Готовый перевод Heinz Konsalik. Kosaken liebe / Хайнц Конзалик. Казацкая любовь: Главы 9-13

Глава девятая.

На следующий день Мушков появился в церкви с потухшим взглядом, со слипшимися от пота волосами и сказал голосом, мало похожим на человеческий:

— Святой отец, Олег Васильевич! — прозвучало под сводами церкви. — Александр Григорьевич! Помогите! У Бориса температура! Он меня не узнаёт! Весь горит! Помогите мне!

Из-за иконостаса появился полуголый священник, одетый в одни штаны и дал женщине, которая вышла вслед за ним такую звонкую оплеуху, что та мгновенно исчезла за иконами. С другой стороны в церковь прибежал Люпин со взъерошенными после сна волосами.

— Борис умирает у меня на руках! — крикнул Мушков. — Он бредит!

— Молись! — категорично сказал священник. — Он слишком долго был на морозе! Без шубы на спине у оленя! Он простудил лёгкие! Давайте помолимся над покойником, братья!

— Он не должен умереть! — воскликнул Мушков. — Ермак приказал прийти лучшим лекарям, но они ничего не могут сделать. Они могут лечить раны, но против лихорадки у них ничего нет! Александр Григорьевич, что дают лошадям, когда у них лихорадка?

— Я принесу лекарство! — крикнул Люпин и побежал в свою комнату. «Лихорадка, — подумал он, чувствуя, как от беспокойства еле держится на ногах. — Какая же свинья, этот поп... но в одном он прав: если она застудила лёгкие, если началось воспаление, нам остаётся лишь беспомощно наблюдать, как Марина умирает на наших руках. Мариночка, нас похоронят вместе... Что мне делать в этом мире без тебя?»

В доме князя Епанчи Ермак, уставившись в пустоту, с мрачным видом сидел рядом с кроватью Марины. У стены стояли два лекаря, на их беспомощность указывали шишки на лбу у каждого. Ермак побил их палкой, когда они сказали: «Мы ничего не можем сделать».

— Кто-нибудь трогал его? — крикнул Мушков, когда вбежал в комнату. Это было его второе огромное беспокойство, когда он убежал за Люпиным: если бы лекари расстегнули рубаху, чтобы прослушать сердце, стало бы ясно, что Борис был девушкой. Увидев, что Ермак сидит рядом с кроватью, а лекари с шишками стоят у стены, он понял, что тайна не раскрыта.

Мушков глубоко вздохнул и посмотрел на Марину, которая лежала с широко раскрытыми глазами и что-то бормотала про себя.Её дыхание было свистящим, словно в горле бушевала метель.

— Лёгкие... — тихо произнёс Люпин. — Боже мой, это действительно лёгкие! Помилуй нас, Боже!

Он положил кожаную сумку с лекарствами для лошадей на пол, наклонился над дочерью и посмотрел на неё. Она его не узнала... её остекленевшие глаза смотрели в другой мир.

— Выйти! — хриплым голосом приказал Люпин. — Всем выйти!

— Почему? — удивился Мушков.

— Выйти! — крикнул Люпин. — Я должен остаться один!

Ермак молча встал, схватил Мушкова за рукав и потащил к двери. Оба лекаря спешно последовали за ними, их шишки заметно набухли. «Лёгкие, — подумали они. — Борис не доживёт до завтрашнего дня. Лихорадка разрушит его сердце и лёгкие. При воспалении лёгких ничего нельзя сделать! Ермак Тимофеевич, ищите себе нового ординарца...»

Дверь закрылась. Люпин пододвинул сумку и начал раздевать дочь. Он расстегнул казачью рубаху, обнажив ей грудь... Он был поражён красотой, которую породил, во что превратилась его кровь...

Приложив ухо к сердцу Марины, он услышал, как бешено оно бьётся. Её тело было горячим, как будто она горела в печке, а когда дышала, быстро и судорожно, то изнутри вырывались хрипы и свист.

В дверь постучали. Люпин вскочил и быстро накрыл Марину одеялом.

— Что ты с ним делаешь? — в отчаянии крикнул снаружи Мушков. — Я ничего не слышу...

— Я что, должен лечить болезнь так, чтобы все слышали, идиот? — закричал в ответ Люпин.

— Ты его осмотрел?

— Нет, я играю с ним в шахматы! — проворчал Люпин.

Мушков выругался, употребив выражения, которые должны привести христианина прямо в ад, и ударил кулаками в дверь.
— Если он умрёт, я тебя убью!

— Не успеешь, — серьёзно произнёс Люпин. — Я сам это сделаю!

Казалось, что голоса Мушкова и отца вернули Марину из бессознательного состояния. Она повернула голову, безжизненность в её глазах растаяла, и к ней вернулась память.

— Вы снова спорите... — сказала она слабым голосом. Люпин вздрогнул, опустился на колени перед кроватью и обнял дочь. Какое-то время он не мог произнести ни слова... Молча прижимая к себе пылающее тело Марины, он хотел, чтобы её жар перешёл к нему...

— У тебя что-нибудь болит? — спросил он хриплым голосом, удивляясь, что вообще мог говорить.

— Нет... — она попыталась улыбнуться, но дышала со свистом. — Я хочу пить, отец. Я могла бы выпить озеро.

— Почему ты скакала без шубы? Мариночка, при таком холоде в одной рубахе...

— Иначе я бы не допрыгнула до оленя. Мне надо было быть лёгкой, чтобы допрыгнуть.

Он посмотрел на неё, затем открыл кожаную сумку и среди бутылочек и баночек с мазями поискал лекарство, которое дают лошадям, когда они простужались. Но лекарства не было... Обычно лошадь ставили, оборачивали горячим покрывалом и ждали, умрёт она или организм окажется сильнее, чем болезнь.

— Отец, мне холодно... — неожиданно сказала Марина. Она пылала, но её тело дрожало. Люпин накрыл её, снова подумал о лошадях и покрывалах, и подошёл к двери.

— Мне нужна горячая и холодная вода! — крикнул он за дверь. — И большие полотенца, чтобы обернуть человека. Быстрее!

— Они уже полетели! — донеслось до Люпина, и он услышал, как Мушков сильно ударил обоих лекарей под зад. Затем раздался топот сапог; за дверью началась суматоха.

— Я войду! — крикнул Мушков.

— Если ты войдёшь, я убью тебя! — ответил заботливый отец. — Делай быстрее, что я сказал!

Никогда ещё, пожалуй, не кипятили воду так быстро, как в этот день. Едва её принесли, Мушков постучал в дверь.

— Воду принесли! Александр Григорьевич, дай только взглянуть на малого...

— Прочь от двери! — Люпин отодвинул в сторону сундук, открыл дверь и занёс два кожаных ведра в комнату. В одном от воды шёл пар. Ермак лично принёс целую кучу платков и тканей, из которых татарки шили себе нижние юбки.

— Как у него дела? — тихо спросил Ермак. В отличие от Мушкова, который вёл себя как сумасшедший, он вёл себя благоразумно и рассудительно.

Казачий атаман понимал, что человек не может распоряжаться своей судьбой. Можно жить свободно, как орёл... Но однажды всё заканчивается, и этого нельзя предугадать.

— Ничего нельзя сказать, — сказал Люпин, быстро закрывая дверь. — Будет борьба, в которой мне никто не сможет помочь!

Весь день и всю следующую ночь Люпин сидел у кровати Марины, заворачивал её в горячие ткани от живота до горла и в холодные - вокруг икр и ступней, чтобы сбить температуру.

Мушков и Ермак заботились о воде, а вечером Ермак приговорил кучера-остяка, который вёз их навстречу татарам и которого патруль обнаружил в землянке на берегу Туры, к смерти.

Они без устали таскали вёдра с водой, и велели установить железные котлы, в которых готовили суп, на большие костры и кипятить в них воду. Ночью появился Кулаков.

— Он уже умер? — спросил священник Мушкова, сидящего на табуретке перед закрытой дверью, ожидая приказов Люпина. — Его уже можно благословить?

— Я сейчас оторву тебе голову за бороду! — прорычал Мушков. — Иди спать, хоть раз без женщины!

Священник поднял руку, перекрестил голову Мушкова, а затем ударил его кулаком по лбу.
— Учись почтению, сын мой! — сказал он, когда Мушков вскочил. — Мне нужен Александр Григорьевич.

— Он лечит Бориса.

— Он всё равно мне нужен! — Священник сжал кулаки. — Он церковный служка или нет? Он мне подчиняется или тебе? У Бориса болезнь в лёгких и было бы гораздо лучше его задушить, чем медлить с этим!

То, что сделал Мушков - с церковной точки зрения - не искупит ни тысяча молитв, ни десять тысяч лет чистилища: он ударил священника по носу, пинками выгнал из дома и гнал холодной ночью по замерзшему снегу до самой церкви... В конце, когда священник забежал в своё святилище, он дал ему ещё один сильный пинок.

Ранним утром следующего дня Люпин, пошатываясь, вышел из комнаты. Он выглядел, как призрак и ухватился за Мушкова. Его глаза покраснели и слезились от усталости и изнеможения.

— Температура спала... — пробормотал он, склонив голову к широкой груди Мушкова. — И лёгкие больше не свистят. Теперь нам надо помолиться...

— Сходи к священнику один, отец, — подавленно сказал Мушков. — Он меня не послушает.

— Нет! Ты иди! Я останусь с Мариночкой. — Люпин подтолкнул Мушкова. — Возвращайся с благословением...

Со смешанными чувствами Мушков вошёл в церковь. Кулаков вышел из-за иконостаса, когда услышал шаги, и уставился на Мушкова.

Мушков опустился на колени и склонил голову.
— Мы сможем вылечить его, святой отец! — начал он, еле двигая языком. — Люпин сбил температуру. Теперь нужна Божья помощь... Я пришёл за благословением.

— Христос Спаситель всегда с тобой, Мушков! — сказал густым басом священник. Он подошёл ближе, встал перед стоящим на коленях Мушковым и расставил широко ноги. Мушков в ожидании смотрел на него.

И на Ивана посыпались удары. Он не сопротивлялся ... Он должен был получить и принести благословение. Скатившись вниз на три ступеньки, он с каждым ударом, с каждым пинком, думал лишь об одном: "Мариночка, я смогу вынести это ради тебя! Ого, это по рёбрам... Марина, поправляйся! Ой, теперь по шее... Марина, я люблю тебя..."

Когда Кулаков устал бить, то дал своё благословение и даже помог Мушкову подняться, чтобы тот смог покинуть церковь. С разбитым глазом, распухшими губами и синяками по всему телу, Мушков появился в доме князя Епанчи и постучал в дверь комнаты с больным.

— Я получил благословение, отец! — выговорил он с трудом.

— Заходи...

Пошатываясь, Мушков вошёл в комнату. Марина спала, обёрнутая тряпками по шею. "Теперь она выглядит так, — заметил Иван, — что не умрёт..."

Люпин с ужасом посмотрел на него, всё понял, и решил отомстить священнику.

— Можно..., можно я её поцелую? — пробормотал Мушков, опустившись на колени перед кроватью.

— Можно.

— Спасибо, отец. — Мушков наклонился и поцеловал Марину в закрытые глаза. Когда он выпрямился, то ему показалось, что она улыбнулась во сне.

Свершилось чудо. Марина выжила и через шесть недель встала с кровати. Поддерживаемая Мушковым, а вернее, вися на нём, она сделала первые шаги. Ермак приказал приготовить праздничный обед. Все эти недели Люпин сидел у кровати дочери, чтобы ни у кого не было возможности узнать, кем был на самом деле молодой ординарец.

Прежде чем Марине могла встать, Мушков обрезал ей волосы, и поэтому внешне она не изменилась, за исключением того, что похудела на десять фунтов, что сделало её более изящной.

Произошло ещё нечто интересное: наш священник три недели пролежал в кровати, страдая от болезни со странными симптомами. Правда же заключалась в том, что кто-то ночью напал на него, когда он лежал в кровати, и поставил ему на ягодицу клеймо, как корове. Священник ничего не видел, потому что был пьян. А когда почувствовал боль, было уже слишком поздно, потому что злодей убежал.

Мушков, как установил священник, не мог этого сделать. В тот вечер он сидел с Ермаком и решал вопрос об использовании усиленных патрулей. Нападения всадников Маметкула стали более частыми и дерзкими: они нападали на обозы, которые Строгановы направляли в оборудованные Ермаком станции через Уральские горы. Они также уничтожали новые церковные поселения на Сибирском пути и вешали священников за бороды, пока у тех не ломались шеи.

Люпин лечил клеймо так же, как и на лошадях. Но священник не был конём; клеймо воспалилось, и поэтому он лежал на животе, намазанный отвратительно пахнущей мазью, и не предполагал, что его добродушный брат милосердия, Люпин, и был тем самым злодеем.

— Если бы ни ты... — говорил он Александру Григорьевичу. — В конце концов, я сделаю тебя диаконом...

Пришла весна, лёд на Туре затрещал и начал ломаться, снег растаял, земля пропиталась влагой и стала настоящим болотом. Охотники рассказывали об армии, которая стояла в готовности на Тоболе... И от Строгановых пришла весть, что в этом году они ожидают полного завоевания Мангазеи. Шёл 1582 год...

Казаки чинили свои струги, строили новые плоты, заготавливали солёное мясо, ждали от Строгановых мешки с жареным овсом, наловили огромное количество рыбы и вялили её на солнце, распространяя ужасный запах.

В мае прибыл посланник Успенского епископа, который провёл в поле торжественное богослужение, назначил Люпина диаконом и окропил каждый струг и плот святой водой.

Поход продолжился. Вниз по Туре, дальше по Тоболу до Иртыша и, наконец, по Оби в сердце Мангазеи, в неизведанный рай, где можно серебристых лисиц ловить руками, так она кишела ими.

Однако на Тоболе их ждал Маметкул со своими десятью тысячами всадников.

На Иртыше стояла армия Кучума, состоящая из лучших татарских воинов. Кашлык, столицу сибирского царя, защищали рвы и высокие валы. Из просторов страны прибывали всё новые воины, вызванные гонцами Кучума. Не было ни одного князя, который бы не пришёл на помощь Кучуму: татары из Барабинской степи, хан Гулей Мурза, князья Янбиш, Бардак и Немча, Биней и Обак. Последним появился на Иртыше, князь Умак со своими всадниками, вооружёнными пиками.

Гулей Мурза, ногайский хан, пришёл с далёкого юга, чтобы отплатить Ермаку по старому счёту. С князем Ямбиш прибыли искусные лучники, а воины Умака стреляли огненными стрелами...

Собралась огромная армия, чтобы уничтожить тысячу безлошадных казаков. На берегах Туры иногда появлялись лазутчики, которые некоторое время следовали за флотом из лодок и плотов, а затем исчезали. Несколько раз Ермак приказывал немецким стрелкам приблизиться к берегу и сделать несколько залпов... Желтолицые всадники в панике уносились к Тоболу.

Хан Кучум вместе с верными князьями слушал доклады всадников. Они звучали странно.

"По реке плывёт бесчисленная русская армия, — говорили они. — Воды не видно, только лодки и плоты. А впереди плывёт лодка с кроваво-красным парусом! На ней стоит большой герой и дует в золотой рог! Мужчины стреляют из серебряных луков огненными стрелами, и когда стрела выстреливается, всё окутывается густым дымом, а с неба падает гром, от которого валятся люди и деревья. Что нам делать, великий царь?"

Кучум размышлял. Он верил сообщениям. Освобождённые пленные воины князя Епанчи из Чинги-Туры рассказывали то же самое. Русские имели возможность вызывать удары грома, но к этому можно привыкнуть. Что знал Кучум о пушках? И о тех, кто вызывал гром с неба, о немецких артиллеристах?

В середине мая, когда дни стали тёплыми и за время плавания лесистые берега сменились зелёной степью, казаки достигли реки Тобол. Они смотрели на эти луга и с грустью вспоминали степи Дона и Волги...

Они добрались до Тобола с развевающимися флагами, в первом струге - знамя с благословляющим Христом, вышитым белошвейками Строгановых.

По берегу, растянувшись, их сопровождала татарская кавалерия, привычное зрелище, которое никого больше не волновало, кроме Мушкова и Люпина, которые боялись за Марину.

Иногда, в основном по ночам, несколько лодок причаливали к берегу. Отряд казаков рассыпался по местности и приводил нескольких пленных. Их допрашивали, поэтому Ермак всегда был в курсе событий. Отпуская их, он говорил: "За нами идёт в сорок раз большая армия. Сообщите Кучуму, что мы, русские, непобедимы!"

На Тоболе поход закончился. С берега на них полетел град стрел и копий, пороги препятствовали дальнейшему продвижению. Нужно было вытащить струги и плоты на берег, пронести мимо водопада, и опустить обратно в спокойные воды реки. Но это означало, что надо было вступить в бой с татарской армией, которая с нетерпением поджидала казаков на берегу...

Это была только часть армии Маметкула под командованием князя Таусана.

— Высаживаемся! — приказал Ермак, после того, как флот один день простоял на реке Тобол на якоре. Гетманы и сотники сидели в большом струге Ермака и получали указания. Согласно разработанному плану, высадка должна была проходить в несколько эшелонов. Первой группе будет сложнее всего: у неё должны быть самые большие потери.

— Это задание для настоящего мужчины! — сказал Ермак, когда план высадки был объявлен. — Иван Матвеевич, ты поведёшь первую группу!

— Когда мы выйдем на берег, для других это станет простой прогулкой! — гордо воскликнул Мушков, и покосился на Марину... Она стояла за Ермаком, и, плотно сжав губы, глядела на него своими большими голубыми глазами. В струге рядом с ними - в церковном струге с алтарём - Олег Васильевич и его новый диакон Люпин потрясающе запели хором. Было ясно, что священник присоединится к первой группе. О нём можно думать что угодно, но трусом он не был!

— Сегодня ночью четыре струга тихо причалят к берегу, и вы вытяните их на сушу, — приказал Ермак. — Постройте из них укрепление, а когда татары нападут на вас, мы высадимся на берег ниже по течению.

Отряд смертников должен был захватить плацдарм и отвлечь врага, чтобы уменьшить потери нападающих.

— Мы выстоим, — сказал священник Мушкову, когда с наступлением ночи они, молча, гребли к берегу. — Бог дал мне знак..., теперь только ты об этом узнаешь.

— Какой? — с недоверием спросил Машков.

— Клеймо на левой ягодице! — священник торжественно кивнул. — Люпин показал мне его с помощью зеркала. Можно ясно прочитать: на ягодице написано слово "мир"! Мы победим, братишка.

Четыре струга с 80-ю казаками и священником тихо подошли к берегу. Мушков подумал о Марине, которая осталась с Ермаком, и перекрестился.

Не встретив никакого сопротивления и не обнаружив татар, казаки вытащили струги на берег и соорудили из них защитную стену. Затем они выставили караульных, маленьким факелом просигналили Ермаку и легли спать. Мушков закутался в накидку и был счастлив, что Марины не было рядом с ним.

Он уже был в таком состоянии, когда на человека наваливается сон, как вдруг снова проснулся. Кто-то шарил по его накидке, нашёл лазейку и залез к нему в тепло. Мушков был настолько ошеломлён, что даже не закричал. Он лишь сжал горло сумасшедшего, но почувствовал мягкую, бархатистую кожу, две груди и голую ногу, лежащую на нём.

— Мариночка... — пролепетал он. — Боже небесный, моё сердце сейчас остановится!

— Я стану твоей женой... — сказала она тихо и как будто бы плача. — Завтра, возможно, я не смогу ею стать. Наступит ли для нас новый день?

Любовь, которая расцвела и наполнилась в эту ночь между Мариной и Иваном, не для любопытных глаз.

Они были абсолютно счастливы, но все же глубокая печаль сопровождала их блаженные чувства. Их ждала жестокая битва с быстрыми и беспощадными всадниками сибирского царя Кучума, армия в десяти тысяч воинов, против которой тысяча казаков Ермака выглядела небольшой кучкой. Этим утром решится, наступит ли здесь, на Тоболе, конец покорению Сибири, а с ним и любви между Мариной и Иваном.

Они любили друг друга с такой нежностью, на которую, казалось, Мушков был не способен. То, о чем он мечтал почти два года - теперь стало реальностью. Они тесно прижимались друг к другу и желали умереть в этих объятиях, если придётся идти на смерть, ибо другого решения, кроме сражения, не было.

Постоянное желание Люпина бежать назад через Урал и раствориться в огромной России стало практически невыполнимым. Четыре струга, за которыми они лежали, были ненадёжным укрытием, когда быстрые желтолицые всадники, волной нападут на них. Восемьдесят казаков и священник против, возможно, четырёх тысяч татар - об этом лучше не думать!

Поэтому они лежали, обнимая друг друга, став мужем и женой и готовы были заплакать.

За укреплением из струг всю ночь несли службу караульные, чтобы поднять тревогу, если нападут татары. Внутри укрепления все спали, в том числе и Марина с Мушковым. Священник Кулаков положил голову на церковное знамя, и его голова с длинной бородой лежала рядом с вышитым образом Христа, и Бог позволил этому случиться в эту ночь, хотя для Господа такая близость с Кулаковым была оскорбительна...

В эту ночь Ермак тоже не спал на своём струге. Он смотрел на степь и удалённые костры лагеря татар, и чем больше размышлял о своём плане сражения, тем тяжелее становилось на сердце, особенно когда вспоминал о своём друге Мушкове. "Что же делать? — спрашивал он себя снова и снова. — Пожертвовать восемью десятками казаков, чтобы спасти сотни жизней? Или же штурмовать широким фронтом по всему берегу и понести большие потери?"

Люпин, который находился на церковном струге, стоявшем на якоре рядом с большим стругом Ермака, перебрался на него и сел рядом с Ермаком. Вокруг них на плотах и на стругах лежали казаки, которые спали или, как и Ермак, с беспокойством смотрели на берег. Казак не трус, но нельзя запретить ему думать. И у того, кто мог считать, сжималось сердце: десять тысяч всадников против тысячи пеших казаков! Благословения священников, утверждающих, что они здесь находятся во имя христианства, бесполезны... Разве Бог носит меч, чтобы разбить татар?

Отцы всегда думают, что делают всё возможное для своих детей. Так же думал и Люпин, как спросил, ничего не подозревая:
— Где Борис, Ермак?

— Не знаю, — мрачно ответил Ермак. — Когда я говорил с гетманами, он сидел у паруса. Сейчас его там нет!

— Он, наверное, уплыл на берег вместе с Мушковым... — с ужасом пробормотал Люпин. — Ермак Тимофеевич, он там...

— Не может быть! Я был на тех стругах и пожал руку каждому. Бориса там не было.

— Значит, он уплыл за ними!

— Больше ни одна лодка не отплывала.

Сердце Люпина бешено заколотилось.
— Он переплыл Тобол. Ермак Тимофеевич, Борис - хороший пловец. Он ..., он мне однажды рассказывал. В Новой Опочке он часто плавал до песчаных отмелей и ловил лосося... руками!

— Я прикажу его выпороть! — сказал Ермак и глубоко вздохнул. — Он получил приказ быть рядом со мной! Я не потерплю неповиновения.

— Завтра ты сможешь отстегать его изуродованное тело, — сказал, вздохнув, Люпин. — Что останется от них? Сам знаешь!

Ермак молчал. Его челюсти сжались. "Мушков и Борис - я потеряю их обоих", — подумал он, и с такой силой сжал руки, что затрещали костяшки пальцев. — Люпин верно сказал: парень переплыл Тобол к своему другу Мушкову. Это неповиновение и смелость в то же время - что можно сказать об этом?"

— Иди на свой струг, старик, — медленно и задумчиво сказал Ермак. — Завтра утром ты должен будешь молиться. Возможно, я изменю свой план. Скажи немецким пушкарям, чтобы они приготовились. Может быть, им придётся этой ночью высадиться на берег. Если мы победим, то только с "небесным громом", как называют это татары.

Люпин кивнул, и какое-то мгновение хотел обнять и поцеловать Ермака с отцовской благодарностью..., но затем переборол себя, перебрался на церковный струг и отправил посыльных разбудить немецких и ливонских пушкарей.

Ермак поплыл на маленькой лодке к берегу, чтобы подняться к восьмидесяти казакам-смертникам. Он хотел ещё раз до рассвета поговорить с Мушковым.

Едва он сошёл на берег, как на него напали двое караульных и повалили на землю. Когда они поняли свою ошибку, то сильно испугались, но Ермак похвалил их и направился к небольшому укреплению из струг.

Найти Мушкова было нетрудно. Ермак пошёл в направлении громкого храпа священника, посмотрел с ухмылкой на кощунственную картину - голова Кулакова лежала на лике Искупителя - и затем, через несколько шагов, обнаружил Мушкова, закутанного в накидку.

Ермак остановился и растерянно уставился на друга. Под накидкой рядом с Мушковым лежал Борис, и оба были голыми. Они лежали, обняв друг друга. Ермак не видел особых подробностей: лишь обнажённый бок Мушкова и прижавшуюся к нему, как спящая собачка, белокурую голову Бориса на его плече, и дальше лишь светлое пятно голой спины.

Молча, ошеломлённый этим видом, Ермак уставился на них. Он не закричал, не сорвал накидку с обнажённых тел, не достал нагайку с железными наконечниками, которую он всегда носил на поясе. Лишь крайнее разочарование за своего друга, который так запутался, переполняли его. Казак влюбился в мальчика..., это казалось настолько непостижимым, что Ермак даже забыл про свою жестокость.

"Я позволю им умереть, — подумал он, — умереть почётно в сражении. Мне было бы трудно повесить Мушкова и Бориса. Я не стану помогать им, когда татары сомнут их. Иван Матвеевич, как ты мог так поступить?"

Он отвернулся, подошёл к священнику и зажал ему нос. Священник, лишившись дыхания, вздрогнул, сразу вспомнил, как во время нападения ему на ягодице выжгли слово "мир" и замахал кулаками. Но Ермак крепко держал его и прижимал к земле.

— Это я, Олег Васильевич, — тихо сказал он

— Ермак! — священник успокоился. Нельзя было вынести чудо о клейме дважды, тем более что ничего нельзя было сделать с этим чудом, потому что показать его верующим было совершенно невозможно. — Что случилось? Изменился план?

— Я советую тебе вернуться на свой струг, — тихо сказал Ермак. — Здесь ты погибнешь.

— А остальные?

Ермак промолчал, и этого было достаточно. Священник покачал головой.

— Я их священник, — сказал он. — И я должен оставить их одних? Они сражаются под знаменем Спасителя. Ермак Тимофеевич, почему ты хочешь спасти меня?

— Так я потеряю трёх друзей, — ответил Ермак. Ему было трудно это произнести. — Я не знаю, что мне делать.

— Трёх? — спросил священник и потянулся. Далеко на востоке первый луч света скользил по ночному чёрному небу. Начинался новый день.

— Я стану, как одинокий волк, Олег Васильевич, кровавым и жестоким. Бог с тобой! — Ермак встал, снова взглянул на Мушкова и Бориса, и прикусил нижнюю губу. Сквозь сумерки слабо светились два обнажённых тела. "Какое извращение, — подумал он с горечью. — Вы должны умереть. Честь для казака превыше всего..."

Он вернулся на берег, сел в лодку и поплыл к своему стругу. Люпин уже ждал его там.

— Ты видел Бориса?

— Он с Мушковым! — сказал жёстко Ермак. — И останется с ним!

— Так он действительно переплыл через реку?

— Да! Он очень торопился к своему другу! — Сердце Ермака бешено заколотилось. Безжалостный гнев переполнил его. Теперь он пожалел, что сразу не застрелил Мушкова и Бориса.

— И... и ты позволишь им просто погибнуть? — пробормотал Люпин.

— Иди на свой струг, к своему алтарю! — заорал в отчаянии Ермак. — Почему тебя это беспокоит? Ты диакон и коновал, а не казак! Оставь меня в покое, старик!

Вскоре после этого немецкие пушкари с тремя пушками подплыли к берегу, вытащили их на берег, разложили ядра и бочонки с порохом рядом и зарядили стволы. Затем разожгли огонь для фитилей, сели рядом и стали есть солёное мясо.

На горизонте ночь постепенно растворилась, на небе появились светлые полосы, утро скользнуло по зелёной степи, и с первыми лучами стал виден лагерь татар.

Это были юрты из дублёных шкур на длинных шестов, колышущееся море лошадей, дым сотен костров, лес копий. Князь Таусан, предводитель этой армии, собрал всех своих всадников. Маметкул ждал ниже по Тоболу. Казаки увидели ещё кое-что: татары лагерем стояли не только против них, но из утреннего тумана выплывали юрты по всему берегу.

План Ермака отвлечь татар и высадиться вниз по течению, стал бессмысленным. Насколько можно было видеть, вдоль всего берега Тобола стояли всадники Кучума.

— Отступаем? — спросил один из гетманов. На стругах, в которых находились священники, запели хоралы. Люпин, новый диакон, стоял на церковном струге перед алтарём и с искренним усердием произносил молитву благодарения на утреннем воздухе. По его дрожащим, морщинистым щекам текли слёзы.

"Моя доченька, — думал он. — Это конец. Ты это знала и стала женой Мушкова... Да благословит вас Бог!"

— Отступить? — спросил Ермак, гордо посмотрев на гетманов. — Что это за слово, братья? Я не знаю такого слова! Только вперёд - вот казацкий характер!

Казаки с песнями высадились на берег Тобола. Растянувшись широким фронтом, всадники князя Таусана бросились на них.

Глава десятая.

Мушков проснулся первым, потому что рядом с ним закашлял священник Кулаков, который утрамбовывал землю, устанавливая знамя с изображением Христа, и при этом сильно шумел.

Мушков быстро натянул накидку на себя и Марину.
— Доброе утро, святой отец, — сказал он. — Что за шум в такую рань?

— Жареное зерно убьёт меня! — выругался священник. — Мой кишечник работает, как кузнечный мех! Подъём, казаки! Начинается день победы! Аллилуйя!

В общей неразберихе никто не заметил, как Марина быстро оделась под накидкой Мушкова. Когда она встала, это снова был стройный ординарец. Мушков бегал вокруг с обнажённым торсом, его лицо сияло. Счастье этой ночи, исполнение всех его желаний, блаженство всей его жизни были сильнее, чем близость смерти.

— Вон они, татары! — кричал он. — Спокойнее, братья. Дайте им приблизиться, и тогда мы выстрелим, чтобы они подумали, будто земля взорвалась! Спокойнее, друзья, только спокойнее!

Но вдруг они увидели, что не одиноки. По всему берегу высаживались их товарищи, переносили на берег оружие, вытаскивали широкие струги, окапывались за ними и, как оказалось, струги образовали стену, через которую не мог перескочить ни один всадник. Строгановская тактика завоевания Сибири не верхом, а на стругах, была гениальной идеей.

Тысяча человек тащила на себе свою деревянную крепость через всю Сибирь - и вот результат!

Всюду раздавались команды, сотни строили из своих лодок небольшие укрепления, стрелки заряжали ружья, священники, по одному в каждой сотне, устанавливали свои, закреплённые на концах пик, кресты, знаменосцы разворачивали знамёна с ликами святых. Между двумя высоко поставленными лодками немецкие и ливонские пушкари спокойно стояли у своих орудий, держали наготове фитили, и жевали кусочки сушёного мяса. При этом они пили кумыс - сброженное кобылье молоко, которое они брали у остяцких крестьян и носили с собой в больших глиняных кувшинах. Это кислое молоко отлично утоляло жажду, которую вызывало солёное, сушёное мясо. Кроме того, как утверждали монголы, которые изобрели кумыс, это молоко придавало человеку огромные силы.

Ермак, нахмурившись, появился в маленькой крепости, в которой провели ночь Мушков и Марина. Священник Кулаков сменил крест на кавалерийский пистолет и кинжал, а рядом со знаменем крепко держал длинное копье. Мушков и Марина смотрели на татар, опустившись на колени за стругом.

— Спасибо, Ермак Тимофеевич, — сказал Мушков, когда Ермак отозвал его в сторону, — что пришёл нам на помощь.

— Откуда здесь Борис? — мрачно спросил Ермак, не ответив на благодарность.

— Он появился неожиданно.

— Когда?

— Утром. Когда священник разбудил нас, он уже был в лагере, — непринуждённо соврал Мушков. — Ага, подумал я, что же задумал Ермак? Почему он прислал своего ординарца? Теперь я знаю... - ты изменил план. Ты не позволишь погибнуть своим друзьям...

Ермак молчал. "Что стало с ним? — подумал он с грустью. — Врёт мне, предаёт своего лучшего друга, лежит нагишом с парнем под накидкой. Если бы он не был Мушковым, я бы отрубил ему голову! Двенадцать лет мы мотались по России, от Волги до Чёрного моря, от ногайских степей до полей московитов. Царь приговорил нас к смерти, нас преследовали как волков, но нам всегда удавалось спасти свои шкуры. Иван Матвеевич, моли Бога, чтобы ты погиб в сражении. Избавь меня от убийства своего лучшего друга..."

Наступал светлый, безоблачный майский день. Утро во всём великолепии весны. Степная трава искрилась зеленью, но за этой полосой, которая вдали сужалась, видны были только лошади и кричащие, визжащие головы.

Татары пошли на штурм.

Немецкие пушкари убрали сушёное мясо, закрыли кувшины с кумысом вощёными деревянными пробками, вытерли рты, а затем воткнули фитили в огонь. Стрелки прицелились, сзади и рядом с ними казаки воткнули пики наклонно в землю, образуя железного ежа, который должен был остановить татар.

Князь Таусан скакал в первом ряду.
— За Аллаха и его Пророка! — крикнул он, подавая сигнал к атаке. Как и Кучум, он был мусульманином, но его всадники, которые должны были умереть за Пророка, думали иначе. Они прибыли из далёкой Азии, наследники великого Чингисхана, сыновья длинных серебряных рек и необитаемых пустынь, бесконечных степей и тихих лесов. Сражаться за Аллаха? Нужно уничтожить русских, отрезать им головы, захватить их оружие... - только это было важно. Что такое Пророк?..

Ермак ждал, когда всадники приблизятся на достаточное расстояние. Затем поднял саблю, и немецкие пушкари воткнули горящие фитили в пороховые камеры!

Невозможно объяснить невежественному человеку, который видит синее, безоблачное небо и сияющее утреннее солнце, как среди этой бесконечной синевы может внезапно разразиться гром. И все же это было так... Раздался ужасный гром и треск, образовалось облако тумана, а затем небесный кулак ударил в ряды всадников, пробив три огромные дыры в рядах наступающих... Потом последовало множество более тихих громовых ударов, дождь из железных градин убивал людей и лошадей.

Стрелки стреляли в четыре смены, и когда последняя смена стреляла, ружья первой были снова заряжены, чтобы выплюнуть смерть в ряды татар.

Сегодня это называется заградительным огнём..., но в 1582 году для татар это казалось вмешательством сверхъестественной силы в битву!

— За Аллаха и Пророка! — снова крикнул князь Таусан, но грома и железного града с синего неба было для всадников достаточно. Они развернули лошадей и помчались обратно в степь. Они отказались штурмовать укрепления из деревянных струг и поскакали в свой лагерь, где кожаные остроконечные юрты уже разобрал обоз...

С князем Таусаном остался небольшой отряд примерно в двести всадников. Это была гвардия Кучума, которую сибирский царь передал Маметкулу в качестве телохранителей, а Маметкул направил к Таусану.

Вокруг них носились ржущие лошади, кричали раненые. Стоявшие между лодок пушкари быстро и спокойно, как на занятиях, заряжали пушки для нового залпа.

Ермак, который стоял рядом с Мушковым и Мариной, толкнул Марину кулаком в спину.
— От каждой сотни половину на штурм! — приказал он. — Стрелки впереди! Беги, сукин сын!

Марина дёрнулась, чтобы побежать и передать приказ, но Мушков задержал её.

— Я передам! — сказал он.

— Я приказал Борису! — прорычал Ермак. — Пусть бежит…

— Я сделаю это быстрее, Ермак!

— Отпусти его! — Ермак ударил кулаком по руке Мушкова так сильно, что чуть не сломал ему палец. Он отпустил Марину, и она побежала, уклоняясь от стрел, которыми всадники Таусана поливали казаков.

— Боишься за него, да? — прорычал Ермак и схватил Мушкова за горло. — В твоего любовника может стрела попасть? Беги - но в другую сторону! Беги к татарам и пусть они убьют тебя!

Глазами, полными ужаса, Мушков смотрел на искажённое ненавистью лицо друга, а затем отшатнулся в сторону стены из лодок. Инстинктивно он схватился за кинжал, но Ермак выхватил свой быстрее, чем Мушков.

— Померяемся силами, Мушков? — Глаза Ермака сверкали, и Мушков с ужасом подумал: "После падения на мёрзлую землю у него стало что-то с головой. Это больше не Ермак, мой друг. Это зверь, похожий на Ермака Тимофеевича! Боже, помоги нам завоеватьс ним Мангазею?

— Ты сошёл с ума, Ермак, — пробормотал Мушков. Новый залп пушек заглушил его слова. Ермак видел только, как шевелились его губы. Мушков сжал в руке кинжал и пригнулся, готовясь к прыжку.

Нельзя сказать, что священник только молится и благословляет. Священник Кулаков, привыкший к разным неприятностям с казаками, не спрашивал, что произошло между Ермаком и Мушковым. Он неожиданно оказался рядом с ними, ударил Ермака древком пики по голове, Мушкову нанёс мощный удар в живот, и когда оба упали без сознания, довольно хмыкнул, вернулся назад к стрелкам и крикнул густым басом:

— За нашего Спасителя..., вперёд, на штурм!

Это была команда, которую, собственно, и хотел дать Ермак.

В результате, князь Таусан и шестьдесят девять его всадников были захвачены казаками в плен. Расстроенные, они слезли с лошадей и ждали смерти. Но татарам ничего не сделали, что было для них неожиданным.

"Пленные станут нашими союзниками, — сказал Ермак казакам перед битвой. — Они разнесут славу о нас по всей стране".

Сегодня это называется психологическим ведением войны.

В то утро казаки захватили весь обоз князя Таусана и даже немного лошадей, на что они втайне надеялись - было поймано девяносто лошадей и это на тысячу человек, которые мечтали о них каждую ночь! А также юрты и оружие, целое стадо овец, бочки с мёдом и чайным листом, и небольшой гарем из семнадцати молодых, красивых, с пылающим взором монгольских девушек.

— Конфисковано! — сразу заявил священник Кулаков, который первым оказался на месте. Чутьё вело его, как верблюда, который чувствует воду в пустыне. — Кто к ним прикоснётся, того убьёт молния! Люпин, присмотрите за ними!

Люпин, самый счастливый отец в мире, потому что увидел Марину живой, поставил перед гаремной юртой двух караульных, а сам сел среди семнадцати испуганных, но любопытных монголок. Он задумался над вопросом, не хватит ли священника удар от такой тяжёлой работы...

Ермак и Мушков очнулись, когда битва была уже выиграна. Они лежали у струга, а казаки в татарском лагере занимались грабежом. Вокруг, в траве, кричали раненые и молили о пощаде.

Противники, молча, посмотрели друг на друга. Оба думали об одном и том же: одержана большая победа, а нас там не было! Мы, предводители казаков! Когда казаки узнают об этом, то умрут от смеха.

— Ермак Тимофеевич... — нерешительно сказал Мушков. — Я убью попа!

— Нам надо вести себя тихо, Иван Матвеевич, — хрипло сказал Ермак. — Об остальном промолчим...

Через час Ермак принял пленённого князя Таусана. Первый баран уже жарился на вертеле, священники отслужили благодарственные молебны, отсутствовал только казачий священник. Он лежал на диване в юрте гарема, и семнадцать стройных монголок заботились о нём.

Почему-то говорят, что попасть в рай можно только после смерти...

Вечером, когда Мушков был отправлен с отрядом казаков вниз по реке, чтобы выбрать место, где можно спустить струги на воду, Ермак отправился искать своего ординарца. Он принял решение... Старый друг был для него важнее, чем красивый блондин с Волги.

Он нашёл Марину на поле битвы, где лежали раненые. Никто не заботился о них. Истекая кровью, они кричали, стонали, или тихо предавались своей судьбе. Марина сидела на убитой лошади и перевязывала раненого в ногу какого-то татарина. С благодарностью и в тоже время растерянно, татарин смотрел на оказывающего помощь казака.

— Ищешь себе других мужиков? — грубо спросил Ермак. — Для тебя недостаточно казака? Теперь ещё и татарин?

Он пнул ногой раненого. Тот вскрикнул, скатился за убитую лошадь и, подтянув ноги, спрятался там. Марина молчала. Она положила полоски ткани на тушу лошади, на которой сидела, достала из-за пояса кинжал и положила на колени. Глаза Ермака сузились.

— Ты хочешь поднять его на меня? — спросил он, подозрительно тихо. — Ты, сукин сын, угрожаешь мне кинжалом?

— Ты когда-то назвал меня своим братом. — Марина посмотрела на Ермака холодным взглядом. — Я не знаю, как Ермак разговаривает со своими братьями. Надо быть ко всему готовым.

— Тогда сейчас узнаешь, ублюдок! — выругался Ермак. — Казачий суд собрался, а суд - это я! Ты приговорён к смерти!

— Я это услышал. Можно спросить, за что? — Марина была совершенно спокойна.

"Он не боится, — подумал Ермак с изумлением. — Знает, что скоро умрёт, а сидит, как будто ждёт кусок жареной баранины. Какое хладнокровие! Эх, парень, зачем ты связал себя греховной любовью с Мушковым? Из тебя мог бы получиться отличный казак!"

— Ты любишь Мушкова? — выдавил из себя Ермак. Произнести это было смерти подобно...

Марина ясно ответила:
— Да, я его люблю.

— И ты говоришь мне это в лицо? — крикнул Ермак. Он выхватил кинжал, но Марина схватила свой и выставила вперёд. — Я видел вас! Сегодня, ночью! Вы лежали голыми под накидкой!

— Это правда, — без колебаний ответила Марина. — Это был первый раз, но теперь это будет постоянно...

— Это был последний раз! — воскликнул Ермак. — Я не позволю тебе сгубить Мушкова!

Он замахнулся кинжалом... Внезапно поднятую руку пронзила стрела, которая воткнулась в предплечье и впилась, как колючка, в тело. Кинжал выпал из руки Ермака; он повернулся, но стрелка не было видно... Вокруг лежали только раненые, которые думали лишь о выживании, а не о стрельбе из лука.

— Это тебя не спасёт! — крикнул Ермак. Он попытался вырвать стрелу из тела, но боль была невыносимой. Только лекарь мог бы её вырезать..., а если наконечник отравлен...

— Я утоплю тебя в Тоболе на глазах у Мушкова!

— Только потому, что я люблю его?

— Ублюдок! — Ермак дрожал от злости. — Среди моих казаков никогда не будет любви между мужиками!

Марина медленно поднялась с убитой лошади. Посмотрев на стрелу в предплечье Ермака, она поняла, что где-то за убитыми татарами или за лошадьми лежит её отец, и что с ней ничего не случиться. Ни сейчас, и, если у Ермака есть сердце, то и ни завтра, и никогда в жизни.

"Настал час, отец, — подумала она, оглядываясь. — Я ждала этого, но не сегодня... Я хотела сказать об этом Ермаку, когда мы завоюем Сибирь, и Мангазея будет лежать перед нами".

— О какой любви между мужчинами ты говоришь, Ермак Тимофеевич! — произнесла она громко. — Ты считаешь, что Мушков способен на это?

— Ты лежал с ним голым под накидкой! — крикнул Ермак.

Он хотел наклониться, чтобы левой рукой поднять с земли кинжал, но Марина ногой отшвырнула оружие в сторону.

— Но не как мужчина! — спокойно сказала она. — Посмотри на меня, Ермак! Разве я похожа на мужчину?

Она быстро расстегнула рубаху.

Люпин лежал за мёртвой лошадью и еле сдержал крик. "Что ты делаешь, доченька, — тихо простонал он. — Это не приведёт ни к чему хорошему..." Он вздохнул, взял новую стрелу и прицелился Ермаку в сердце.

Ермак широко раскрытыми глазами смотрел на своего ординарца. В последнем отблеске дня, в золотисто-красном свете заходящего солнца степь превратилась в пурпурный ковёр, такой же красивый, как и степь Дона, прежде чем погрузиться в ночь, и сердце казака млело от любви к этой земле. В этом отблеске перед Ермаком обнажились две полные груди, белая, бархатистая кожа, а между грудями висел медальон с крестом из перламутра.

— Кто ты? — спросил Ермак, еле шевеля языком. Стрела жгла ему руку, но вид тела девушки заглушал эту боль.

— Марина Александровна. — Она застегнула рубаху и заправила её обратно в штаны. — Когда мы завоюем Сибирь, я стану Мушковой. — Она повернулась, взяла свой кинжал и, положив на обе ладони, протянула его Ермаку.

— А теперь убей меня, если так должно быть...

Как можно убить такую красоту? У кого поднимется рука, чтобы воткнуть кинжал между этими грудями? Кто сможет выстрелить в это тело? У Ермака не нашлось сил наказать Марину за то, что она девушка, а не парень, хотя все знали о его беспощадности к тем, кто не исполнял его приказы.

— Идём в лагерь, — хриплым голосом сказал он, придерживая здоровой рукой раненую руку, которая начала дрожать, потому что нервы реагировали на стрелу.

— Что будет с Мушковым? — спросила Марина.

Она заткнула кинжал назад за пояс, взяла с убитой лошади свою знаменитую красную папаху и одела на голову.

Недалеко от них, прижавшись к земле, за тушей убитой лошади лежал Люпин. Стоны раненых постепенно затихали. Они умирали, и никто не заботился о них. У кого ещё были силы двигаться, те ползли к реке или к своему лагерю, где казаки резали баранов, и огонь костров освещал ночь.

Священники из Успенского монастыря воздвигли большой алтарь, чтобы на следующее утро отпраздновать победу. Они отгородили для этого часть территории в виде большого четырёхугольника, воткнув в землю церковные знамёна.

Единственный человек, который отсутствовал во время строительства этого полевого места моления, так это, конечно же, был священник Кулаков. Он праздновал эту победу по-своему... Семнадцать монгольских девушек! Он был поражён их чужестранной нежностью, и опьяняющим искусством по-новому демонстрировать свои гибкие тела.

— Какой парень, этот князь Таусан! — произнёс священник. — Имея такой гарем, у него ещё оставались силы держаться в седле! Это восхитительно!

Ермак не ответил на вопрос Марины. Он опирался на её плечо; боль отдавалась уже в ноги.

— Надо найти Люпина! — сказал он, сделав нескольких неуверенных шагов. — Он сможет лучше всех удалить стрелу!

— Что будет с Мушковым? — повторила свой вопрос Марина.

— Я подумаю об этом..., посоветуюсь...

— Это не ответ, Ермак.

— Что ты хочешь услышать?

— Он твой друг и останется им!

— Он нарушил казачий закон и взял в поход женщину!

— Я стала его добычей, когда вы сожгли Новую Опочку!

— Он ничего не сказал. Он лгал мне два года! — Ермака тяжело дышал. Его шаги замедлились, и ноги еле тащились по траве. "Если на наконечнике стрелы был яд, — подумал он, — я не дойду до лагеря. И даже Люпин бессилен против яда. Что будет с моими казаками? Может ли Мушков вести их дальше в Мангазею? Он сильный, храбрый парень, но сможет ли он стать военачальником? Для завоевания Сибири нужна не только сила, но и ум..."

— Он лгал, чтобы спасти меня! — сказала Марина. Она сняла руку Ермака с плеча и сделала два шага назад. Без поддержки Ермак зашатался и сделал усилие, чтобы не упасть на колени. — Это преступление?

— Казак...

— Казак! Казак! Есть только Бог и казаки, а всё остальное в мире лишь для того, чтобы уничтожать? Что ты за человек, Ермак Тимофеевич?

— Иди сюда и поддержи меня... — сказал Ермак, стиснув зубы.

— Нет!

Он уставился на неё, как будто не понимая, что ему сказали "нет". Марина стояла перед ним, широко расставив ноги и упёршись руками в бедра - настоящий казак, каким всегда был Борис.

— Тогда я пойду без тебя, чёрт побери! — неожиданно воскликнул Ермак. Он сжал зубы, попробовал сделать шаг, и прекрасно понял, что сможет пройти лишь несколько шагов, а затем силы оставят его. Костры лагеря показались ему недоступными, голоса казаков доносились, как далёкий шум, а лёгкий вечерний ветерок, принеся с собой запах жареной баранины, налетел на него, как буря, чуть не свалив с ног.

"Если это из-за яда, то я погибну, — подумал Ермак. — И погибнут мои казаки, священники, охотники, переводчики и чиновники Строгановых. Сибирь станет для царя потерянной навсегда - кто ещё сможет её завоевать?"

Он остановился.
— Оставь меня одного, Борис, - хрипло сказал он. — Уходи! Оставь своего атамана умирать...

— Один раз я уже спасла тебе жизнь, — сказала, не двигаясь, Марина. — Во второй раз я требую плату!

— Уходи! — пробормотал Ермак.

Со стороны реки приближался небольшой отряд казаков. Они скакали на захваченных у татар лошадях и чувствовали себя на лошадиной спине так прекрасно, что громко пели и орали голосами, которыми пугали своих врагов. Впереди скакал Мушков. Сидеть в седле было для него большим удовольствием, чем лежать в вечном блаженстве на небесном облаке, как это обещают священники...

— Вон там Мушков! — спокойно сказала Марина.

Люпин прятался за убитой лошадью, притворяясь мёртвым, которых кругом было много. В глубоких сумерках его никто не мог заметить.

Ермак собрал все силы, чтобы устоять. Он медленно повернулся и посмотрел на казаков. Мушкова можно было узнать сразу... - по громкому голосу и крепкой фигуре, которая была выше всех остальных.

— Я останусь Борисом... — громко сказала Марина, — а Мушков останется твоим другом и заместителем. Ничего не изменится, пока мы не покорим Сибирь, и не станем мужем и женой перед священником.

— Я не принимаю приказы от женщины! — злобно проговорил Ермак.

— Это просьба, Ермак Тимофеевич. Я умоляю тебя... И упала бы на колени, если бы не носила казачью форму! Подумай о Сибири... Ты выполняешь самое важное задание, которое только может получить человек!

Может быть, это были именно те слова, которые проникли Ермаку глубоко в сердце? Он повернулся к Марине и протянул руку.
— Поддержи меня! — тихо попросил он.

— Я остаюсь Борисом?

— Да.

— А Мушков?

— Я попробую забыть.

Она подошла к нему, положила его руку себе на плечо и потащила по степи. Она поверила Ермаку и не обратила внимания на его слова, что он "попробует забыть". Попробует... - это была открытая дверь, через которую можно было выйти в любое время.

Мушков проскакал мимо в быстро наступающих сумерках и не заметил их. Он пел полной грудью, позволяя лошади скакать свободно, и был настолько счастлив, что окружающее его не интересовало.

Люпин осторожно последил за дочерью и Ермаком Тимофеевичем. Когда они подошли к лагерю, то казаки, яростно жестикулируя, окружили Ермака и Марину, потом подняли Ермака на плечи и понесли, Люпин свернул в сторону и вернулся в лагерь с другой стороны. Он вбежал в роскошную юрту гарема и поднял Кулакова с шёлкового дивана.

— Ермака, кажется, ранили! — крикнул Люпин, и, как талантливый актёр, взъерошил волосы. — Они несут его в лагерь, я только что видел! Вставай, батюшка, одевайся и дай ему благословение!

Священник, усталый и хрюкающий, как боров, лежал на спине. Произнеся не очень изысканное ругательство, он прогнал щебечущих монголок к чёрту, вскочил с дивана и начал одеваться. Он успел надеть фелонь, ризу священника в виде длинной и широкой накидки без рукавов, как шесть казаков принесли атамана. Красивые монголки испуганно убежали в угол юрты.

— Что я говорил! — крикнул в отчаянии Люпин. Это был шедевр представления. — Он ранен!

Мушков и Марина тоже протиснулись в юрту.

— Эту стрелу, — пояснил Мушков, — должно быть, выпустил умирающий татарин! Александр Григорьевич, вытащи её!

— Во имя Господа, — сразу же громогласно возвестил Кулаков, — твоя душа будет жариться в чистилище, если ты не помолишься...

Казаки положили Ермака на шёлковый диван и уставились на полуобнажённых, изящных монголок. Они подумали: "Поп, видимо, тот ещё мужик!"

Рука Ермака непрерывно дрожала, потому что стрела, по всей вероятности, попала в нерв. Люпин наклонился над ним, осмотрел мышцу плеча и осторожно покачал стрелу. Ермак стиснул зубы.

— Ты сможешь это сделать, Люпин? — спросил он с трудом.

— Стрела с зазубриной. Надо резать.

— А яд?

— Если бы наконечник был отравлен, ты бы сейчас здесь не лежал! Яд татар сначала парализует дыхание. Всё остальное происходит очень быстро.

Ермак успокоился. Он будет жить. Рана заживёт быстро, шрамы на его теле - свидетельство тому. Поход через Сибирь продолжится - на Кашлык, столицу Кучума...

Он повернул голову и посмотрел на Марину. Она стояла рядом с Мушковым в грязной казачьей одежде, а он думал о её белой коже под простой тряпкой, о её твёрдых грудях с медальоном между ними, и представлял себе, как бы она выглядела, если снять с неё слишком широкие казачьи штаны, стянуть сапоги..., когда она была бы обнажённой!

— Тебя оглушить? — спросил Мушков.

— Разве я слабак? — пробурчал Ермак.

— Люпин должен сделать глубокий надрез, Ермак Тимофеевич!

— Я перенёс достаточно страданий... — мрачно сказал Ермак, и только Марина поняла его сейчас. — Что против этого какой-то надрез?

Люпин работал умело. Маленьким острым ножом он вырезал наконечник стрелы и оставил рану кровоточить.
— Пусть выйдет вся грязь, — сказал он. — Тело само очистит себя...

Священник протянул Ермаку крест, чтобы укрепить его силы, но тот от него отмахнулся и Кулаков, обидевшись, отошёл назад. Снаружи были слышны голоса. Говорили о том, что Ермак был ранен умирающим татарином. Сотня казаков прошла по полю сражения и убила всех раненых, включая и татарина, которому Марина забинтовывала ногу.

Люпин сидел на диване рядом с Ермаком и с ужасом думал о том, что стал причиной несчастья. "Это моя вина, — думал он. — Сначала я пришёл к Ермаку, чтобы найти Марину, а он нашёл её в объятиях Мушкова. С этого всё началось. Я беспокоился о её безопасности и накликал беду. Что теперь будет?"

После того, как из раны Ермака вытекло достаточно крови, Люпин наложил на неё тампон и перетянул плечо. Через полчаса он удалил тампон и забинтовал рану так, как это делают опытные лекари.

— Ты настоящий мастер, Александр Григорьевич, — сказал Ермак, слабым от потери крови голосом. — Ты уже диакон..., и когда-нибудь сможешь стать епископом Сибири!

— Аллилуйя! — проворчал стоявший сзади священник. — А я стану основателем монастыря...

— Для монголок!

— Написано: "Возлюби ближнего своего"! Ермак Тимофеевич, я точно придерживаюсь этих слов...

— Принесите водки! — приказал Ермак и выпрямился. Он подозвал Марину и, опираясь на неё, медленно подтянулся. При этом он дотронулся до её грудей... Мушкова бросило в жар, когда он увидел это...

Ермак посмотрел на него, и усмехнулся... Это была самая жестокая усмешка, которую Мушков когда-либо видел у своего друга.

Нескольких дней жизнь продолжалась так, как живут мужчины, которые одержали большую победу. Они обустроили лагерь, патрули ездили на захваченных лошадях вниз по Тоболу, пока не встретились с авангардом большого войска Маметкула. Маметкуль не наступал - он ждал казаков в укреплённом лагере.

Торжественно похоронили своих убитых - это было пять казаков и переводчик: потери, о которых не стоит и говорить. Сотни переносили струги и плоты за каменистые пороги к тому месту, где их можно было спустить обратно на воду.

Мушков нашёл такое место за порогами - широкий песчаный берег Тобола.

На следующий день Ермак встретился с пленённым князем Таусаном и его всадниками. Они вместе ели жареную баранину, пили "огненную воду", как монголы называли русскую водку, за исключением князя, который, как мусульманин, не употреблял алкоголь. Он пил жирный кумыс, и Ермак даже позволил ему выбрать девушку из семнадцати монголок его гарема. Таусан взял с собой весёлую Моню и поблагодарил Ермака за то, что тот подарил ему ещё и большую кожаную юрту.

— Мы же люди, Таусан, — улыбаясь, сказал Ермак. — А жизнь без женщины - это наказание. Кроме того, ты мне не враг, почему же я должен относиться к тебе, как к врагу? Я сражаюсь против Кучума, против него одного! А он злоупотребляет вами, чтобы вы продолжали вести свою безбожную жизнь дальше! Он правит на вашей крови!

Это была старая тактика, уже успешно применённая к князю Епанче: присоединяйтесь к русским, друзья! Мы освободим вас! Но если вы не хотите, чтобы вас освободили, то мы отрежем вам головы! Неужели так трудно принять решение?

Ермак сделал ещё кое-что: он приказал тридцати немецким и ливонским стрелкам построиться, зарядить ружья и привязать тридцать баранов к колышкам на таком расстоянии от них, чтобы не достала стрела.

— Это наша сила, которую никто не может победить! — сказал Ермак изумлённому Таусану. — В наших руках сила грома!

Затем он дал команду, немцы выстрелили точно в цель и тридцать баранов упали замертво в степную траву. Князь Таусан закрыл лицо руками.

"Мы потеряем нашу землю, — подумал он, и его сердце сжалось от горя. — Русские захватят Сибирь. Кто может их остановить? Мы станем рабами в наших городах и деревнях. Начинается новое время - с громом и горячим, смертельное железом..."

— Если хочешь, то можешь ехать к Кучуму или к Маметкулу, — сказал Ермак после представления. — Мы лишь авангард! После нас Урал пересекут так много русских, что на ваших реках нашим лодкам будет тесно! И у всех в руках будет гром. Иди к Кучуму и скажи ему, что ему лучше покориться! Я не хочу кровопролития, если он не вынудит меня...

Князь Таусан был потрясён тем, что он услышал и увидел.

Через три дня он поехал со своими оставшимися в живых всадниками вниз по Тоболу, увидел берег, где струги и плоты ждали продолжения похода, и поехал дальше к Маметкулу.

— У тебя умная голова! — сказал Мушков в тот день Ермаку. — У них от страха сердце ушло в пятки...

— Пусть и другие боятся, — ответил Ермак и посмотрел на Мушкова пронизывающим взглядом. — Я тебе советовал умереть в битве?

— Это было невозможно, при всём желании, — усмехнулся Мушков. — Мы условились не говорить об этом, Ермак Тимофеевич.

— Речь не о Борисе, а о Марине!

Ермак ожидал, что Мушков побледнеет от ужаса, но ошибся. Мушков спокойно посмотрел на друга.

— Марина мне всё рассказала, — наконец произнёс Мушков, когда молчание стало невыносимым. — Но я понял это раньше, когда ты с её помощью поднялся и коснулся её груди - после того, как Люпин вырезал тебе стрелу из плеча, помнишь? — Он замолчал и искал на лице Ермака хоть какое-то проявление чувств. Но его взгляд оставался холодным и непроницаемым. "Взгляд, как у змеи", — подумал Мушков.

— Мы действительно должны поговорить об этом...

— О чем говорить? — мрачно спросил Ермак.

— Она не может оставаться твоим ординарцем.

— Почему? Что изменилось? Моего смелого и умного ординарца зовут Борисом.

— Она для тебя теперь тоже женщина, Ермак. Не будем врать друг другу.

— И это говоришь мне ты? Друг, который врал мне два года?

— Я сто раз хотел отправить Марину домой, но она не соглашалась.

— Может быть, она слишком сильно привыкла ко мне, а? — злобно сказал Ермак. — Кто может понять, что у женщины в голове? Разве они не самые загадочные существа на земле? Они нежно произносят твоё имя, ласкают тебя, а думают о другом! Покажи мне женщину, у которой нет двух душ... одна от Бога, другая от дьявола!

— Только не Марина!

— Ты уверен? — Ермак грубо рассмеялся. Он видел, что Мушков рассердился, а рассерженные люди часто забывают об осторожности...

— Она рассказала тебе, как предстала передо мной? Расстегнула рубаху и сказала: "Потрогай меня, убедись, что я не мужчина!" И когда я прикоснулся к ней, она вздохнула, закатила глаза и улыбнулась - и при этом не думала о тебе!

— Ты прикасался к ней? — спросил Мушков хрипло и почти беззвучно.

— Обеими руками!— Ермак поднял руки и сложил их, как чаши. — Они подходили очень точно - твёрдые и бархатные одновременно...

— Я должен был бы убить тебя, Ермак, — задохнулся Мушков. — И сделаю это, если это правда!

— Я не вру! — воскликнул Ермак. — Я обнимал Мариночку, когда проклятая стрела попала в меня! Подумай сам, осёл! Попала бы стрела мне в руку, если бы она не закрывала мне грудь? Это было невозможно, потому что я стоял с Мариночкой грудь к груди!

— Не называй её Мариночкой! — сквозь зубы произнёс Мушков. Его мозг горел, горячие волны прокатились по всему телу. — Она моя жена!

— Под вонючей лошадиной накидкой! На степной траве! Спарились, как мыши-полевки! Она заслуживает дворец..., и я внесу её на руках во дворец Кучума в Кашлыке, и положу на золотой диван! А потом Олег Васильевич нас обвенчает...

— Скорее она умрёт, — сказал Мушков и удивился, что вообще мог произнести эти слова.

— Она твоя добыча, ты сам это сказал. Ты забрал её из огня в Новой Опочке! — Ермак огляделся. Они стояли на берегу Тобола, вниз по реке лежали струги и плоты, охраняемые сотней. В нескольких шагах от них на береговом склоне лежала небольшая лодка, килем вверх. — Сколько лет мы знакомы, Мушков? — спросил Ермак.

— Лет двенадцать или пятнадцать, я не знаю.

Он пошёл за Ермаком, который подошёл к лодке и достал из кармана три кубика, вырезанных из кости. Мушков пожал плечами.

— Мы всегда были друзьями, и если добыча была достаточно большой и желанной для нас обоих, что мы делали? Ну, скажи? — Ермак бросил кости на почти плоское дно лодки. — Разве мы когда-нибудь ссорились из-за добычи?

— Марина не золотая кружка или тюк с шёлковой тканью! — Мушков смахнул кубики в сторону.

— Мы три раза разыгрывали ногайскую принцессу, разве ты не помнишь? Это было на Каспии..., и ты, сукин сын, всегда выигрывал! Разве я имел что-нибудь против этого? Честная добыча - честный выигрыш! Мушков, где твоя казацкая честь?

— Марина - не предмет для розыгрыша! — крикнул Иван. — Я люблю её! Она - моя жизнь!

— Вот поэтому я и советовал тебе умереть в битве!

Они замолчали и, прислонившись к лодке, смотрели на реку, в которой сверкало майское солнце, и казаки на нескольких лодках ловили рыбу самодельными сетями. В реке было так много рыбы, что её можно было черпать, как куски мяса из супа.

— Неужели Сибирь никогда не будет завоёвана только потому, что мы убьём друг друга, Мушков? — спросил, наконец, Ермак. — Разве девушка может помешать России стать самой богатой страной в мире?

— Почему ты меня спрашиваешь? Кто хочет завладеть Мариной?

— А кто хочет её присвоить себе, зная, что лучшая добыча принадлежит атаману?

— Она уже давно не добыча! — крикнул Мушков.

— Она была добычей, но ты это от меня скрыл!

Было очевидно, что они не смогут договориться. Лучшим решением было бы вынуть сабли и сразиться друг с другом. Более сильный всегда прав... - это роковая, но вечная мудрость.

Но Ермак и Мушков не стали этого делать. Они слишком хорошо знали друг друга, знали обо всех приёмах, применяемых ими при фехтовании, и могли заранее их предвидеть.

— Десять тысяч рублей! — сказал через некоторое время Ермак. Мушков вздрогнул.

— Ты сумасшедший, Ермак Тимофеевич!

— Десять тысяч рублей! Они лежат, письменно заверенные, у Строгановых в Орле!

— Богатства всего мира не стоят Марины, — твёрдо сказал Мушков.

— К этому ещё тысяча соболиных шкур и две тысячи шкур чернобурых лисиц.

— Ты можешь предложить мне всю Мангазею, звёздное небо и солнце... Я не продаю Марину!

— И тысяча голубых песцов к этому! Пятьсот бобров!

— Даже если бы Бог обещал мне вечное блаженство на небесах, я отверг бы это за короткую жизнь с Мариной в землянке!

— Короткую жизнь. В землянке! — Ермак посмотрел на Мушкова, склонив голову. "Глаза холодные, как у гадюки", — подумал Мушков. — Ты можешь получить и то, и другое, Иван Матвеевич. Подумай об этом...

Ермак наклонился, поднял кубики, положил их в карман и пошёл к реке.

Казачий священник подсказал Мушкову правильное решение. Во многих отношениях Кулаков мог быть неприятным человеком, настоящей свиньёй, постоянным оскорблением Бога, но он дорожил дружбой. А Мушков был его другом, хотя они часто дрались. Одно не исключало другого...

Кроме того, наш любимый священник претерпел внутреннюю перемену. После чуда со словом "мир", которое появилось на его ягодице, и на которое он продолжал смотреть с помощью Люпина и зеркала, он стал более задумчивым. Хотя любоваться на свой зад было малоприятно, но происхождение клейма оставалось невыясненным, и все размышления на этот счёт ничего не давали. Поэтому у Кулакова зрело убеждение, что это действительно свершилось чудо.

И это потрясло его. Почему именно он? В России тысячи священников, но выбор пал именно на него, чтобы выжечь слово "мир" на ягодице! А если предположить, что этот знак, возможно, является предвестником святости, то дыхание Кулакова останавливалось от благоговения перед самим собой!

Принимая у казаков исповеди, которые все без исключения были гнусными сплетнями, о которых все знали, он позволял себе иногда вставлять слова о том, что Сибирь когда-нибудь будет ассоциироваться с именем "святого Олега".

Но при одной из таких исповедей, накануне выступления казаков в поход против армии Маметкула, два казака спросили священника, не могжет ли он отпустить им грехи заранее, потому что они должны убить одного человека.

Кулаков внимательно их выслушал и церемонно сказал:
— Расскажите подробнее, дорогие братья. Предъявите правду Богу, он всё стерпит!

— Это так, — сказал один казак. — Ермак приказал нам, чтобы мы убили кое-кого.

— Каким способом? — спросил священник.

— Мы можем выбрать способ сами. Но он должен умереть!

— Это война..., — сказал Кулаков, глядя в потолок.

— Но он казак, как и мы... — пробормотал второй исповедник.

— Ого! — священник наклонился к стоявшим на коленях казакам. Его борода скользнула по их головам. Это прикосновение вызвало у казаков благочестивую дрожь. — Ермак приказал вам тайно убить товарища?

— Да.

— Кого?

Здесь оба казака замолчали. Священник угрожал им всякого рода адскими муками, шумел, пинал исповедников в поясницу и бил по плечам, хватал, наконец, за волосы и разбил носы, но они лишь говорили:
— Батюшка, отпусти нам грех заранее!

— Никогда! — взревел он. — Пошли вон...

— Мы получим от Ермака две тысячи рублей...

Священник вдруг успокоился, перестал бить казаков и указал на землю. Оба исповедника снова упали на колени.

— Это правда? — спросил он милосердно.

— Разве мы можем тебе лгать, батюшка? За отпущение грехов мы дадим пятьсот рублей ...

— Мы что, на базаре? Или вы баранину покупаете? — Олег Васильевич сложил молитвенно свои огромные руки. — Шестьсот рублей.

— Ты очень добр, батюшка.

— Когда это должно произойти?

— Сегодня ночью.

— И Ермак действительно заплатит? — это был законный вопрос. Кулаков знал Ермака достаточно давно и снова задумался. Было не похоже на Ермака, чтобы он отдал себя в руки сообщников. Убийство только тогда бывает успешным, когда делается в одиночку. В будущем посредник всегда может стать врагом.

— Приходите, когда у вас будет шестьсот рублей, — подумав, наконец, сказал он. — До тех пор я про вас забуду, ублюдки.

Позже он поговорил об этом с Люпином, так как это не давало ему покоя.

— Ермак хочет кого-то убить, — сказал он, — и заплатит за это две тысячи рублей. Ты это понимаешь, Александр Григорьевич? Я нет! Две тысячи рублей за казака! За эти деньги можно было бы убить князя!

— У Ермака есть свои причины, — ответил Люпин. Его сердце внезапно сжалось от предчувствия. — Иногда человек - пылинка, а иногда стоит целого мира! Что такое две тысячи рублей?

Затем он сказал, что должен пойти к церковному стругу, потому что завтра начинался большой поход, поймал лошадь и галопом помчался к Тоболу.

Он нашёл Мушкова у реки. Марина была с ним, сняла сапоги и опустила босые ноги в струящуюся воду.

— Пора! — крикнул Люпин и спрыгнул с лошади, прежде чем она остановилась. — Не смотрите на меня, как лягушки, быстро собирайте всё необходимое, выберите лучших лошадей и бегите на Урал!

— Ты кричишь это каждый раз, когда думаешь о татарах, — спокойно сказал Мушков. — Отец, мы прогоним Маметкула...

— Маметкул! Ты действительно идиот, Мушков? Не об этом речь! — Люпин обнял Марину и прижал к груди её голову. — Он хочет тебя убить, Мушков.

Мушков ничего не сказал. Он уставился на Люпина, и когда понял, что тот сказал, коротко бросил Марине:
— Ермак...

— Он заплатит две тысячи рублей за твою смерть, Иван! Уже этой ночью!

— Мой друг Ермак Тимофеевич? — пробормотал Мушков. — Я был рядом с ним двенадцать лет...

— Твои убийцы исповедовались в этом Кулакову... — в отчаянии закричал Люпин. — Спешите! Вы должны выбрать лучших лошадей, быстрее!

— Я верил ему, — тихо сказал Мушков. — Он был для меня и братом, и отцом. Он был моим миром, в котором я был счастлив... — Мушков вдруг заплакал; он плакал, как маленький ребёнок. — У меня был только он... Я не знаю своего отца, я никогда не видел свою мать. Говорят, что я лежал в борозде, и крестьянин нашёл меня и вырастил. Потом пришёл Ермак и взял меня к казакам... Он не может так со мной... — рыдания сотрясали его.

— Вы должны скакать всю ночь! — сказал Люпин беспокойно. Он поцеловал Марину в закрытые глаза. — Я последую за вами, чтобы прикрыть сзади! Не беспокойся обо мне! Я найду вас! Отец всегда найдёт свою доченьку... Давайте, поторопитесь! Не возвращайтесь в лагерь. О Боже, Боже мой ..., защити их...

— Спасибо, отец, — сказал Мушков. Это прозвучало, как молитва. — Клянусь тебе, что я довезу Мариночку до России!

С наступлением вечерних сумерек они переплыли через реку с четырьмя лошадьми ниже места спуска лодок на воду, в мелком, тихом месте. Там, на другом берегу, Мушков посмотрел назад на струги и плоты, на огни и юрты, на лошадей и флаги.

Зазвонил колокол, началось вечернее богослужение.

Мушков перекрестился. Потом развернул лошадь и поскакал с Мариной в тёмную степь.

До окончания богослужения Ермак Тимофеевич не заметил отсутствия своего ординарца. Само собой разумеется, что Мушков не принимал участия в молитве - ему приходилось заботиться о лодочном флоте, который готовился к отплытию. Было погружено большое количество еды, стадо князя Таусана были зарезано до последней овцы, поджарено и распределено среди казаков в качестве провианта.

Чтобы не вызвать подозрений, Люпин остался в лагере, помогал священнику собрать вещи, заботился о церковном струге, но не знал, что посоветовать Кулакову, который хотел взять с собой две или три весёлых и привлекательных монголки из гарема Таусана. Священник ходил с мрачным лицом, хотел спрятать девушек в ящики, в которых перевозил церковную утварь, но там они могли задохнуться, и в этом не было смысла.

— Отказ, пожалуй, приличествует набожному человеку! — сказал, наконец, опечаленный священник. — Ничего другого не остаётся...

— В Кашлыке у Кучума гарем в сто раз больше, батюшка, — сказал Люпин. — У него самые красивые девушки из всех областей его царства. Будем надеяться на это!

— Но сначала мы должны победить Кучума.

— Ты в этом сомневаешься? Со святыми на знамёнах?

—Хорошо сказал! — священник обнял Люпина и поцеловал его в лоб, внезапно вспомнив, что этой ночью двое убийц, которые исповедались и которые должны были принести шестьсот рублей, отправятся искать свою жертву. — Пойдём на богослужение!

Зазвонил привезённый из Успенского монастыря колокол, казачий хор запел благочестивые песни, священники пошли по кругу, размахивая кадилами или окропляя святой водой опущенные головы верующих. Завтра на рассвете они поплывут навстречу армии Маметкула...

Большая надежда была на то, что Таусан и его освобождённые воины рассказали всем, что невозможно устоять против немецких стрелков. И особенно против железных труб, из которых раздавался ужасный гром, поднимался туман и железные, размером с голову человека, шары ломали даже деревья, и против этого не было другого средства, кроме бегства или покорности.

В первом ряду молящихся на коленях стоял Ермак Тимофеевич. Он опустил голову, словно погрузился в Слово Божие, но думал на самом деле не о святых...

"Убили ли они Мушкова? Его трудно перехитрить - и не должно быть свидетелей!" Об этом знали только три человека, и двое из них - убийцы, которые замолчат. Не из-за двух тысяч рублей... Ермак и не думал платить. Убийцы умрут, когда доложат Ермаку о выполнении приказа.

Пока хор исполнял хорал, Ермак думал о Марине. "Некоторое время она будет скорбеть, но я засыплю её подарками, каких даже царица не получает от Ивана. Конечно, за счёт Строгановых ... И если она не склонится перед дарами, она будет взята силой. Все женщины, которых я когда-то любил, больше не забывали меня! Марина не станет исключением. Она женщина, а каждая женщина восхищается мужчиной, который может ласкать и одновременно обнимать сильными руками. Они как зверьки, которые позволяют овладеть ими..."

Как плохо он знал Марину!

Несколько раз казачий священник обошёл вокруг Ермака и смотрел на склонённую голову, подавляя искушение крикнуть: "Чёрт возьми, встань, беги к реке и спаси казака!" Но затем в чёрной части его души защекотала мысль о шестистах рублях. Он молчал и утешался мыслью, что если бы он открыл свою тайну, то Ермак, не колеблясь, приказал бы убить его самого. В этом случае ряса священника его бы не спасла...

Через час после службы Люпин также переплыл через реку с двумя сильными лошадьми и последовал за дочерью и Мушковым, всё ещё нелюбимым зятем. До этого они подробно обсудили маршрут: сначала дугу по степи, затем обратно к Тоболу и вдоль берега вверх до Туры. Оттуда дальше идти маршрутом, которым они пришли в Сибирь, от станции к станции, которые оборудовал Ермак. От одной деревянной церкви к другой, где остались священники, которые стали основой новых поселений. Из Пермского края Строгановы отправляли крестьян и охотников, чиновников и колонны рабочих, которые раскорчёвывали землю, засаживали поля и, под руководством учёных людей, начинали разрабатывать огромные залежи полезных ископаемых.

Это был единственный путь к свободе! За Уралом, в старой доброй России, можно было раствориться, возможно, даже в Москве, где никто не спрашивал, кто ты и откуда пришёл, где человек был простой песчинкой в общей массе, на которую никто не обращал внимания.

— Что ты умеешь делать кроме скачек, грабежа и похищения женщин? — спросил однажды Люпин у Мушкова, когда они говорили о будущем.

— Я умею петь! — ответил Мушков.

— Этого недостаточно! Хочешь ездить по земле и горланить на деревенских площадях? Мне очень жаль мою дочь. Подумайте, что ещё ты можешь делать?

— Я мог бы стать извозчиком.

— Неплохо. В хороших извозчиках нуждаются. Но быть всегда в дороге, всегда на телеге, месяцами на козлах, драки с уличными грабителями, постоянно под солнцем или в метель... - это не совсем хорошо! Молодая жена, оставленная слишком долго одна, похожа на тлеющий уголёк, на который нужно только подуть, и сразу вспыхнет яркий огонь! Мариночка не исключение, это говорю тебе я, её отец!

— Я мог бы стать печником, отец, — немного подумав, сказал Мушков.

— Ты умеешь это делать?

— Я уже сложил много печей!

— Хорошая печь не должна дымить! Кладка печей - это искусство! — Люпин почесал свою седую голову. — Это мне нравится...

Поэтому было решено, что позже, когда они вернутся в Россию, Мушков станет печником. Иван Матвеевич громко вздохнул и был рад убежать от въедливых вопросов старика. Он искал Марину.

— Какое падение! — пожаловался он, когда нашёл её. — Из казака - в печники! Из степи - в комнатный угол. Вместо седла под задом - класть печи!

— Я ничего не понимаю! — сказала Марина. — Кто хочет класть печи?

— Я! Я должен был пообещать это твоему отцу!

— Сначала нам надо вернуться в Россию, — сказала она. — Отцы все такие... Всегда хотят знать, что будет через несколько лет! Для нас сейчас важно спасти жизнь.

Богослужение давно закончилось. Казачий священник напрасно искал своего диакона Люпина. Ермак нетерпеливо ждал двух убийц в своей юрте. Он приказал найти Бориса, которого видели сотни мужчин, когда он руководил раздачей жареных кусков баранины. При этом всегда возникали ссоры - у баранины также есть кости, и те, кто получил больше костей, чем мяса, сразу поднимали крик.

Борис улаживал волнение. В это время Мушков с лошадьми стоял на берегу и беспокойно ждал её, проклиная идею показать себя до конца, чтобы исчезновение заметили лишь тогда, когда они проедут уже много вёрст на запад.

— Где Борис? — ворчал Ермак после того, как прождал два часа. — Разве он не у реки?

Но его никто больше не видел; и убийцы не появлялись...

С Ермаком произошло странное изменение. Его охватило беспокойство, он бегал по юрте взад-вперёд, снова отправил посыльных искать Бориса, но при этом не задавал вопроса о Мушкове.

"Что произошло, если она была с ним? — думал он, закрыв глаза руками. — Их убили вместе? Придут казаки и скажут: "Ермак Тимофеевич, другого выхода не было - нам пришлось убить их обоих! Никто не должен был видеть, как ты приказал, но ординарец всегда был с Мушковым. Мы лишь сделали так, как ты сказал...""

Прошло много времени, но ни Мушков, ни Марина, ни двое казаков не появлялись. К тому же священник стоял на берегу реки и ругал своего диакона Люпина, который должен был находиться на церковном струге. Многие казаки видели его там несколько часов назад, когда он старательно устанавливал алтарь...

Это было верно, потому что алтарь стоял в полном блеске, готовый к отплытию. Но самого Люпина нигде не было.

Незадолго до полуночи, когда Мушков и Марина скакали сквозь темноту, держа сзади на длинном поводу вьючных лошадей, с оружием наготове, потому что в любое время могли встретить татар или остяков, которые с большим удовольствием убивали бы русского, чем сто соболей, у реки встретились Ермак и священник.

— Они похитили моего диакона! — сказал Олег Васильевич басом. — Я многое пережил, как казак, но то, что такого милого, умного человека, как Люпин, просто похитили, заслуживает самого сурового наказания!

— Я ищу Бориса! — сказал Ермак, хриплым от волнения голосом. — Его тоже никто не видел!

Священник покосился на Ермака и погладил длинную бороду.
— Ты чем-то обеспокоен, Ермак? — спросил он, с нетерпением ожидая ответа.

— Мне нужен парнишка! — воскликнул Ермак.

"Дьяволы иногда терзают ждущих", — мудро подумал священник и вздохнул.
— Где Люпин? Может быть с Мушковым? Но и Мушкова нигде не видно...

— Как, Мушков тоже пропал? — мимоходом спросил Ермак. Его сердце остановилось. "Тогда всё удалось, — подумал он. — Была ли с ним Марина?"

— Во всяком случае, это ужасная ночь, — двусмысленно сказал священник. — Чертовски ужасная ночь, Ермак Тимофеевич! Люди исчезают, как роса на солнце. Давайте искать дальше...

К утру стало ясно, что Мушкова, Марины и Люпина ни на реке, ни в лагере, ни где-либо ещё в степи у Тобола нет. Два казака, которые получили задание убить Мушкова, пришли в юрту Ермака и сообщили, что они не нашли Мушкова. Все указывало на то, что он сбежал.

— Кто из вас проболтался? — закричал Ермак. Вены на его висках надулись, он выглядел грозным, а глаза сверкнули безумным блеском. — Кто его предупредил, а?

Оба казака вспомнили про исповедь, но священник не мог знать, потому что они не назвали имя. Поэтому они пожали плечами и сказали:
— Никто этого не знал, Ермак.

— А Борис? — закричал Ермак, выходя из себя.

Это был вопрос, на который вообще нельзя было ответить. Кто когда-нибудь спрашивал об ординарце Ермака? Мушков исчез..., и кто знает, что с парнишкой? "Может быть, какая-нибудь маленькая монголка прибрала симпатичного шалуна, — подумали они и усмехнулся. — Он когда-то должен стать настоящим мужчиной..."

Ермак прогнал обоих и пошёл в юрту гарема Таусана, где на диване сидел Кулаков, равнодушно играл с двумя щебечущими птичками, и совершенно не понимал своего диакона Люпина.

— Люпин здесь? — строго спросил Ермак.

Священник покачал головой.
— Его, должно быть, убили, а потом закопали! Бродячие татары! Я свыкся с этим, Ермак. Благородная душа... — он оттолкнул двух обнажённых монголок и потёр глаза. Он был действительно потрясён. — А где Мушков?

— Нигде нет!

— А Борис?

— Пропал!

— Они, должно быть, попали в руки всадников Маметкула! Святой Стефан! — священник вскочил. Его голос задрожал: — Я перебью всех татар! Я пройду через Сибирь и, как вихрь, прорублю просеку! Поэтому я снимаю с себя рясу священника!

— Не торопись, батюшка. — Ермак уставился перед собой, сжимая и разжимая кулаки. — Не могли ли они... сбежать вместе?

— Сбежать? — священник вытаращил глаза. — Почему мой диакон должен сбежать? От кого? Почему Мушков...

— Я приговорил его к смерти... — медленно произнёс Ермак.

— Что? Во веки веков, аминь! — священник упал на шёлковый диван. — Мир перевернулся, Ермак?

— Мушков предал меня!

— Кто может в это поверить?

— Все поверят, потому что я это говорю! — закричал Ермак властным голосом. — Разве ты не знаешь, распутник?

Кулаков счёл разумным проглотить гнев Ермака и не указывать на то, что так священника не называют. Он с интересом смотрел на атамана, который ходил по юрте, как хищник в клетке, ударяя кулаками друг о друга...

— Ну, хорошо, Мушков - предатель, — сказал священник через некоторое время. — Но причём здесь Борис?

— Ты что, был слепым, а? — Ермак резко остановился. — Этот парень был любовником Мушкова!

Кулаков недовольно рассмеялся.
— С Мушковым этого не могло случиться!

— Я видел это своими глазами! — Ермак наклонил голову. "Сказать правду невозможно, — подумал он. — Останемся при том, что Мушков свихнулся". — Ты в этом сомневаешься?

— Если ты так говоришь - никогда! — Священник поднял глаза к потолку юрты. — Я даже готов поверить, если ты скажешь, что мой дорогой Александр Григорьевич был их сводником.

— Именно им и был Люпин! — воскликнул Ермак.

— Как переплетаются пути людские. — Священник сложил молитвенно толстые руки. — И теперь они сбежали! Куда?

— Назад в Россию! Или ты думаешь, что они впереди нас помчались к Кучуму?

— Во что верить после стольких разочарований? — осторожно ответил священник. — Ты поймаешь их, Ермак Тимофеевич?

— Я буду охотиться на них, как на золотых лисиц! — сказал Ермак с ненавистью. — Россия не настолько большая, чтобы они там скрылись.

— Ты хочешь вернуться? — удивился священник. — Ты хочешь отказаться от Сибири из-за Мушкова? Перед нами лежит Сибирь, за ней идёт Мангазея ..., а там, знаешь ли ты, что ещё подарит нам неизвестный мир?

— Нет! Мы двинемся дальше, но я пошлю за ними своих лучших всадников!

— А если эти три беглеца окажутся быстрее?

— Когда-нибудь я вернусь из Сибири! — Ермак глубоко вздохнул. — Я найду их! Жизнь человека может быть долгой, если он следует мечте и мести. Мечту - Сибирь - я осуществлю! Остаток жизни... - посвящу мести!

Священник с сожалением пожал широкими плечами.
— Из-за того, чтобы убить трёх человек, ты хочешь отказаться от того, чтобы стать хозяином Сибири?

"Это была клятва, — подумал священник. — Смертельная клятва. И тот, кто знает Ермака, знает также, что он исполнит её..."

Теперь Ермак смотрел на Кулакова неподвижным взглядом.
— Убью! — От этого взгляда у священника пробежал мороз по коже. — Я зарою их в муравейник по шею, сяду и буду смотреть, как они их жрут кусочек за кусочком. И когда они заревут и застонут, станут молиться и умолять, я возьму дудку и заиграю мелодию донских пастухов... Как я буду счастлив!

Он уставился на священника, ожидая ответа, но Кулаков был парализован картиной мести, которую нарисовал Ермак.

— На рассвете мы выступаем! — сказал Ермак, взял уголок одежды священника, поцеловал и покинул юрту.

Священникуу казалось, что он только что разговаривал с дьяволом, и только таинственный знак "мир" на ягодице снова спас его душу ...

Чуть позже шестеро казаков с десятью вьючными лошадьми поскакали вверх по Тоболу, чтобы найти брод, а затем преследовать Мушкова, Люпина и Марину.

Они были рады этому заданию и чувствовали себя спасёнными от встречи с огромной армией Маметкула и Кучума.

Беглецы скакали всю ночь, сменили один раз лошадей, оседлав вьючных, нагрузили усталых верховых лёгким багажом и прислушивались во время привала, не догоняет ли их Люпин.

— Он же старый, — сказала Марина, когда Мушков начал торопить с отъездом. — Скакать целую ночь для него тяжело.

— Может быть, он не ушёл. — Мушков нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Он сказал мне: "Скачите как можно быстрее и сколько сможете! Скачите во весь дух... Я догоню вас когда-нибудь..." Когда-нибудь ..., это значит не сегодня, Мариночка.

— Он не оставит нас одних...

— Кулаков может задержать его... — Он наклонился в седле и поцеловал Марину. — Сначала ты убежала от отца, — сказал он, — а теперь не можешь без него!

— У меня есть ты, Иванушка, — ласково ответила она, держа крепко его руку. Она поцеловала его ладони, а затем прижалась к ним лицом. — Ты стал таким, как я хотела! Теперь мне снова нужен отец... — Она грустно улыбнулась ему. — Ты знаешь, сколько раз он помогал мне за эти два года? Я не знаю, как всё было бы, если бы его не было с нами. А теперь мы должны скакать от него?

— Ермак давно послал за нами своих преследователей!

— Ты их боишься?

— Я боюсь только за тебя.

— Пожалуйста, садись на лошадь! — попросил Мушков, когда она отпустила его руку и отошла от лошадей. Ночь была такой тихой, что даже степные мыши не пищали, и цикад, похоже, здесь тоже не было. — У нас впереди трудный путь. Мы должны добраться до Пермской земли до наступления зимы.

Занималась заря, когда они добрались до реки и поехали вдоль берега. Когда они добрались до поселения остяков, то дети с интересом уставились на них, но женщины схватили их и спрятались в жалких хижинах, а мужчины смотрели хмуро, потому что не могли понять, зачем приехали эти два одиноких казака. Собирать дань? Для этого их было слишком мало. Для сбора дани они появлялись большим отрядом, против которого бессмысленно было сопротивляться.

— Сабли наголо и с криком через деревню! — сказал Мушков и выхватил саблю из ножен. — Они не сдвинутся с места, когда увидят нашу решительность!

Они взмахнули саблями, привстали в сёдлах, пустили лошадей галопом и с пронзительным криком промчались через поселение.

Ни одно копьё не полетело им вслед, ни одной стрелы, никто из мужчин не поднял даже кулак. Они были рады, что всё закончилось лишь криком. Немного подождав, не вернутся ли эти двое назад, и не дождавшись их, они продолжили свою работу.

Спустя четыре часа третий незнакомец с двумя вьючными лошадьми проскакал через это же поселение. Старый мужчина остановился, и устало слез с седла. Казалось, что он едва мог держаться прямо.

— Двое мужчин? — спросил он на остяцком языке, который немного выучил по дороге на Тобол.

— Да! — Остяки указали на запад. — Двое и две пустые лошади.

Старик поблагодарил, помахал рукой и поскакал дальше.

"Я еду по их следу", — подумал он довольно. Вот уж действительно старый волк...

Однако ещё через пять часов в поселении всё изменилось.

Шесть казаков с десятью вьючными лошадьми ворвались в него, избили жителей, разграбили жалкие хижины, подожгли их, а затем спросили:
— Проезжали здесь трое мужчин?

Остяки усердно закивали.
— Туда! — сказали они дружно, указывая в степь, подальше от реки. Это было неверное направление, направление, которое вело в безграничную даль. Там не было людей, по крайней мере, никто не знал, кто мог там жить. Жизнь была там, где реки и леса...

Шесть казаков отблагодарили тем, что снова избили остяков, затем посоветовались и посчитали странным, что Мушков не поехал прямо на Урал. Но, видимо, так и было... Казаки умеют выбивать из человека правду...

Когда они поняли, что остяки их обманули, то потеряли уже четыре часа. Ругаясь, они, сделали дугу, вернулись к реке и поклялись каждому узкоглазому сделать глаза круглыми.

Полдня отделяли Мушкова и Марину от шести казаков. Лишь двенадцать часов..., но что это значит на просторах России и в ущельях Урала?

Тем временем большой флот Ермака плыл по Тоболу навстречу войску Маметкула. Сибирский царь Кучум ждал его со своей гвардией. Четырнадцать князей со своими воинами спешили ему на помощь. За ними лежало великое небытие, неоткрытая, неведомая земля, обширное пространство леса и болот, тундра и реки, настолько широкие, что иногда не видно было их противоположного берега. Через озера, которые лежали в этом неизвестном мире, можно было плыть в течение многих дней, не встречая земли, но и было достаточно места, чтобы поселить половину человечества, и каждый человек получил бы свой собственный участок земли.

Может ли армия из тысячи казаков завоевать такую огромную страну? С ружьями и тремя пушками? Со святыми знамёнами и священниками, которые сразу же устанавливали крест в каждом завоёванном месте и с торговцами, которые тотчас начинали торговать? Вступали когда-либо раньше в новый мир с такой отвагой?

У Ермака Тимофеевича не было выбора. Со снабжением, которое Строгановы отправляли ему на Туру и Тобол, доставили также последние новости. Некоторое время назад царь прислал Строгановым свой указ:

"Я приказываю вам немедленно вернуть Ермака и его товарищей обратно в Пермскую землю, чтобы они искупили свои преступления на Дону и на Волге. Они все должны быть повешены!"

Кулаков прочитал это сообщение вслух, когда оно дошло до флота на Тоболе.
— Итак, мы изгои! — сказал священник, возвращая письмо Ермаку. — Иначе и не могло быть! Царь никогда не прощает!

— Он простит! — резко ответил Ермак. — Я положу к его ногам Сибирь. Ни один разбойник никогда не делал большего подарка своему преследователю. Вперёд, Олег Васильевич! В новый мир...

Он стоял под наполненным ветром парусом и, прищурившись, смотрел на берег. С обеих сторон быстрые всадники Маметкула сопровождали струги и выпускали град стрел, когда плот или лодка подходили достаточно близко к берегу. — Мне нужно вернуться в Россию, пока я не стал стариком. Я должен убить Мушкова!

Глава одиннадцатая.

На третий день пути Люпин догнал дочь.

Он не думал, что у него это получится. Последние сто вёрст он бессильно сидел в седле, ухватившись за уздечку или конскую гриву, предоставив лошади бежать свободно. Все кости болели, тело горело изнутри, мир качался и дрожал перед глазами, но он оставался в седле, зная, что никогда не сможет снова в него сесть, если спешится.

Но расстояние до преследующих их шести казаков уменьшалось, потому что те делали то, чего не делали ни Мушков, ни Люпин: они, недолго думая, забирали в каждом поселении свежих лошадей, и скакали быстрее, чем беглецы на своих измождённых, спотыкающихся лошадках.

Тем временем Мушков и Марина добрались до одной из небольших укреплённых станций на Туре. Лошади шатались от усталости. Это станция состояла из трёх деревянных хижин, обнесённых забором из толстых столбов: торговая станция, охотничий склад и - как могло быть иначе - церквушка с молодым священником. Он выполнял основную работу в этой местности: проповедовал среди остяков и татар о Христе, показывал им красочные картины святых, обещал им вечную жизнь - которую они представляли не так, как говорила об этом церковь - и усердно крестил, удивляясь их готовности к этому.

Остяки просто верили в то, что с окроплением святой водой они становились бессмертными, и поэтому торопились креститься, но священник не вникал в суть происходящего. А когда с наступлением оттепели умерли девять женщин и мужчин, которые не были крещены, но её пережили все, кого священник окропил святой водой, новое учение было признано обладающим волшебной силой.

Мушков в одиночку проехал через ворота, чтобы проверить, кто был на маленькой станции. Охотники разъехались, чиновники Строгановых его не знали, а торговать с казаками невозможно: больше потеряешь, чем приобретёшь.

Таким образом, осторожного Мушкова дружелюбно приветствовал лишь священник.

— Ты ведь Иван Матвеевич? — воскликнул он, взмахнув руками. — Лучший друг Ермака? Брат, что ты здесь делаешь? Только не говори, что ты единственный выживший!

— Там есть ещё один, — сказал Мушков. — Борис.

— Ординарец? Тот весёлый парнишка? Что случилось?

— У нас тайная миссия к Строгановым, — сказал Мушков, у которого иногда возникали хорошие идеи. — У Ермака всё в порядке. Мы одержали большую победу, и теперь армия плавает по Тоболу до Иртыша, а затем до Кашлыка! У тебя есть какие-нибудь новости, святой отец?

— Дай я тебя обниму! — священник был тронут. — И здесь всё идёт хорошо! Христианство - это бальзам для язычников.

Мушков выехал за забор и позвал Марину. Она спешилась и вела измученных лошадей за поводья.

— Хорошее место! — сказал Мушков. — Я видел прекрасных лошадей. Они принадлежат церкви, и поскольку церковь должна помогать людям, мы возьмём их! Может нам сразу поменять лошадей и скакать дальше?

— Я должна поспать, Иванушка, — сказала Марина, прислонившись к одной из вздрагивающих лошадей. Её глаза впали. Лицо осунулось и стало серым от степной пыли. — Два, три часа - не больше! Можно?

— Мы быстро ехали, поэтому можем отдохнуть. — Мушков обнял Марину и почти занёс в лагерь. Священник выбежал им навстречу, трижды поцеловал Марину в запылённые щёки, заверяя, что он рад видеть лучших друзей Ермака у себя в гостях, не зная ещё, что они хотят увести у него лошадей...

В хижине, которая была одновременно гостиной, спальней и церковью, у каменной печи стояла остячка и готовила щи. Она была первой крещёной, вдовой, мужа которой убили казаки, когда основывали эту станцию.

— Рассказывайте... — сказал священник, когда Мушков и Марина поели и выпили местное пиво, которое хорошо освежало. — Как дела у Олега Васильевича?

— Через двадцать лет в Сибири будет своя армия из детей Кулакова! — весело воскликнул Мушков. Пиво, выпитое до этого натощак, вернуло его в старые, великолепные казацкие времена. На некоторое время он забыл о Марине и сочинил рассказ о неслыханной мужественности Кулакова, при простом созерцании которой у каждой женщины появлялись слёзы. Только когда Марина стукнула его под столом по голени, он хмыкнул, взглянул на неё и сказал со смущённой улыбкой: — Давай не будем об этом, святой отец. С нами за столом неопытный парень. Эх, какие вкусные у тебя щи!

После вечерней молитвы, когда на станцию пришли несколько остяков, которые принесли священнику продукты питания и получили благословение - на вечную жизнь! - ворота лагеря были закрыты, и все легли спать.

Марина сразу же уснула. Мушков лёг рядом с ней и нащупал под одеялом её руку. Она раскрылась, но когда Мушков снова укрыл её, то равномерно задышала и забыла про всё на свете. Когда священник захрапел, тихонько посвистывая, не так громко, как Олег Васильевич, Мушков осторожно положил руку ей на грудь. Какое это было блаженство, вот так заснуть.

Ночью их разбудил стук в ворота и хрупкий голос:
— Откройте! У вас уши заложило? Откройте!

Молодой священник проснулся первым, вышел, посмотрел в щель в воротах и узнал в измученном старике, стоявшем снаружи, Александра Григорьевича Люпина.

— Чудеса не прекращаются! — воскликнул священник, отворив ворота. Он обнял Люпина и впустил в лагерь. — Тень Олега Васильевича! Ты тоже с секретной миссией в Россию? Может быть, в Успенск к епископу?

— Остальные у тебя, брат? — Люпин шёл, пошатываясь, к церковной хижине. "Ещё десять шагов, — подумал он, — и я упаду. Я весь разбит... Я уже не человек? Это невозможно, чтобы нормальный человек выдержал такую скачку!"

— Они спят. — Священник показал на два тела, лежащие на полу. — Их разбудить?

— Нет, нет, пусть отдыхают. — Люпин подошёл, пошатываясь к Мушкову и Марине, сел рядом с ними, взял чашку с пивом и миску с холодными щами, пил и ел, глядя на дочь. Она лежала рядом с сильным Мушковым, как ребёнок, который ищет защиты. Сколько же сил было в этом нежном теле!

"Я снова рядом с ней, — радостно подумал Люпин, вытирая глаза и рот рукавом, не отрывая глаз от Марины. — Я снова рядом с ней..."

Ни одна жизнь не проживается напрасно, просто многие об этом не знают.

Затем он тоже улёгся на пол, потянулся, вздохнул, кряхтя, и почти сразу же заснул.

Шестеро казаков, преследовавших их, находились от них всего в четырёх часах езды.

Утром всех разбудил звон маленького колокола.

Священник дёргал за кожаный ремешок, с помощью которого приводил в движение колокол, который находился на крыше хижины в звоннице.

Люпин поднялся первым и, тихонько постанывая, потому что сон не освежил его разбитые кости, доковылял до каменной печи и зачерпнул в глиняную чашку горячего чая. Остячка уже вернулась, помешивала овсяную кашу и недовольно, как и накануне вечером, поглядывала на казаков.

Затем проснулся Мушков, сел и громко сказал:
— Кто-нибудь может пнуть этого звонаря в зад?
Марина тоже проснулась и её взгляд, первым делом, упал на Люпина, который сидел у печки, потягивая чай.

— Отец... — прошептала она. А затем громче, вскочив и разведя руки: — Отец! Ты нашёл нас! Иван, он догнал нас!

— Кто? — спросил Мушков спросонья. — Догнал? — это слово сразу разожгло в нём боевой дух. — К оружию! — закричал он, вскакивая на ноги. — Мариночка, спрячься! Я задержу их!

Он уже готов был выстрелить из пистолета, но увидел Люпина, спокойно пьющего чай. Остячка у плиты наполнила густой овсяной кашей неглубокие глиняные тарелки. От каши шёл пар, и она вкусно пахла подслащённым молоком.

— Александр Григорьевич! — удивился Мушков. Марина остановилась и опустила протянутые руки. "Я - Борис Степанович, — молнией пронеслось в голове. — Мужчина! Я не могу бросаться на шею другому мужчине!"

— Как... дела, отец? — спросила она, прижимая руку к своему дрожащему сердцу.

—У меня не осталось ни одной здоровой косточки. — Люпин зачерпнул деревянной ложкой кашу. Остячка поставила ещё три тарелки на стол и с ненавистью посмотрела на казаков. В её глазах можно было прочесть: "Нужно было плюнуть в кашу, и этот плевок должна быть с ядом!" — Садись кушать!

Небольшой колокол всё ещё звонил. У священников отличная выносливость. Охотников в бревенчатой хижине не было, так как они давно ушли в лес, магазин Строгановых с четырьмя чиновниками был закрыт. Кто придёт так рано утром, чтобы что-нибудь купить?

Мушков и Марина сели за стол, но ничего не ели. Встретив Люпина, они забыли о голоде.

— Ермак искал нас? — тихо спросил Мушков. Священник в углу комнаты оставил кожаный ремешок, трижды кашлял, плюнул на пол и посмотрел в окно на ворота, не пришёл ли кто, чтобы торжественно начать день с молитвы. Но никто не появился.

— Когда я уходил, всё было спокойно, — также тихо ответил Люпин. — Если я правильно подсчитал, мы должны быть на семь часов впереди. — Он черпал ложкой кашу и вытирал усы рукавом. — Я скакал так, как никто никогда не скакал. Но теперь нам нужны новые лошади. На старых мы не доберёмся до Урала.

— Они здесь есть! — прошептал Мушков. Священник стоял перед маленьким алтарём, который состоял из четырёх трогательных, наивно нарисованных икон и проникновенно молился. — Они принадлежат церкви...

— Мушков! — предостерегающе произнёс Люпин.

— Что лучше, отец, украсть или сдохнуть?

— Опять дьявольский вопрос казака!

— В нашем-то положении, Люпин!

— Можно поговорить со священником по-хорошему.

— Разве церковь отдаёт что-нибудь добровольно? Она обменяет, находясь в здравом уме, хорошее на плохое? Я спрашиваю тебя, Александр Григорьевич!

Люпин вздохнул, допил остаток чая и с любовью посмотрел на Марину.
— Сделай это без меня... — сказал он тихо. — Я ничего не видел. В конце концов, я ведь диакон. Когда мы едем дальше?

— Диакон, но не настоящий, отец, — широко улыбаясь, сказал Мушков.

— Посвящён и помазан самим епископом! — громко сказал Люпин. Он уже привык быть диаконом и обижался, когда вспоминали о чрезвычайных обстоятельствах его посвящения. Кроме того тот, кто так хорошо знал священника Кулакова, как Люпин, тот получил иное представление о природе священника, как о человеке, стоящем на коленях перед иконостасом и верящим всему, о чём поётся, проповедуется и восхваляется. — Когда мы едем дальше?

— Немедленно, — ответила Марина. — Ты сможешь?

Люпин кивнул. Все его тело было пронизано болью, мышечной судорогой, жжением воспалённых костей. "Им придётся посадить меня на лошадь, — подумал он. — Сесть в седло и дело пойдёт... Что такое боль, если я смогу благополучно сопроводить дочь через Урал? В Пермской земле я смогу выпасть из седла и буду, лёжа на земле, целовать её, приговаривая: "Приветствую тебя, святая Россия!""

Какое всем дело до казаков? Царский губернатор в Перми повесит любого из них, если поймает. Это приказ из Москвы, и редко какой приказ царя так охотно исполнялся, как этот, открывающий охоту на всех казаков, как на волков.

— Вам надо переодеться! — неожиданно сказал Люпин.

— Зачем? — Мушков поправил свою форму и заткнул большие пальцы за ремень. — Я ещё не печник, а Мушков, казак!

— Поэтому они убьют тебя сразу же, как только ты появишься в Пермской земле, — громко сказал Люпин. — Ты забыл?

— Что за мир! — Мушков вздохнул и положил ложку. — Мы завоёвываем царю Сибирь, делаем его самым богатым правителем в мире, с нами Россия стала непобедимой..., а он приговаривает нас к смерти! Это что, благодарность?

Священник закончил утреннюю молитву, подошёл к столу, сел, посмотрел на троих сидевших немного обиженно и зачерпнул ложкой кашу. Ложка была такой большой, что он едва мог засунуть её в рот и должен был широко открывать рот, чтобы съесть кашу.

— Кушать, не помолившись! — укоризненно сказал он. — Брат Люпин, я надеялся на твоё участие.

— У меня была духовная беседа с казаками. — Люпин откашлялся, а Мушков усмехнулся. — В Успенск поедут они, а не я, и передадут приветствие епископу.

— In dulci jubilo! [4] — сказал тронутый священник. Он не предполагал, что через несколько минут у него не будет причин для ликования...

— Правильно! — ответил Люпин. Посмотрев на Мушкова, потом на дочь, он понял, что они готовы. Тогда он встал и поковылял к двери. — Как там погода?

— Солнечно и тепло, брат.

— Бог - заботливый отец...

Люпин быстро покинул хижину. Закрыв за собой дверь, он, покачиваясь, направился в уже открывшийся магазин и вынул из кармана золотое кольцо, которое когда-то подарил ему священник Кулаков.

— Дайте мне за это штаны и крестьянскую рубашку, — сказал он, положив кольцо на стол. — Для стройного мальчишки... чуть повыше меня, но худее.

— За это кольцо, старик? — сказал строгановский чиновник. Он посмотрел на кольцо, поднёс к свету и прищурился. — Оно того не стоит...

— Оно стоит того, чтобы проломить тебе голову, если ты обманешь меня, — спокойно сказал Люпин. — Зачем Строгановым обманывать старика? Штаны, крестьянскую рубаху и хорошую обувь в придачу - в противном случае дьявол залетит тебе в ширинку!

Не надо долго спорить с грубыми людьми, особенно когда ты один, и никто не сможет помочь, если тебя начнут бить. Кольцо имело свою ценность, старик знал это хорошо..., чиновник это понял и поискал на полках и в коробках то, что требовал Люпин.

Между тем в церковной хижине дело шло не так спокойно.

Мушков снял форму и остался стоять в нижней рубахе. Она была слишком короткой, и нижняя часть его тела осталось обнажённой. Остячка уставилась на него, а молодой священник забыл про кашу и уронил ложку в миску.

— Ты с ума сошёл? — пролепетал он. — Ты хочешь наброситься на мою кухарку? В церкви, у меня на глазах! Мушков!

— Ты думаешь, что меня волнует твоя узкоглазая овца? — грубо спросил Мушков. — Мне нужен ты, батюшка.

— Иван Матвеевич! — пробормотал в ужасе священник. Он вскочил и отступил к стене, держа маленький нагрудной крест перед собой, будто заклиная дьявола.

Мушков оценивающе посмотрел на него и понял, что одежда священника будет жать ему в груди и на ягодицах, но подходит по длине. И в плечах тоже маловата...

— Раздевайся! — приказал Мушков.

Молодой священник поднял дрожащей рукой крест.
— Сгинь, сатана! — крикнул он. — Не трогай меня, свинья! Борис, у тебя есть оружие..., приведите его в чувство!

— Дело в том, батюшка... — спокойно сказала Марина, — что Мушкову нужна твоя одежда. Он просто не так выразился.

— Он не имеет права носить рясу священника! Только посвящённый человек...

— Дай сюда! — крикнул Мушков. Он выхватил крест из руки священника, взмахнул над головой и три раза пропел Аллилуйю, вспомнив о Кулакове, который делал это во всех случаях. — Я теперь посвящён? Теперь я священник! И не говори, что это не так! Снимай рясу, даже если она полна вшей и блох!

Священник задрожал. Но когда Мушков дал ему оплеуху, он, плача, снял рясу, и бросил её Мушкову.
— Что с тобой произошло, Иван Матвеевич? — воскликнул он. — О, Боже! О Боже! Как изменила вас эта Сибирь! Разве не вы отправились в Мангазею со святыми знамёнами?

— И в рясе священника мы вернёмся в Россию! — крикнул Мушков. — Разве это плохой знак? — Он надел рясу которая..., как он и подозревал, плотно сидела на ягодицах и на груди, но плечи Мушкова были слишком широкими. На горле ряса не сходилась.

— Ты не мог бы побольше есть, чтобы стать пошире? — сердито спросил Иван. — Как я теперь выгляжу?

— Как проклятый! — завопил священник.

— Это можно объяснить, — смеясь, сказала Марина. — Священники в завоёванной стране всегда толстеют!

Дверь распахнулась... В хижину вошёл Люпин, держа подмышкой одежду для Марины. Он застыл, увидев Мушкова в рясе. "Что же делать? — подумал он. — Где найти для этого быка подходящую одежду?" А Мушков стоял перед Люпиным, широко улыбаясь, в то время как священник, в подряснике, сидел, сжавшись, в углу у печки. Остячка стояла у печки и тяжело дышала. Двое обнажённых русских - и не пристают - она не могла этого понять!

— Невозможно! — сказал Люпин после первого шока. — Мушков, немедленно сними! Это оскорбляет моё посвящённое сердце!

— Если бы ты не был отцом..., ну, ты знаешь..., я бы сейчас тебя убил! — огрызнулся Мушков. — Я останусь в рясе! В ней я проеду по Пермской земле! И если меня кто-нибудь остановит или засмеётся надо мной, тому я расколю череп с Аллилуйей! — Мушков стянул расходящийся вырез на горле, подошёл к двери и покосился на Марину. Она засмеялась, и это успокоило его.

"Она забрала меня у казаков, — подумал он, и его сердце наполнилось радостью. — Но сама стала казачкой! Такова жизнь, Мариночка! Став печником, мы ни в чём не будем нуждаться, и не будем гнуть спину перед господами, прося подаяния!"

— Я позабочусь о лошадях! — сказал он. — Александр Григорьевич, успокойте своего брата во Христе...

Поскольку хижина состояла только из одной комнаты, то священник и остячка этим утром пережили ещё одно потрясение. Марине надо было переодеться в крестьянскую одежду, и когда она сбросила форму, и оказалось, что она девушка во всей красе, какой её одарила добрая природа, то молодой священник закатил глаза.
— Борис... — пробормотал он. — Меня хватит удар!

Остячка громко пискнула и выбежала из комнаты.

— Сибирь - волшебная земля! — благочестиво сказал Люпин. — Брат, разве ты не слышал, что в Мангазеи у людей рот на голове сверху? Теперь сам видишь, что стало с Борисом! Поэтому нам надо немедленно к епископу в Успенск...

Он помог Марине одеться, взял за руку и вышел из хижины. Снаружи Мушков оседлал сытых церковных лошадей, а два строгановских чиновников, которых он выгнал из магазина пинками под зад, теперь помогали ему загружать вьючных лошадей. Чиновники делали это молча, с растерянным видом, потому что никогда не встречали такого грубого священника... Кулаков тоже сначала говорил благочестивое изречение, прежде чем ударить!

В девять часов утра всё было готово. На свежих лошадях Люпин, Марина и Мушков выехали из станции. Молодой священник стоял в дверях хижины и проклинал их; чиновники решили написать точный отчёт в Орёл...

Они приехали не сразу.

Через четыре часа - в это время станция была заполнена прибывшими для обмена остяками и татарами - преследовавшие шесть казаков Ермака проехали через ворота. Они просто сбивали людей, оказавшихся на их пути, затем спрыгнули с лошадей, распределились по два человека на каждый дом и ворвались в хижины.

— Хвала Иисусу Христу! — крикнули оба, когда ворвались в дом священника. Молодой священник стоял на коленях в углу перед алтарём в штанах Мушкова.

— Были здесь Мушков, Люпин и Борис?

— Были! — мрачно сказал священник. — И ад вместе с ними!

— Это штаны Мушкова! — крикнул один из казаков и показал на священника. — Он их носил! Я узнал!

— А здесь, на столе, красная папаха Бориса! Ха! — Они сдёрнули священника с подушечки для моления и вытащили из хижины. Священник кричал, ругался и, наконец, взмолился и заплакал.

Остальные четверо казаков допросили строгановских чиновников, забрали в охотничьей хижине несколько ценных соболиных шкурок, а из магазина взяли бочонок с водкой.

— Негодяй! — крикнул старший из казаков, полусотник, на священника. — Что ты сделал с ними? Почему здесь их форма?

— Они меня ограбили! — жалобно простонал священник. — Моя ряса, мои лошади, мой нагрудной крест... Небеса накажут их!

— Мушков - настоящий казак, — сказал полусотник с тайной гордостью. — Давно они уехали?

— Четыре часа назад...

— Тогда мы их догоним! — Казаки побежали к своим лошадям, от которых шёл пар, и запрыгнули в сёдла. Только казак может так садиться на лошадь! — Мы должны поймать их до Урала! Эй! Эй!

Они взмахнули нагайками, громко закричали и промчались через ворота. Это было похоже на адское привидение, посетившее станцию.

До Урала! В Пермской земле им появляться нельзя, это казаки знали от Ермака. И каждый из них получит тысячу рублей, когда они привезут Ермаку Тимофеевичу головы Мушкова, Люпина и Бориса.

И в этот раз Ермак действительно заплатит...

Они ехали назад той же дорогой, по которой плыли вниз по Туре. Повсюду им встречались следы похода Ермака: брошенные и сломанные лодки, гниющие плоты, каменные стены лагерей, которые они выложили, когда ночевали на берегу, места кострищ с полуобгорелыми стволами деревьев. Иногда Мушков остановился и задумчиво смотрел на свидетельства этого уникального похода в Сибирь, этого приключение для тысячи казаков, священников, торговцев и охотников, которое останется уникальным в мировой истории...

Когда они проехали Туру и начали подниматься вверх по каменистому Тагилу, когда добрались до Жеравле, где они тащили на себе тяжёлые струги..., там они переночевали в просторных пещерах, которые они тогда нашли в скалах. В них везде лежали разбросанные инструменты и обрывки снаряжения; а там где была уборная, жужжали миллионы комаров и навозных мух.

Они ещё три раза ночевали в укреплённых лагерях, встречали обозы со снабжением, которые Строгановы теперь посылали через Урал, а Мушков всё лучше и лучше входил в свою роль священника - хотя ряса была ему слишком мала.

К большому разочарованию Люпина, считавшему это богохульством, Мушков благословлял строгановских возничих, которые со смешанным чувством и часто со страхом в сердце ехали в неизведанную Сибирь. Торговля с уже завоёванной землёй усердно расширялась; Строгановы не знали покоя. Пока захваченные территории не пришли в себя и люди помнили, что их завоевали, первые строгановские чиновники уже сидели в поселениях, меняли и покупали. И у людей не было времени задуматься, что у них новые господа...

Они приносили деньги и новые товары, а если хочется дальше жить и есть, иметь крышу над головой и не беспокоиться за детей, то не имеет значения, является ли твоим господином Кучум или Иван, Христос или Аллах. Для земледельца, ловца, рыбака, охотника это не имело значения. Люди хотят жить... Политика - это игрушка для богатых или для тех, кто хочет разбогатеть на ней...

На "Серебрянке", старой сибирской дороге, по которой когда-то шли монахи, которых часто убивали по эту сторону Урала, Мушков, Марина и Люпин отдыхали в ложбине, образованной двумя скалами. Здесь тоже были просторные пещеры, и Мушков вспомнил про своё жилище, в котором он, уставший от таскания камней, оставил бочонок солёной свинины.

Бочонок всё ещё была там, но кто-то его сломал и опустошил.

— Что будем делать? — спросил позже Люпин. Горел костёр, светила луна, стояла тёплая и тихая, ночь для любовников, и Мушков задумался, как бы заставить отца понять, чтобы он ушёл спать в другую пещеру, потому что он истосковался по Марине и охотно подержал бы её в эту ночь в своих объятиях. Люпин спал очень чутко и сразу просыпался, когда слышал какое-либо шуршание, и когда Мушков однажды захотел во время их длинного путешествия погладить Марину и зашевелился под одеялом, Люпин поднялся и сказал: "Мушков, подумай о том, что ты носишь рясу священника!"

Это был вежливый намёк на то, чтобы стиснуть зубы и терпеть в присутствии отца. Мушков повиновался, но в эту тёплую летнюю ночь в нём кровь заиграла сильнее, чем порядочность и сдержанность...

— Что значит, что будем делать? — спросил Мушков. — Тебе здесь не слишком жарко, отец? Рядом есть пещера, в которой попрохладнее.

Люпин посмотрел на него и Мушков опустил голову.
— Я имею в виду, что нам делать, когда дойдём до Чусовой? Построим плот и поплывём вниз? Это будет быстрее и сэкономит силы.

Мушков вспомнил о трудностях, когда они гребли вверх по этой реке и покачал головой.
— У меня есть лошадь! Я больше ничего не хочу знать о плотах или лодках! Мы поедем верхом!

— По воде было бы проще... — сказала Марина.

— Нет! — Мушков почувствовал, как ему трудно не соглашаться с Мариной. И он удивился, что она приняла это без возражений. — По крайней мере, позволь мне сохранить память о моей казачьей жизни - мою лошадь!

Какой весёлой может быть казацкая жизнь, они почувствовали, когда заснули. Перед пещерой раздался грохот и топот лошади, Мушков и Люпин вскочили и схватились за оружие. Вошёл один из возничих, который с Божьего благословения Мушкова накануне отправился в Сибирь. На его лбу кровоточила рана.

— Казаки! — закричал он. — Отсюда по дороге около двух вёрст! Я убежал, после того, как они избили меня до полусмерти. Они спрашивали о вас, о священнике, которого зовут Мушков. Это ты, святой отец?

— Я! — ответил Мушков. — Твоё возвращение благословенно! Отправляйся к Строгановым и скажи им, чтобы они поставили в Успенске три больших свечи!

Верующий возничий перекрестился и уехал до того, как сюда приехали преследователи.

— Я знал, что Ермак пошлёт за нами погоню, — сказал Люпин. — Он может ненавидеть, как обманутая женщина!

— Я не думал, что они нас догонят! — Мушков достал из седельных сумок порох и пули и разделил на двоих. Часть он отдавал Люпину, но Марина спросила:
— А мне?

— Ты останешься в пещере! — сказал Мушков.

—Что за глупость? — воскликнула она.

— Я приказываю тебе! — сказал и Люпин.

Она посмотрела на него, и вдруг он понял Мушкова, который всегда жаловался, что Марина размягчает его сердце одним взглядом.

Она достала из-за пояса пистолет и протянула руку Мушкову.
— Это будет наш последний бой, — решительно сказала Марина. — Там, позади, находится Пермская земля. Там наша новая жизнь! Неужели я ничего не могу сделать для нашей жизни? Мушков! — Она на самом деле сказала "Мушков" и Иван Матвеевич вздрогнул. — Ты взял меня в Сибирь в качестве добычи, теперь я взяла тебя в качестве добычи в Россию! Что ты на это скажешь?

— Ничего, Мариночка, — ответил Мушков, отдал ей часть пороха и пуль и вышел с Люпином из пещеры. Тем временем Марина затоптала костёр.

— Трус! — проворчал Люпин снаружи. — Ты в её руках, как осёл в узде.

Мушков промолчал. "Что можно ответить, — подумал он. — Старик забыл, что каждый влюблённый ведёт себя, как осёл... Это и делает влюблённость красивой".

Бой был коротким. Когда речь идёт о жизни и смерти, то не следует спрашивать, был ли бой честным...

Шесть ехавших верхом казаков попали в засаду, которую им устроили Мушков и Люпин. Они были расстреляны с двух сторон в ложбине, даже не увидев своих противников..., не имея возможности защищаться..., не успев ничего сообразить.

Прогремели выстрелы, трое мужчин, которые ехали первыми, упали из сёдел. Была светлая ночь, и было хорошо видно, куда целиться. Так как у Мушкова и Люпина было по два пистолета, следующие два казака тоже упали на камни.

Последнему было хуже всего. Его лошадь испугалась выстрелов, встала на дыбы и сбросила его. Несмотря на то, что он сразу вскочил и выхватил саблю, Мушков уже был рядом, и его появление в рясе священника было таким неожиданным, что на мгновение это ошеломило казака. Иван Матвеевич Мушков стал священником - Ермак умер бы от смеха!

Этого мгновения было достаточно.
— Это ты, Хромов? — крикнул Мушков. — Ты преследуешь своего старого друга по Дону?

Он ударил и расколол казаку череп. Из-за скалы вышел Люпин, с другой стороны с кинжалом в руке прибежала Марина.

— Кончено! — сказал Мушков, прислонившись к скале. — Это был Хромов. Я играл с ним в детстве на берегу Дона. Боже, помоги мне, но как я должен был поступить? — Он выронил саблю, закрыл лицо руками и заплакал.

Потом они похоронили шестерых казаков в одной из пещер, заложили вход камнями, и на это ушла вся ночь. Когда они поймали лошадей, Люпин сказал:
— Теперь глупо плыть на плоту. Кроме того, от кого нам теперь бежать? Всё кончено, дорогие мои. Мы свободные люди, слава Богу!

Глава двенадцатая.

Свобода - странная вещь.

Все стремятся получить её, сохранить, защитить... Но когда она есть, то оказывается недоступной, как монахиня. Так Люпин, Марина и Мушков, которые ехали верхом по Уралу и старались осторожно проехать через ущелья и по головокружительным горным тропам, имели другое представление о свободной жизни, чем то, которое они почувствовали, когда приехали в Пермскую землю.

Они оставили позади проклятую реку Чусовую, реку, которая была воротами в Сибирь, прошли первое новое поселение Строгановых - если смотреть с запада - процветающее торговое место, которое Ермак построил год назад, окружив каменным валом. По дороге до них дошли, опять от возничего, тревожные новости.

Поскольку они теперь не торопились, потому что не было сзади преследователей Ермака, то опять встретились с возничим, которого - бедный человек всегда страдает, потому что должен делать то, к чему у богатого отвращение - после груза кругляка доставленного в главный лагерь Строгановых снова с обозом отправили обратно, на Туру.

— Этим летом слишком холодный ветер! — сказал возничий Мушкову, разглядывая тем временем изрядно поношенную рясу священника. — Я не знаю, откуда ты идёшь, святой отец, но мы встречались на Урале. Меня тогда удивило, что ты не носишь бороду, как все священники...

— У меня в ней было полно вшей! — сказал Мушков, прежде чем Люпин мог вмешаться. — Монгольских вшей! Разве я мог привезти их в Россию и заразить ими моё отечество? Нет! Поэтому я пожертвовал своим украшением, чтобы Россия оставалась чистой!

— Расскажи это стрельцам царя! — Возничий поцеловал нагрудный крест Мушкова и с сомнением посмотрел на Ивана Матвеевича. — Говорят, что земля наполнена самозваными священниками. Они ходят от деревни к деревне, проповедуют и воруют! Новая порода жуликов! Стрельцы ловят всех, а тех, кто не владеет определёнными религиозными знаниями - настоящий священник их проверяет! - бросают в тюрьму! Самых отъявленных негодяев ослепляют и кастрируют! Будь осторожен, батюшка!

— В интересную ситуацию мы попали, — сказал Мушков, когда возничий уехал. — Александр Григорьевич, чему научил тебя Кулаков?

— Проклятиям, попойкам и обхождением со шлюхами! — мрачно сказал Люпин. — Этого недостаточно для проверки!

Мушков посмотрел на себя. Ряса священника на нём стала грязной, в пятнах, местами разодрана и от постоянной езды верхом, протёрта с изнанки. Когда светило солнце, через тонкие нитки можно было увидеть тело.
— Мне нужна новая одежда!

— Но как? Если мы её купим или обменяем, то об этом сразу же сообщат стрельцам! — сказала Марина. — Вы же слышали: вся земля помогает арестовывать самозванцев!

— Что нам остаётся? — сказал Мушков, размахивая руками. — Нам придётся её украсть! Разве я не говорил: лучше отобрать, чем просить...

— Иван... — неодобрительно сказала Марина. — И это говорит печник?

— Люпин, она бьёт в самое сердце! — жалобно воскликнул Мушков. — Что ты посоветуешь?

— Я поеду вперёд и осмотрюсь, — ответил Люпин. — В одиночку я не буду бросаться в глаза. В ближайшем городке я куплю одежду. — Он задумчиво посмотрел на Мушкова, потом перевёл взгляд на Марину. — Прекрасная вещь свобода! — сказал он. — В Сибири Ермак хочет тебя убить, в России царь хочет тебя убить, потому что ты казак, а в Пермской земле тебя повесят, потому что ты самозваный священник. Что бы ты ни делал, Мушков, везде тебе конец! Нам будет трудно найти где-нибудь тихое местечко для спокойной жизни!

— В Москве..., — тихо сказала Марина. Она тоже поняла, что Мушков попал в трудное положение... Любой мог его застрелить и будет за это награждён. — Никто в Москве не спросит, кто мы, — смело сказала она, глядя на Мушкова.

— Москва! — Люпин посмотрел вдаль. Леса и каменистая равнина, между которыми текла Чусовая, впадающая в Каму, где для каждого человека начиналась свобода - только не для Мушкова. — Ты знаешь, где Москва, доченька? Сколько вёрст отсюда? Тысячи вёрст... До Москвы надо добраться!

— Ты боишься этого, отец? — Марина обняла Мушкова за талию и прижалась к нему, а он погладил её по голове. Он рассеянно смотрел вдаль, уголки рта подёргивались. — Мы уехали в Сибирь и вернулись оттуда в Россию. Мы доберёмся до Москвы... Мы доберёмся до любого места в этом мире, потому что мы любим друг друга...

Если бы человечество руководствовалось только любовью, нам не нужен был бы небесный рай. Но, к сожалению, это не так, и поэтому мир превратился в сумасшедший дом, которым он, вероятно, останется навсегда...

Люпин поехал, как было условлено, сначала в одиночку от Чусовой в Пермскую землю, чтобы разузнать настроения населения. Под Строгановыми люди жили спокойно, хотя и были несвободны в политическом смысле, потому что земля была завоёвана и занята русскими, и этого никто не мог отрицать. Но было достаточно еды, сельское хозяйство процветало. Строгановы прокладывали дороги, которые не утопали в грязи весной и осенью, на торговых станциях они устанавливали приличные цены за шкуры, солеварни давали работу даже тем, кто из-за своей глупости терял в жизни всё, деревни были защищены от набегов вогул и враждебно настроенных местных князей... До тех пор, пока сюда не прибыли стрельцы царя...

Строгановы сдерживали это военное вторжение как можно дольше. Дедушка Аника, хитрая лисица, пообещал Ивану IV самостоятельно заботиться о порядке, и братья Яков, Григорий и Семён также убедили царя, что военные вызовут большие хлопоты. Но теперь молодые Строгановы, Никита и Максим, управляли на Каме, и против этих правителей царь, находясь в далёкой Москве, был настроен критически. Известие о том, что Ермак Тимофеевич вторгся в Сибирь и дважды разбил войска Кучума, было для царя сигналом!

— Эти Строгановы становятся слишком могущественными, — мрачно сказал он своему доверенному лицу Борису Годунову. С возрастом царь становился всё жёстче. У него больше не было друзей, и никто не стремился стать его другом. Быть другом царя означало стоять под виселицей... ослеплённым... с вырванным языком... кастрированным..., - то есть одарённым, так сказать, царскими милостями.

Лишь два боярина находились рядом с Иваном: могущественный Борис Годунов, ожидавший своего часа после смерти Ивана, и князь Шуйский, утончённая личность, изощрённый интриган, который заставил Годунова поверить, что тот мог бы стать новым царём, а тем временем, в тишине, вёл свою собственную игру за царский престол.

В Москве царил страх. Ни один день не проходил без казни, в церквях верующие пели и молились за свою жизнь, а когда царь изгнал митрополита Московского, а затем убил, церковь поняла, что Бог далеко, а Иван IV рядом, и что лучше почитать царя, чем Христа, который любил мучеников, но не защищал их...

— Нам надо послать войско в Пермскую землю, — сказал царь, которого давно называли "Иваном Грозным". — Годунов, как мы обоснуем это мероприятие?

— Я слышал, — задумчиво ответил Годунов, — что в Пермской земле много самозваных священников, которые собирают милостыню для церквей и монастырей, которых не существует, и обогащаются на доброте людей. Строгановы - хорошие купцы, верные христиане, строгие хозяева, но они не могут позаботиться обо всём. Теперь ваш взор повернулся к Сибири... Это ваша страна, которая страдает. Государь, отправляйте войско на Каму для защиты Строгановых. Они должны воспринять это, как подарок царя.

Царь кивнул. Он сидел на своём троне, покрытом соболиными шкурами, в подбитом мехом кафтане, обёрнутым вокруг измождённой фигуры, в остроконечной шапке, шитой золотом и жемчугом, надетой на седые, жидкие волосы. Редкая борода свисала на впалую грудь. Ему всё время было холодно, даже жарким летом. Молодые женщины, которых клал рядом с ним в постель князь Шуйский, не могли его согреть... Утром царь прогонял их и был в более дурном настроении, чем раньше. Старый, озлобленный, жестокий человек, чувствующий приближающуюся смерть, но не желающий умирать. Человек, который боялся небесного суда, хотя в последние годы молился больше, чем правил, который строил новые церкви и призывал всех русских помнить о его делах, потому что они были богоугодными...

"Годунов - хитрая лиса, — думал царь. — Что он сделает, когда я умру? Прикажет ли убить изнеженного царевича и сам сядет на царский трон? Или Шуйский убьёт всех, это скользкое чудовище? Одни крысы вокруг меня! Боже, позволь мне пожить подольше, чтобы сделать Россию великой, сильной и непобедимой! Это стоит крови и жизней, но что великое в России не строилось на крови?"

И царское войско направилось на север, неделями передвигаясь на телегах или пешком через всю страну, чтобы, якобы, помочь Строгановым. Никита и Максим были бессильны, а Семён в своём монастыре совсем состарился и готовился к отходу на небеса.

Уже когда Ермак Тимофеевич и его тысячи казаков на Тоболе сражались с всадниками Маметкула, стрельцы заняли Пермскую землю, основали небольшие крепости и начали охоту за самозваными священниками, разбойниками, грабителями и мошенниками. Они казнили также несколько высокопоставленных вогулов и удмуртов, о чём быстро стало известно по всей земле, обеспечив спокойствие.

В церквях тайно молились за Строгановых, а не за царя. Местные князья скрытно приходили на Каму и вели переговоры в Строгановском кремле о защите от царских дьяволов.

— Вот это Сибирь..., — сказал им Максим Строганов, предоставив Никите показать ситуацию на карте. — Наше будущее лежит за Уралом - и ваше тоже, братья! Власть царя распространяется до гор. Но Сибирь будет нашей страной! Доверьтесь нам!

Для Мушкова и Марины, которые жили в это время в пещере на Чусовой, эти слова ничего не значили. Люпин отсутствовал уже два дня, и они не знали, что с ним могло случиться.

На третий день они начали беспокоиться, часами стояли на скале и смотрели вниз в долину, на дорогу, по которой Люпин должен был веруться. Беспокойство за него стало сильнее их любви. Только в первые двое суток, когда они оставались одни, страсть захлёстывала их. Они наслаждались своим счастьем, и Мушков, который до сих пор проклинал Новую Опочку, потому что там началась его кончина, как казака, теперь готов был сделать эту деревню святыней.

Время от времени он выходил из пещеры, чтобы покормить лошадей, что было совсем нелегко, потому что трава была жёсткой, и водой из реки лошадей не накормишь. На четвёртый день Мушков взял с собой четырёх лошадей и пошёл один за сеном. Недолго думая, по казацкой привычке, он напал в долине на двор крестьянина, привязал хозяина, его жену и слугу в конюшне к столбу, загрузил сено на лошадей, и, весело насвистывая, вернулся назад на Чусовую.

После этого нападения в долине поднялся шум. Священник напал на крестьянина! Это было что-то новое, потому что все знали, как церковь собирает налог, но это всегда проходило в рамках определённой учтивости. Но чтобы священник напал, связал невинных людей, украл сено, мясо и овёс, а при уходе пригрозил: "Бог проклянёт вас, если вы расскажете об этом!" - такое случалось только тогда, когда казаки Ермака проходили через эту местность.

Вечером пятого дня вернулся Люпин, весь в пыли и усталый так, что качался в седле. Мушков снял его с лошади и, как ребёнка, занёс в пещеру. Марина напоила его холодным чаем, помыла голову водой и помассировала грудь. Потребовалось довольно много времени, прежде чем Люпин смог сказать несколько слов.

— Я достал для тебя крестьянскую одежду, Мушков, — с трудом произнёс он, закрыв глаза от истощения. — Слава Богу, что я сделал это. Царские войска шарят по земле. Какой-то самозваный священник напал на крестьянский двор, до полусмерти избил хозяина, а жену и дочь опозорил! Какая жестокость в этом мире!

— Я передушу их всех! — крикнул Мушков, вскакивая на ноги. — Всё это ложь! Что они хотят повесить на меня? Я благословил крестьянина, даже не прикоснулся к женщине, и вообще не видел их дочь! Мариночка, разве я похож на чудовище?

— Теперь нет, — медленно сказала она. — Я тебе верю, Иванушка.

— Она верит мне! — крикнул, сияя, Мушков. — Ты слышал это, отец? Она верит мне! А ты?

— Так это был ты? — сказал Люпин, закрывая глаза от усталости. — Марина, как ты позволила этому идиоту уйти одному?

— Лошади голодали, отец. Нам нужно было что-то сделать.

— Таким образом?

— Мне надо было идти попрошайничать и набивать карманы сеном? — крикнул Мушков. — Мир, отец, настолько плох, что не станет хуже из-за моего поступка!

— Можно и так на это посмотреть, Мушков, — устало сказал Люпин, засыпая. — Надень крестьянскую одежду, сынок.

Ночью они сожгли рясу священника и всё, что могло напомнить о казаках. В последнюю очередь - сапоги... они ужасно завоняли, когда их охватил огонь.

— Сколько лет я ездил в них, сколько в них впиталось лошадиного пота? — сказал печально Мушков и уставился на огонь. Сапоги шевелились в пламени, как будто хотели выскочить из него. — Они видели Чёрное море, ногайские степи, леса Сибири. Теперь они горят. И Мушкова больше нет...

— Теперь есть другой Мушков, Иванушка, — тихо сказала Марина, целуя его в шею. — Самый лучший Мушков.

— Печник, который должен пресмыкаться перед людьми, чтобы получить работу! Мариночка, выдержу ли я это...

— Я буду с тобой, Иванушка!

— И что я буду говорить нашим детям? Что ваш отец был болваном, которого другие могли пнуть под зад, а он отвечал: "Спасибо, ваше высочество!" Увидят ли они когда-нибудь степи Дона? Или стада лошадей на Волге? Или вишнёвые сады в наших деревнях? Услышат ли птичий концерт весной? Никогда? Мои дети!

Мушков, подперев голову обеими руками, смотрел на огонь и Марина, поняв его, промолчала, оставив его со своими грустными мыслями. "Я должна любить его, как ни одна женщина никогда не любила мужчину, — подумала она и села рядом с ним. — Я должна быть для него новым миром, иначе он будет несчастен всю свою жизнь... Я должна любить его... Иванушка, мой дорогой, большой медведь..."

На следующее утро они посадили Люпина, плохо отдохнувшего, в седло, связали лошадей друг за другом длинными кожаными ремнями и медленно поехали в долину. В крестьянской одежде Мушков выглядел непривычно: в форме казака это был красивый мужчина, а теперь, в широкой рубахе, подпоясанный верёвкой, он был похож на зажиточного крестьянина с наивным выражением лица...
— Мне хочется плюнуть на себя! — воскликнул он, глядя на своё отражение в чистой воде Чусовой. — На кого я похож! Каждый идиот теперь будет снимать передо мной шапку, и лезть обниматься!

— Я люблю тебя... — сказала ему Марина, улыбаясь. Её большие голубые глаза светились нежностью, а взгляд ласкал его. Он прямо-таки чувствовал это кожей. — Все остальное не важно...

В деревне Лосиновка они первый раз встретились со стрельцами царя.

Стрельцы посмотрели на Мушкова, старика и молодого, белокурого парня, подсчитали лошадей и от имени царя всех арестовали.

На следующее утро их отпустили, дали старых, дряхлых, полуслепых лошадей, и когда Мушков пожаловался старшему, то его за это избили. Впервые в своей жизни он не ударил в ответ, впервые в своей жизни позволил выставить себя из комнаты, не вернувшись, чтобы сжечь дом.

Он сел на лошадь, глубоко вздохнул, посмотрел на Марину и Люпина, и тихо спросил:

— Это и есть свободная жизнь? Да, отец? Когда я вспоминаю о свободе на Дону...

— Мы сохранили наши жизни, сынок, — ответил Люпин. — И можем с этим что-то сделать. Я смогу умереть довольным, а вы, молодые, можете строить новую Россию.

— Марина и я?

— Не вы одни. Таких, как вы, тысячи. Мушков, тебе нужно многое сделать, пока ты не станешь таким же старым, как я.

Они медленно выехали из деревни... Для казака было позором сидеть на такой кляче и Мушков грыз нижнюю губу.
— Мы должны найти в другой церкви крепких, жирных лошадей... — сказал он тихо.

— Никогда, Мушков! — ответила Марина. — С этим покончено!

— На этих лошадях мы никогда не доберёмся до Москвы.

— Мы будем работать по дороге, чтобы купить хороших лошадей! — предложил Люпин. — Сейчас осень, и зима не за горами. Печи нужны во всех новых поселениях Строгановых. А у нас есть время.

Они ехали по Пермской земле, останавливались на отдых в деревнях, работали за еду, охотились на лисиц и белок и продавали шкуры на Строгановских станциях.

Осенью, как всегда, пошли дожди и земля размокла, Мушков охотился на бобров на отдалённых небольших реках. Когда подул первый морозный ветер, и земля застыла, когда выпал первый снег, повсюду разнеслась молва, что в далёкой Сибири Ермак Тимофеевич разгромил армию хана Кучума и захватил его столицу Кашлык. Мушков плакал от радости и тоски по казацким временам, и Марине пришлось утешать его своими ласками. Люпин выменял у строгановских чиновников, после жёстких споров и торговли, после проклятий и ругани с обеих сторон, меха бобров и лисиц на трёх лошадей и сани.

Он приехал на этой тройке со звенящими колокольчиками к Марине с Мушковым, обнял и поцеловал дочь, и стукнул нахмурившегося Мушкова кулаком в грудь.

— Посмотри на это, Иван Матвеевич! Картина, а не тройка. Лошади откормленные, а сани прочные и с железными полозьями! Всё это твоя заслуга!

— Моя? — удивлённо спросил Мушков.

— Кто ловил самых красивых бобров? Кто охотился на лис? Кто ездил по лесам днями и ночами, поджидал зверьков на реках? Кто работал как вол, а?

— Моя первая тройка... — Мушков обошёл сани, поцеловал лошадей в ноздри, обнял за шею и гладил их, как если бы они были его любовницами. — И всё заработано! — воскликнул он и сел в сани. — Ничего не украдено! Это невероятно...

Он взял вожжи, щёлкнул языком и проехал на тройке большой круг по деревне. Колокольчики звенели на дугах, на головах лошадей развевались султаны из цветных перьев, а лошади выбрасывали ноги вперёд, как будто когда-то ходили на параде. Сердце Мушкова чуть не лопнуло от радости, лицо раскраснелось, и он громко запел, когда остановился перед Мариной и Люпином.

Они стояли, держась за руки, на улице и когда он выпрыгнул из саней, то подумал: "Это стоило того, чтобы подчиниться этой удивительной женщине".

Глава тринадцатая.

18 марта 1584 года, в тёплый день рано наступившей весны, слишком тёплый для Москвы, царь Иван IV сидел за столом со своим другом, боярином Богданом Бельским, и играл в шахматы.

Борис Годунов принимал послов; князь Шуйский находился в своём поместье под Москвой, устанавливая контакты с другими боярами и подкупая их.

Жизнь в Москве, после мягкой зимы, оживала, как оживают цветы в утренней росе. Весенний день манил людей на улицы, на берега Москвы-реки, в леса или в монастырские сады, где можно было погулять и помолиться одновременно.

Царь уставился на шахматную доску после того, как Бельский сделал сильный ход. Партия ещё не проиграна; и она не может быть проиграна, потому что Бельский точно знал, когда ему можно выиграть, а когда разумнее позволить царю победить. Сегодня разумнее было позволить ему победить...

Царь выглядел больным, лицо истощённым, горящие глаза запали в глубоких глазницах, губы стали тоньше, чем обычно. Его руки слегка дрожали, когда он положил их рядом с шахматной доской, обдумывая ход.

— Мне не интересно, Богдан, — хрипло сказал он. — Я хочу подышать тёплым воздухом...

— Можно играть дальше, Государь, — ответил Бельский. — Вы потеряли всего лишь пешку! Что такое пешка?

Царь поднял глаза, его взгляд пронзил боярина, словно железный наконечник.
— Я потерял уже много пешек, не так ли? — мрачно сказал он. — Много бояр, много стрельцов, много сотников, много друзей! Я навёл в России порядок! Я очистил её! Но крысы снова растут! А души бессмертны - и добрые, и злые! Ты видел эти души, Богдан?

— Нет, Государь... — хриплым голосом ответил Бельский и посмотрел на царя. Его лицо осунулось, как будто мясо спало с костей.

— А я видел! — глухо сказал он. — Каждую ночь они преследуют меня! Приходят к моей постели, парят надо мной и кричат: "Иван! Иван! Почему ты убил нас? Посмотри на нас: разве мы не твои друзья? Самых лучших ты прогнал, и остались только волки, ожидающие твоей смерти!" Затем они садятся у моей постели и плачут, а я вскакиваю и молюсь, молюсь и призываю Бога простить меня! Почему ты не испытываешь этого, собака?

Иван кулаком смахнул шахматные фигуры со стола. На бледном лбу выступил холодный пот, грудь поднималась и опускалась от судорожного дыхания.
— Богдан! — захрипел он вдруг. — Богдан, ты тоже меня предал! Вокруг меня только гиены, только стервятники, которые хотят разорвать моё тело на куски. Годунов, Шуйский, Романов, ты... Почему Бог не помогает мне? Разве я не самый покорный его слуга?

Царь хотел вскочить, но ноги подвели его. Он упал всем телом на стол, из раскрытого рта вырвался ужасный хрип, глаза вытаращились...

— Лекаря! — прошептал, задыхаясь, царь. — Богдан, позови лекаря! Я задыхаюсь! Я задыхаюсь! Бог душит меня...

Он упал на пол, разорвал на груди одежду и с ненавистью уставился на Бельского. Даже сейчас, в последнюю минуту жизни, жестокость в нём была сильнее, чем человечность.
— Будьте вы все прокляты! — выдохнул он. — О Боже, Боже мой, убери эти души от меня! Они опять вернулись ко мне... Молитесь за меня...

Князь Бельский не двигался. Он стоял перед умирающим царём и ждал, сжав губы, до конца.

Только тогда, когда царь вытянулся, и жизнь угасла в его орлиных глазах, Бельский подбежал к двери и крикнул лекаря.

Ужас и избавление пролетели по Кремлю. Борис Годунов опустился на колени рядом с мёртвым царём и горячо молился. Гонцы, как одержимые, помчались в поместье князя Шуйского, чтобы сообщить ему о смерти Государя. Последняя царица, Мария, дочь Фёдора Нагого, которая ненавидела Ивана, потому что он не мог удовлетворить её в любви, набросила давно приготовленную чёрную накидку и направилась в церковь.

Колокола Кремля начали звонить, призывая присоединиться колокола всей страны.

Царь мёртв! Помилуй Господи его душу! На колени, люди, и молитесь о его спасении!

Звон сотен колоколов нёсся над Москвой. Люди устремились на улицы, заполняли площади, шли к Кремлю и опускались на колени.

Царь умер! Самого грозного из грозных больше нет, но известно ли, насколько грозным будет следующий царь? Иван IV был грозным отцом, но он был отцом России. Молитесь... Молитесь... Молитесь...

Среди тысяч людей, стоявших на коленях перед Кремлем, оглохших от звона колоколов и пения хоров, оплакивающих смерть царя, стояли также Александр Григорьевич Люпин, Иван Матвеевич Мушков и Марина Александровна Мушкова. Они стояли на коленях на утрамбованной земле, на том месте, где Иван IV устраивал казни, крестились и смотрели на золотые купола церквей, которые сверкали над кремлёвской стеной на весеннем солнце.

— Царь умер, — тихо сказал Мушков. — Помилуют ли теперь казаков?

— О чём ты говоришь, Иван Матвеевич? — спросил Люпин. — Разве ты не стал, вот уже как год, лучшим печником Москвы?

— Тем не менее, отец, это меня бы порадовало. — Мушков повернулся к Марине. Она стояла на коленях рядом с ним; это давалось ей с трудом, потому что она была беременна. Её лицо, обрамлённое длинными белокурыми волосами, которые она теперь носила убранными назад, было добродушным. Их взгляды встретились, и она улыбнулась ему с нежностью, от которой у Мушкова не было спасения.

— Теперь мы, наконец, действительно свободны! — услышал он слова Люпина.

— Я хотел бы ещё раз съездить на Дон. — Мушков опустил глаза. — Только разок. Да, я лучший печник в Москве, но я же был казаком. Теперь я самый бедный из них...

— Ты сожалеешь об этом? — спросила Марина, положив руки на свой выпуклый живот.

— Ты можешь вернуться на Дон, Иван Матвеевич. — Люпин подтолкнул его. — Ребёнок вырастет и без тебя.

— Вернуться? Без Мариночки на Дон? Отец, я хорошо чувствую себя и среди моих печек. — Мушков посмотрел на золотые купола церквей. Звонили колокола, народ пел хоралы, а из кремлёвских ворот потянулись священники с хоругвями и кадилами.

— Как я буду жить без моей жены, отец? Она мне дороже, чем табун степных лошадей...

Машков наклонился к Марине, положил руку на её руки, лежащие на животе, и почувствовал биение новой жизни.

— Благослови, Господи, любовь среди людей, — сказал, с чувством, Люпин. — Что стало бы с нами без любви...

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/73439/406605

Переводчики: Antim