держался её железной хваткой.

— Стой, скотина! — закричал он. — Я оторву тебе голову, тварь! Стой! Стой! Ты ещё не знаешь Мушкова!

Олень заревел, замедлил бег, а вместе с ним и другие олени, и остановился. Другой олень тоже остановился, и Марина теперь смогла легко повернуть его голову, потянув за рога. Рядом с ними остановились сани со стрелками. Всё было окутано облаком пара, исходившего от оленей.

Ермак всё ещё лежал на снегу. Он ударился головой. Несколько раз он пытался подняться, но удар был настолько сильным, что он снова падал на землю.

Татары яростно кричали. Их изогнутая дуга продолжала замыкаться, и они стремительно неслись к двум саням, выпуская град стрел.

— Мариночка ... — пролепетал Мушков. Он сидел, весь потный, на олене, и смотрел на Марину глазами, в которых всё ещё блестели слёзы, которые превращались в ледяные шарики. Пот на лице тоже мгновенно замерзал и лежал беловатым слоем.

— Не будь старухой, у которой сбежал суп! — крикнула она ему. — Лучше возьми оружие! Я удержу оленей!

— Мариночка, спрячься... — с трудом произнёс он.

— Иди! — резко крикнула она в ответ.

Рядом раздались выстрелы немцев и ливонцев. Они укрылись от стрел за толстым мехом и теперь могли стрелять прицельно. Первые татары упали с лошадей, и снег под ними обагрился кровью.

Олени снова забеспокоились. Марина спрыгнула с оленя, встала между животными и дёрнула их за намордник, опустив головы вниз. Мушков просто свалился в снег, попытался схватить Марину за сапог и уронить на землю. Она ударила его ногой в лоб, Мушков выругался и отпустил сапог.

— Оставь меня! — закричала она. — Помоги Ермаку!

— Татары убьют тебя! — крикнул Мушков, вставая. Он побежал к саням, схватил несколько шкур, вернулся к Марине и набросил их на её дрожащее от мороза тело.

Затем он бросился назад, схватил свой пистолет и кинжал, и побежал к Ермаку, который стоял в снегу на коленях и, опустив голову, неподвижно смотрел перед собой. Иван прикрыл своего друга телом, поднял пистолет и выстрелил во всадника, мчавшегося на него.

Немцы и ливонцы стреляли спокойно, как их этому учили. Стрелы им не мешали, а всадники Маметкула с копьями не могли приблизиться к ним.

Марина стояла между оленями, защищённая их телами и наброшенным мехом, и крепко держала головы животных. Теперь они стояли спокойно, смотрели на суматоху лошадей и всадников, шевелили ушами и прислушивались к шуму, выдыхая облака пара.

Татары увидели, что нападение потерпело неудачу, потому что половина их всадников истекала кровью, лёжа на снегу. Они ещё раз издали свой боевой клич, повернули лошадей и поскакали прочь.

Снег, солнце и блеск безоблачного неба быстро скрыли всадников. Лошадей убитых собратьев они взяли с собой, а мёртвых и раненых оставили лежать на снегу. Четверо раненых татар отползали по замёрзшей земле, безропотно, безмолвно, отдавшись судьбе, как её понимают лишь азиаты.

Двое ливонцев вылезли из саней, подошли к ним и выстрелили в голову. Это было гуманнее, чем оставить их умирать на снегу и лучше, чем лечить в Чинги-Туре, а потом повесить. Надо знать Ермака... Он никогда не забудет это нападение, эту подлую ловушку!

Пока стрелки осматривали мёртвых, стаскивали с пальцев кольца и забирали себе, как казаки, а они уже так называли и вели себя так же, Ермак, поддерживаемый Мушковым, доковылял до саней.

Он качался, казалось, что он не может удержать равновесие от сотрясения мозга, которое получил, когда свалился на замерзшую землю. Возможно, это объясняет некоторые последующие поступки Ермака, который был разбойником, но никогда не был извергом.

— У них золотые кольца! — воскликнул один из ливонцев, стягивая кольцо с татарина. — Толстые, золотые кольца!

Мушков вздохнул, думая о Марине, которая всё ещё стояла между оленей и завидовал остальным, которым никто не запрещал грабить.

Это был почти исторический момент, когда растроганный Ермак обнял Марину и трижды поцеловал её.
— С сегодняшнего дня ты мой брат, Борис! — сказал он. Мушков закашлялся, потому что подумал о грудях Марины, которые Ермак должен был бы почувствовать... Но у него было слишком торжественное настроение, чтобы обратить на это внимание. — Мы спасены благодаря твоей храбрости. Иван Матвеевич, когда ты привёл Бориса из горящей деревни, то совершил самый лучший поступок в своей чёртовой жизни.

— Я тоже так считаю! — воскликнул Мушков и хотел поцеловать Марину, на этот раз с одобрения Ермака. Но она грубо оттолкнула его, выразительно посмотрев голубыми глазами. — Это было здорово! Но я его не перевариваю! — Он снова попытался схватить Марину за голову, но она ударила его по рукам.

— Он меня ненавидит, Ермак... — сказал он. — Возможно, я недостаточно его колотил. Такой парнишка, как он, умнеет только через синяки.

— Возвращаемся. — Ермак посмотрел на сверкающий снег. — Кто принесёт мне голову кучера, тот получит десять рублей! — Он подошёл к саням и взял в руки поводья. — Кто-нибудь знает, как править оленями?

— Я сяду на среднего оленя и поскачу на нём! — сказала Марина. —Я думаю, что знаю, как это делать.

— Я сделаю это! — возразил Мушков. — Ермак Тимофеевич, парнишка сильно замёрз. Он не выдержит скачки и превратится в кусок льда, пока мы вернёмся! Его надо закутать в мех и согреть! Какая польза от замороженного парня, Ермак?

— Я поскачу! — настояла Марина и взобралась на спину оленя. — Мушков для этого не подходит! И вообще, пусть закроет рот, иначе кишки простудит!

Ермак громко рассмеялся. Он достал из саней самый пушистый мех и набросил его на плечи Марины. Мушков обошёл вокруг оленя, глядя на Марину умоляющими глазами, размышляя при этом, чем же так рассердил её.

Ничего не понимая, он сел в сани рядом с Ермаком и смотрел на Марину, которая звонким голосом подала команду к отъезду. Олени взялись за дело и сани с хрустом заскользили по затвердевшему снегу.

Сани со стрелками последовали за ними. Мужчины смеялись, показывая друг другу добычу, и крикнули Марине:
— Ты получишь свою долю! И можешь выбрать всё, что тебе понравится! Одежду из чернобурки, кольца, браслеты, кинжалы с отделкой, шапки из соболя...

— Отлично! — крикнул в ответ Мушков. Злорадство овладело им. "Теперь она должна будет взять часть добычи, — подумал он, потирая руки. — Если она откажется, то её не только посчитают идиотом, но она ещё и обидит остальных. Ха-ха, у тебя будет добыча, моя милая птичка! Как ты выпутаешься из этого?"

— И не забудьте про меня! — радостно продолжил Мушков. — Кто свернул оленю шею, а? — И своим могучим голосом затянул песню о золотом соловье, которого казак отобрал у китайского императора.

Марина обернулась не какое-то мгновение. Иван встретил её взгляд, как выстрел из мушкета. Прекратив петь, он приготовился провести ночь рядом с тёплой печкой.

Нельзя сказать, что Мушков был трусом. Нет, он был одним из самых смелых казаков Ермака. Но когда они увидели в лучах вечернего солнца Чинги-Туру и встретили первых патрулей, он решил больше не встречаться с Мариной.

Сразу после того, как они остановились перед домом князя Епанчи, он направился в мечеть, которая теперь служила церковью, где Люпин набросился на него, обругал и упрекнул за опасность, в которую попала его дочь. Как всегда, священник был обо всём осведомлён, и теперь встал на пути немцев и ливонцев, чтобы забрать во имя Христа часть добычи для церкви.

— Могу я остаться у тебя? — устало спросил Мушков Люпина, садясь на стул за иконостасом.

— Почему ты не останешься с Мариночкой? — поинтересовался Люпин. — Где она? Почему не приходит? Она ранена? О, чёрт! Я не позволю ей больше ездить с вами! Никогда больше! Я брошусь под сани!

— Она выбирает себе добычу, — сказал Мушков и засопел.

— Что она делает? — запинаясь, спросил Люпин.

— Она получает свою долю. Мы ограбили убитых, отец. Зачем им золотые кольца и браслеты? — Он посмотрел на дверь, не войдёт ли кто, и упёрся ногами в пол. — Я останусь здесь, и никто не может прогнать меня! Мне нужна защита церкви!

Через некоторое время вернулся священник. Ему было трудно убедить немцев в том, что истинная вера в первую очередь предполагает пожертвование.
— Ага! — воскликнул он при виде Мушкова. — Мушков! Что ты пожертвуешь?

— Ничего! Меня обделили.

— Не ври! — рассердился поп. — Мушков всегда что-нибудь присвоит!

— Мушков! Где он теперь, батюшка? — Иван закрыл глаза, затем вздрогнул, услышав голос Марины перед иконостасом.

— Святой отец! — позвала она.

— Это парнишка! — сказал довольно священник. — Он молодец и приносит церкви то, что ей нравится.

Пока священник и Люпин выходили из-за алтаря, Мушков подсмотрел в щель иконостаса. Марина получила свою долю и положила всё на ступени алтаря. Два браслета, украшенные жемчугом, кинжал в золотых ножнах и с красивым орнаментом...

— Сын мой, — растроганно произнёс поп, — я благословляю тебя!

Люпин заплакал от счастья, сделал Марине за спиной священника знаки и сложил молитвенно руки.

— Это моя доля. — Марина указала на красивый кинжал. — А это... — она указала на украшенные жемчугом браслеты, — это пожертвование Мушкова во спасение души.

— Аллилуйя! — воскликнул Кулаков.

Иван отпрянул назад и от потрясения закрыл глаза. "Я женюсь на ней и буду жить как крестьянин, — подумал он. — Казак не может выдержать такого!"

— Где Мушков? — услышал он звонкий голос Марины. — За иконостасом? Приведи его, батюшка! Он нужен мне для одного дела.

Вздохнув, Мушков встал и вышел из-за иконостаса. Священник рассматривал браслеты и щёлкал языком.

— Пойдём со мной! — сказала Марина и потянула Мушкова за безвольную руку через дверной проём церкви. Люпин шёл рядом с ними и говорил, что он счастлив оттого, что ничего плохого не произошло..., но они, кажется, его уже не слышали.

Снаружи, в эту морозную ночь, после того, как дверь церкви за ними закрылась, Марина встала перед Мушковым. Она стояла к нему очень близко и глаза её блестели.

— Чего ты хочешь, Марина?

— Я люблю тебя, мой большой медведь, — тихо сказала она. — Я люблю тебя и теперь знаю, что скоро стану твоей женой...

Затем она убежала и исчезла в ночи, оставив сгорающего изнутри Мушкова одного...

Ночью Мушков ждал возвращения Марины, но она не приходила. Измученный любовью и страхом, он подбежал к дому князя Епанчи и зашёл в дом, когда услышал на улице приближающиеся голоса бродивших по городу казаков, нарушавших ночной покой.

С Ермаком он не стал разговаривать. Тот занимался с маленькой сладострастной татаркой, которая визжала от удовольствия, хотя голова Ермака Тимофеевича всё ещё гудела после падения с саней. Его конечности болели, и каждое напряжение, даже любовное, доставляло ему неприятности. Если сейчас побеспокоить его вопросом, куда делся Борис, то можно получить палкой по шее.

"Марина, должно быть, куда-то спряталась, — подумал Мушков. — Она, может быть, спит сейчас где-то в другом доме, среди сотни мужчин, или лежит, завернувшись в мех, в пустой юрте, как бездомная собака?

Но почему она убежала? Святой Андрей, почему сейчас она оставила меня одного?"

Уже было глубокая ночь, когда Мушков вошёл в церковь, чтобы поговорить с Кулаковым о своей печали. Поп лежал на кушетке, на которой когда-то отдыхал мулла, и ужасно храпел. Рядом с ним лежала полногрудая женщина, которая лениво взглянула на Мушкова, отвернулась и продолжила спать.

— Как мне одиноко! — с грустью произнёс Мушков. — Никто не поможет мне. Не с кем поговорить о моём страдании.

Он бродил по просторной храмовой постройке, заходил в палаты и пустые подвалы и, наконец, нашёл Люпина, который расположился в сокровищнице и ещё не спал. Мушков долгим взглядом посмотрел на разложенную здесь добычу, оценил золотые и серебряные вещи, меха и ткани на несколько тысяч рублей, вздохнул и сел на кровать рядом с Люпином.

— Бедный я человек, отец, — сказал он. — Твоя дочь разбивает мне сердце.

— Ты говоришь это уже почти два года, Мушков. — Люпин сдёрнул большое одеяло из шкуры волка, скинул его с кровати на пол, и осторожно сел рядом с Мушковым, так осторожно, как будто садился на яйца, чтобы их высиживать.

— Марина убежала! — вздохнул Мушков. — Сказала мне: "Я скоро буду твоей женой", убежала и исчезла. Неужели я должен прочесать все юрты, чтобы найти её?

— Бесполезно. Ты её не найдёшь.

— Она никогда не говорила, что любит меня. Сегодня это был первый раз.

— Много шума из ничего.

— Что у тебя за дочь, отец! Прыгнула на спину оленя и спасла нам жизнь. Ермак сделал её своим братом. Ах, Александр Григорьевич! — Мушков взмахнул руками. — Если он узнает, что Борис - девушка... - мне действительно придётся решать: убить Ермака или отдать ему Мариночку.

— И что ты сделаешь?

— Думаю, что я убью Ермака! — глухо произнёс Мушков. — Теперь я это знаю. Боже мой, как мне тяжело!

— Я по-прежнему советую тебе бежать назад на родину! — сказал Люпин после некоторого молчания. — Дорога через Урал теперь стала легче. Вы могли бы ехать от станции к станции, которые мы оборудовали...

— Казак никогда не оставляет своё войско! — твердо сказал Мушков.

— Тогда забудь, что ты казак!

— И кем я тогда стану?

— Мужем Марины...

— Я не знаю, что делать, отец. — Мушков вскочил.

Люпин быстро поправил одеяло и опустил его на пол ещё ниже. Теперь нельзя было заглянуть под кровать, но кто будет смотреть туда в таком состоянии, в каком находился Мушков?

Он бегал по комнате взад и вперёд, теребил волосы и вёл себя, как блаженный, которым в России прощают всё, потому что с виду они похожи на людей, но думают и говорят так, будто упали с другой звезды...

— Мне нужно поговорить с Мариной - прямо сейчас! — наконец произнёс Мушков.

— Завтра она вернётся к тебе, — пророчески сказал Люпин.

— Весной произойдёт большое сражение...

— Тогда вы оба должны быть за Уралом! — Люпин наклонился вперёд. — Говорят, что Кучум выставит на Тоболе десять тысяч всадников. А Марина должна быть со знаменем впереди, рядом с Ермаком! Мне становится страшно, когда я об этом думаю.

— И не говори, отец. — Мушков прислонился к стене. — Я дрожу от одной мысли об этом.

— Однако без тебя она не вернётся в Россию. Если ты останешься с Ермаком, она будет рядом с тобой, даже когда вы окажетесь перед десятью тысячами дьяволов. Как можно так любить человека? Немыслимо!

Они не пришли к согласию, потому что это было невозможно. Священника тоже нельзя было спрашивать, потому что он храпел рядом с женщиной, и если его разбудить, то он ответил бы: "Мушков, какая ты свинья! Полюбить мальчика! Вон отсюда, и Божье проклятие тебе в чресла!"

— Выхода нет! — с грустью сказал Мушков, поцеловал Люпина в лоб и направился к двери. — Может быть, Марина уже вернулась. Я пойду домой.

Едва он вышел из комнаты, как меховое одеяло зашевелилось, и Марина вылезла из-под кровати. Она была без сапог, в одной тонкой, вышитой блузке, потому что в комнате было жарко. Печь пылала жаром, камни тихо потрескивали, когда жар от дров нагревал их изнутри.

Где бы Люпин не находился, у него всегда при себе был кожаный мешок с женскими платьями для Марины. Когда они были одни, как сейчас, она снимала грубую казачью форму и надевала мягкую блузку и широкую юбку. На блузках были вышиты древнерусские мотивы, составленные кем-то много веков назад...

"Какая она красивая! — подумал Люпин, полный отеческой гордости. — Как повзрослела за эти полтора года! Она стала настоящей женщиной, — и, как отец, который вправе думать о чем-то вроде этого: — у неё груди матери, стройные бёдра и длинные прямые ноги. Сейчас, без сапог, она ходит, как лань... Одно упоение смотреть на неё!"

— Когда на Туре растает лёд, Иван станет другим человеком, — сказала Марина, садясь на кровать. — Ты слышал, отец? Он даже готов убить из-за меня своего друга Ермака! — Она обхватила руками колени и счастливо посмотрела на два факела, которые освещали комнату. — Я это знала. Он может стать хорошим человеком. Всё будет хорошо. Ты тоже привыкнешь к нему, отец.

— Никогда, доченька, никогда! — Люпин прислонился к двери. Это было необходимо, потому что Мушков мог вернуться, не найдя Марину дома. Так он не смог бы войти сразу, и у Марины было бы время снова спрятаться под кровать. — Он сжёг нашу деревню! Я никогда не смогу этого забыть!

— Он не бросил ни одного факела! — воскликнула она. — Он оберегал меня!

— Он хотел обесчестить тебя на казацкий манер!

— Он сделал это?

Люпин промолчал. Спорить с Мариной о Мушкове было бесполезно. Можно превратить быка в вола - он всё равно останется скотом. Люпин не стал говорить об этом вслух.

— Почему ты прячешься от него? — спросил он через некоторое время.

Марина, молча, смотрела перед собой. Затем медленно ответила:
— Я прячусь сама от себя...

— Я этого не понимаю.

— Я люблю его, и, если бы я недавно не убежала, то у тебя больше не было бы дочери-девственницы... — она откинулась назад на волчьей шкуре и вытянула на ней свои красивые ноги. — Ты не видел, как он прыгнул на оленя и свернул назад его голову.

— Я думал, что это ты прыгнула, Мариночка?

— Сначала я, но не смогла справиться с оленем. А когда за рога схватился Иван, то было слышно, как затрещали кости, когда он потянул голову животного назад. Потом он сидел на олене и плакал от любви и страха за меня. Его слезы замерзали маленькими бусинками и катились по щекам... Мушков плакал от любви! Отец, я могла бы умереть от счастья!

— Но ты всё равно накричала на него и ударила! Он рассказал мне всё. Разве так относятся к человеку, который плачет от любви?

— Я не могла иначе. — Она потянулась и положила руки на грудь. Люпин сел рядом с ней и с нежностью погладил её по светлым волосам. — Я ударила его, но имела в виду... себя! Разве я могла его поцеловать на глазах у Ермака? Обнять его? Я сделала бы это в тот момент..., и чтобы этого не произошло, я ударила его. Мне стало легче. Ты понимаешь это, отец?

— Нет! — честно признался Люпин. — Любовь между твоей матерью и мной была проще. У вас, молодых, всё по-другому! Боже, к чему это приведёт?..

На рассвете Марина вернулась в дом князя Епанчи. Ермак спал со своей татаркой глубоким сном сильно утомлённого человека.

Тремя комнатами дальше, на полу, около печки, лежал Мушков, подвернув под себя шкуру и обнимая её, как женщину. Он улыбался, и иногда что-то бормотал во сне. По-видимому, грёзы доставляли ему настоящее наслаждение...

Марина склонилась над ним, осторожно поцеловала в лоб, и легла на обтянутый шёлком диван. Она снова была одета в казацкую форму и, как всегда, положила кинжал на живот. Постоянное предупреждение Мушкову, чтобы был послушным...

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/73439/406604

Переводчики: Antim