Готовый перевод sacred land / Земля обетованная: главы 5-8

5

— Корабль! — закричал стоявший на носу "Афродиты" Аристид. — По правому борту корабль!

Менедем вгляделся в указанном направлении.
— Я не вижу парус, — сказал он, но тем не менее немного отвернул акатос к югу. За последние пару лет он привык полагаться на острые глаза Аристида.

— Паруса нет, шкипер, — ответил впередсмотрящий. — Корпус, видишь? Наверное, рыбацкая лодка.

— Ага, — Менедем искал совсем не то, и после объяснений Аристида сразу его заметил. — Подойдем поближе, спросим, где мы находимся.

Береговая линия Финикии показалась незадолго до этого — низкая тёмная клякса, поднимающаяся над синей равниной Внутреннего моря. Если бы Менедем увидел земли Эллады, то не долго бы размышлял, где находится. Но ни он, ни кто-либо другой из команды акатоса никогда прежде не заплывал так далеко к востоку, и силуэты далеких холмов на фоне неба не подсказывали, где находится их корабль, как случилось бы в землях, где он уже побывал.

— Он ставит парус, — крикнул Аристид, и Менедем кивнул в знак того, что видит распускающийся светлый прямоугольник. — Наверное, принял нас за пиратский корабль, как многие из этих лодочек, — добавил впередсмотрящий.

— Ну, все равно пойдем за ним, — сказал Менедем, — иначе что мы за пираты, если не можем нагнать эту пузатую шаланду. — он повысил голос: — Соклей!

Насколько он мог судить, брат вообще не заметил лодку — он следил за дельфинами, кувыркавшимися по левому борту. При звуке своего имени, Соклей вздрогнул и резко дёрнулся, удивлённый, что же случилось, пока его мысли где-то витали.
— Что такое? — испуганно спросил он.

— Видишь ту рыбацкую лодку? — по лицу Соклея можно было подумать, что он никогда и не слышал о рыбацких лодках, не говоря о том, чтобы их видеть. Когда он погружался в свои мысли, то погружался глубоко. Менедем терпеливо показал, куда смотреть, и с облегчением увидел, как огонек разума вернулся в глаза брата. — Не хочешь попрактиковаться в арамейском с тем, кто там на ее борту?

— Полагаю, я это смогу. Что нужно сказать?

Может это был вовсе и не огонек разума. Менедем побарабанил пальцами по рулевому веслу.
— Ты знаешь, где мы, драгоценный мой? — ласково спросил он. — К какому финикийскому городу мы ближе всего?

— Конечно, нет, — оскорбленно ответил Соклей. — Откуда мне это знать?

— Ну, можно тогда спросить у людей в той лодке, ты так не считаешь?

Соклей ойкнул, и на этот раз в его глазах действительно вспыхнул проблеск разума или нечто похожее. Все еще немного обиженно он спросил:
— Почему ты не сказал мне раньше?

Менедем снова забарабанил пальцами по веслу:
— Неважно, — ему не хотелось сейчас затевать ссору. — Просто спроси, когда мы подойдем поближе.

— Безусловно, о наилучший, — со всем возможным достоинством ответил Соклей. — И эта лодка свидетельствует о том, что люди в здешних местах ловят рыбу, не так ли?
Менедем полагал, что так и есть. Он об этом даже не задумался.

Той лодкой управляли хорошие моряки: они с похвальной скоростью опустили парус и выжимали из своего суденышка всю возможную скорость. В результате "Афродите" потребовалось больше времени, чтобы догнать его, но никаких шансов удрать у него всё равно не было. Рыбаки слишком далеко отошли от берега, чтобы успеть добрать до него раньше, чем акатос настигнет их. Но даже сейчас они приготовились к схватке. Пара рыбаков потрясала то ли разделочными ножами, то ли короткими мечами, а третий пустил стрелу, упавшую в море локтях в пятнадцати от акатоса.

— Скажи им, что мы друзья и не собираемся их убивать или продавать в рабство, — сказал Менедем. Рыбак пустил еще одну стрелу, почти без недолета. Менедем нахмурился: — Хотя с каждой минутой мне хочется этого все сильнее.

Его двоюродный брат что-то крикнул по-арамейски. Рыбаки что-то прокричали в ответ. Менедем вопросительно поднял бровь. Соклей кашлянул:
— Они сказали мне сделать с моей матерью такое, чего не приходило в голову даже Софоклу в "Царе Эдипе".

— Варвары так ругаются, да? — спросил Менедем.

— Уж точно не комплименты мне отвешивают, дорогой мой.

— Хм. Ладно. Узнай, что нам нужно, и скажи им, что если не выучатся хорошим манерам, мы их протараним и утопим, просто чтобы научить уважению к тем, кто их превосходит.

— Не думаю, что смогу выразить все это на арамейском, — предупредил Соклей.

— Попытайся.

Соклей наклонил голову и издал поток жутких харкающих звуков. Финикийцы что-то прокричали, но уже не с такой горячностью. Соклей тоже ответил им уже спокойнее. Через некоторое время он повернулся к Менедему и сказал:
— Отлично. Сидон в паре часов к югу. Прекрасный пример кораблевождения.

— Он прав, шкипер, — согласился Диоклей. — Столько проплыть, чтобы оказаться прямо там, где мы и хотели... — он повысил голос и крикнул гребцам, — Поздравьте капитана, ребята! Он привел нас прямо туда, куда следовало.

Моряки одобрительно зашумели, а Менедем просиял и помахал им.
— Шкипер всегда попадает, куда хочет, — произнес кто-то, и Менедем засмеялся. Но через секунду его радость померкла. Благодаря сделке с братом, у него может не оказаться возможности попадать туда, куда хочет.

— Можно их отпустить? — спросил Соклей.

— Да, валяй, — разрешил Менедем. — Мы узнали все, что нужно. Если они не соврали, конечно.

— Нет смысла лгать о таких вещах, — сказал Соклей. — Мы быстро узнаем правду, а обман никак нам не повредит, как бы им этого ни хотелось. — Он снова выкрикнул что-то на непостижимом арамейском. Однако, рыбаки, в отличие от Менедема, его прекрасно поняли. Они отвернули от "Афродиты" и без сомнения были счастливы, когда огромный акатос не последовал их курсом.

Сидон расположился на маленьком полуострове позади цепи островков, идущей вдоль побережья.
— Не слишком-то большой город, а? — безрадостно сказал Менедем: он мечтал о хорошем рынке для товаров "Афродиты".

— Но посмотри на дома, — возразил Соклей. — Я слышал, что финикийцы строят высокие здания, и теперь вижу, что это правда. Они тянутся вверх, вверх и вверх.

Он был прав. В эллинских городах редко встречались постройки выше двух этажей, чтобы храмы и общественные здания выделялись на их фоне. В Сидоне все было иначе. Кадый второй дом высился в четыре, а то и пять этажей.
— У сидонцев от хождения туда-сюда по лестницам, наверное, сильные ноги, — заметил Менедем.

— Не удивлюсь, если ты прав, — ответил его брат. — Но нужно же им где-то упражняться. В городе явно нет места для гимнасия. — он задумался и рассмеялся: — Честно говоря, сама мысль о гимнасии в таком месте, как Сидон, кажется абсурдной.

— Почему? Они могли бы куда-нибудь его втиснуть, если бы очень захотели.

Соклей одарил Менедема одним из тех ненавистных взглядов, говоривших, что ему должно быть стыдно за свою непроходимую тупость. Менедем поскреб в затылке. Он не мог понять причину, от чего было только хуже. Твердо решив быть терпеливым, Соклей спросил:
— Что такое гимнасий? Буквально, что означает это слово?

— Место, где ходят голы... — Менедем запнулся. — Ой. Финикийцы же не ходят голыми, да?

Он сам мог в этом убедиться. Стоял теплый день, теплее, чем обычно на Родосе в это время года. Достаточно тепло, чтобы большинство мужчин-эллинов не задумываясь сбросили хитоны и ходили по улицам голышом. Они принимали наготу как само собой разумеющееся.

Но большинство людей в Сидоне были закутаны в ткань до самых пяток. За исключением некоторых мужчин, вероятно, рабов, тащивших тяжелые грузы, но даже они в набедренных повязках. По крайней мере, они были единственным исключением, которое заметил Менедем.
— Смотри, — Соклей указал на группу людей на причале, — это эллины или, возможно, македоняне.

Он не ошибся. Как и всегда. На некоторых были короткие туники как у них с Менедемом. На паре других - льняные корселеты[*] и бронзовые шлемы с высокими гребнями. Менедем понятия не имел, зачем они так подчеркивают свой статус в городе, на который вряд ли кто-то нападет. От этого они лишь сильнее вспотеют. Но это их забота, не его.

Соклей снова принялся показывать, на этот раз на корабли и, главное, большие корабельные навесы у кромки воды.
— Смотри, сколько тут у Антигона военных галер. Думаешь, Менелай в Саламине знает о них?

Менедем рассмеялся. Порой, несмотря на все свои знания, Соклей был наивен как дитя.
— Дорогой мой, подумай, сколько кораблей курсирует туда-сюда между Сидоном и Саламином. На месте Менелая я знал бы не только, сколько кораблей держит тут Одноглазый, но и как зовут каждого гребца и его отца тоже. Можешь поставить последний обол, что Менелай это знает.

Теперь пришел черед его брата тихо сказать:
— Ой, да. Это разумно.

Менедем направил "Афродиту" к свободному месту в конце причала. Портовые грузчики поймали канаты, чтобы привязать корабль, и уставились на едва одетых эллинов на борту, попутно громко вопрошая на своем гортанном языке. Соклей запинаясь отвечал. Менедем различил название акатоса, имена отца и дяди и Родос. Но помимо имен и названий не понял ничего из сказанного кузеном.

Рядом с акатосом стояло крутобокое судно. Грузчики выгружали с него и уносили в город мешки с зерном, распевая: "Hilni hiya holla ouahillok holya".

— Что это значит? — поинтересовался у Соклея Менедем.

— Что именно?
Менедем показал на людей, разгружавших корабль. Соклей наклонил голову на бок. Менедем понял, что брат до этого момента даже не заметил этого пения. Через какое-то время Соклей пожал плечами:
— Понятия не имею. Не думаю, что оно вообще что-то значит, хотя руку на отсечение не дам. Могу предположить, что это нечто ритмичное, что поют для того, чтобы время за работой пролетало быстрее.

— Возможно, — отозвался Менедем. — У нас тоже есть такие распевы. Мне просто стало интересно, есть ли в нем какой-нибудь смысл.

— Только не для меня. — Соклей указал на дальний конец пристани: — Вон идет офицер, чтобы задать нам пару вопросов.

— Радость-то какая, — иронично отозвался Менедем. — Презираемые богами заносчивые проныры, вот они кто. Мне все равно, на кого они работают, на Антигона, Птолемея или какого-то другого македонского маршала. К воронам их всех.

Человек Антигона оказался высоким, на несколько пальцев выше Соклея и почти в два раза шире в плечах, голубоглазым блондином. Его рыжеватую бороду посеребрила седина. Менедем на минуту принял его за наемника из кельтов, но тот оказался македонянином.
— Кто вы и откуда? — спросил он, не потрудившись говорить четче. — Здесь не так много незнакомых греков, это факт.

— "Афродита" с Родоса, — сообщил ему Менедем.

— С Родоса? — македонянин явно не понимал, как к этому отнестись. — Ваш маленький остров строил корабли Антигону, но вы ведете дела и с Птолемеем.

— Да, мы держим нейтралитет, — сказал Менедем, сам сомневаясь, существует ли такое понятие в эти дни. — Мы ни с кем не ссоримся.

— Да, но что бывает, когда кто-то ссорится с вами? — поинтересовался македонянин, потом пожал плечами. — Что везете?

— Папирус, чернила, косский шелк, великолепные родосские благовония, лучшее в мире оливковое масло, ликийские окорока, копченые угри из Фазелиса и книги для приятного времяпрепровождения.

Офицер Антигона не рассмеялся при упоминании оливкового масла, и Менедем счел это добрым знаком.
— Книги? Зачем вы привезли книги?

— Разве сам Александр не брал их с собой? — ответил Менедем. — И если они были хороши для него, то чем плохи для тебя?

— Тем, что он умел читать, а я нет. — Македонянин посерьезнел. — На пути с запада вы должны были зайти в Саламин, не так ли?

— Верно, — подтвердил Менедем.

— И что вы там видели? Сколько военных галер в гавани? Строят ли они еще? Менелай в городе или где-то в другом месте Кипра? Что он замышляет?

Менедем многозначительно посмотрел на Соклея. Если люди Антигона так интересовались происходящим на Кипре, как мог брат сомневаться в том, что воины Птолемея так же допрашивают моряков, приходящих из Финикии?
— Как-то не обращали особого внимания, — ответил Менедем.

— Да-да, конечно, — офицер Антигона скривился в, по его мнению, аристократической усмешке.

— Клянусь богами, так и есть. Меня не волнуют галеры, нет дела до них. Если бы в гавани стояла пара акатосов, не сомневайся, я бы их заметил. Но мы видели Менелая, он там.

— Это уже кое-что, — Македонянин с радостью схватил брошенную кость. — Где вы его видели? Что он делал?

— В таверне, недалеко от гавани.

— Что он делал? Напивался? — да уж, офицер был весь в нетерпени. — Он много пьет? — учитывая репутацию македонян, опрокидывающих неразбавленное вино чашу за чашей, в вопросах не было ничего удивительного. Если командующий на Кипре постоянно пьет, Антигону будет проще атаковать.

Но Менедем и Соклей дружно помотали головами.
— Он вообще не выглядел пьяным, — сказал Соклей. — Он пришел по той же причине, что и мы: послушать пение и игру Арейоса-кифариста.

Это привлекло внимание македонянина, но не в том смысле, как ожидал Менедем.
— В самом деле? — спросил он. — И как он? Я слышал о нем, но никогда не видел вживую. В Элладе я несколько раз видел Стратоника. Он лучший из тех, кого я знаю, но его язык! Будь у гадюки такой язык, ей не нужно было бы никого кусать, просто высунуть язык, и все валились бы замертво.

— Ты совершенно прав! — воскликнул Соклей, и следующую четверть часа они провели за разговором, порой начиная спорить о достоинствах разных кифаристов и обмениваясь историями о Стратонике. Несмотря на грубый акцент, офицер явно разбирался в предмете. Менедем слушал с растущим удивлением. Он ожидал от него любви к кифаре не больше, чем от финикийца можно было ждать любви к философии. "Да уж, никогда не суди загодя," — подумал он.

Наконец, с видимой неохотой, офицер Антигона собрался восвояси.

Соклей его совершенно очаровал, и он пожелал на прощание:
— Я насладился нашей беседой, о наилучший. Пусть боги даруют вам прибыль в Сидоне.
Возвращаясь в город, он насвистывал мелодию одной из любовных песен Арейоса, которой научил его Соклей.

— Не такой уж он и осел, — заметил Менедем.

— Да, но ревел в точности как ишак. Ох уж эти македоняне! — ответил Соклей. — Когда он разволновался, я перестал понимать одно слово из четырех.

— Это не важно, — сказал Менедем. — Важно, что ты ему понравился, и он будет о нас хорошо отзываться. Хорошая работа, мой дорогой.

— Благодарю. Завтра посмотрим, что тут, в Сидоне, найдется.

— Да.
Обычно первое, что искал Менедем в новом городе, это скучающая жена какого-нибудь купца или чиновника. Из-за своей клятвы сейчас он этого не мог. "Все лето одни шлюхи", — со вздохом подумал он, потом пожал плечами. Соклей хотя бы не потребовал, чтобы он вообще не прикасался к женщинам. Брат понимал, что это невозможно.

Проходя по узким улицам Сидона, Соклей не переставал задирать голову. Он этого не хотел, но ничего не мог с собой поделать. Взглянув на Менедема, он с облегчением увидел, что брат занят тем же самым. Менедем пристыженно посмотрел на него:
— Я знаю, что эти здания не свалятся прямо на нас, но не могу перестать об этом думать.

— Да, мне тоже так кажется. Не могу понять, зачем они строят такие высокие дома. И что бывает во время землетрясения?

— Все рушится, я думаю. — Менедем сплюнул в подол туники, чтобы отвести беду. Через пару шагов Соклей последовал его примеру. Логически он не видел связи между плевком и землетрясением, которое случится немедленно или не случится еще сто лет. Как плевок может предотвратить его, он не понимал.

Но тем не менее сплюнул. Уроки логики и анализа, полученные в афинском Лицее, боролись с суевериями, которых он набрался в море. И частенько суеверия побеждали. Во-первых, сейчас он проводил время с моряками, а не философами. Во-вторых, чем мог повредить плевок?

— Почему бы и нет? — пробормотал он.

— Что? — переспросил Менедем.

— Ничего, — смутился Соклей.

Жители Сидона относились к своим высоким домам так же спокойно, как Соклей к их низеньким собратьям на Родосе и в других греческих городах. Местные роились вокруг пары родосцев, иногда ворча на медленно передвигающихся, зевающих по сторонам чужестранцев. Все мужчины носили бороды, греческая мода на бритье, особенно распространенная среди молодежи, сюда еще не добралась. На одеяниях, зачастую выкрашенных яркими полосами темно-синего или ржаво-красного, имелась странная бахрома на подоле, которую придерживали одной рукой, чтобы не мела уличную пыль. На головах носили высокие цилиндрические шапки или наматывали яркие полоски ткани.

Женщин на улице было больше, чем в греческих городах. Некоторые закрыты покрывалами от взглядов посторонних мужчин, но многие - нет. Кое-кто с неприкрытым любопытством рассматривал родосцев, и Соклею понадобилось время, чтобы догадаться, почему.
— Мы тут в диковинку, — сказал он. — Эллины, я имею в виду.

— Ну, конечно, — ответил Менедем. — Я тоже видел не так много финикийских женщин. А они ничего.

— Да, — согласился Соклей. Он тоже заметил яркие глаза, красные губы и белые зубы. — Они красятся сильнее, чем наши женщины, за исключением гетер, конечно.

— Они больше привыкли находиться на публике, чем наши, и стараются извлечь из этого пользу.

— Думаю, ты прав, — склонил голову Соклей, затем принюхался. — Сидон пахнет не так, как я ожидал.

— Он пахнет дымом, людьми, животными и дерьмом, — сказал Менедем. — Может, он пахнет чуть хуже, чем большинство городов из-за этих моллюсков, из которых они делают красную краску. Но чего ты ожидал?

— Не знаю. — Но Соклей знал и, наконец, стыдливо признался: — Я думал, он будет пахнуть специями и фимиамом, поскольку они попадают в Грецию отсюда. Перец, корица, мирт, ладан и прочее. Но, — он втянул воздух, — нос чувствует совсем другое.

— Да уж, — согласился Менедем. — Сидон пахнет как отбросы в жаркий полдень, после того как предыдущим вечером Сикон подавал к столу дары моря.

— Ты прав, именно так он и пахнет. У вашей семьи прекрасный повар. Отец тут же купил бы его, если дядя Филодем соберется продать.

— Это вряд ли!

— Я бы не стал так говорить, если бы он не расхаживал по Родосу мрачнее тучи. Мы с отцом оба это заметили. Если у Сикона проблемы с твоим отцом...

— Нет, нет, нет. Не с отцом. Отец хочет, чтобы он остался у нас и был доволен. Как я уже говорил, Бавкида думает, что Сикон тратит слишком много на наш опсон, и они ссорятся.

— Да, понятно, — сказал Соклей. — Это проблема, но я считаю, что твой отец должен встать между поваром и женой, чтобы прекратить ссоры. Почему он этого не делает?

— Почему? — рассмеялся Менедем. — Я уже объяснял тебе, дорогой. По той же причине, почему никто не встает между Антигоном и Птолемеем. Они раздавят его и продолжат свару. Отец достаточно умен, чтобы понимать это. Иногда он думает, что может устанавливать правила, — судя по тому, как скривился Менедем, дядя Филодем делал это довольно часто, — но в данном случае даже не пытается.

— Он мог бы использовать тебя как посредника, — заметил Соклей.

Он совсем не ожидал того, что произошло дальше. Лицо брата внезапно закрылось, как дверь перед лицом нежеланного гостя.
— Нет, — ледяным, как фракийская зима, голосом ответил Менедем. — Не мог. Он этого никак не мог.

— Почему? — спросил Соклей. —Это же логично, и...

Тем же тоном Менедем перебил его:
— Многое, что кажется логичным, превращается в невероятную глупость, когда пробуешь это в реальном мире. Тебе такое не приходило в голову, да? Поверь мне, твое предложение как раз из числа подобных.

— Что ж, извини меня за бестактность, — ответил Соклей, обиженный, но и сбитый с толку, поскольку не понимал, чем он на этот раз прогневал своего двоюродного брата.

— Я об этом подумаю, дорогой, — сказал Менедем. Если бы он продолжал в том же холодном и раздражённом тоне, случилась бы реальная ссора. Однако, на этот раз, во взгляд и усмешку Менедема вернулся проблеск прежней иронии. Соклей перестал расспрашивать брата о семейных делах, но и тот не чувствовал больше желания выяснять и поддразнивать.

Они прошли мимо храма. На первый взгляд его фасад с колоннами напомнил Соклею святилище в любом греческом полисе. Но терракотовые статуэтки, украшавшие цоколь, совсем не походили на греческие. Массивные, угловатые рельефы на фризе, плод совершенно иной скульптурной традиции, изображали сцену из незнакомой мифологии.

Менедем заметил кое-что еще.
— Что говорят все эти странные письмена?

Соклей попытался расшифровать их, но махнул головой.
— Будь у нас время, возможно я бы разгадал их. Но пока даже не могу прочесть. Извини.
Он ненавидел, когда не мог дать точного и подробного ответа на поставленный вопрос. В конце концов, это же то, что удавалось ему лучше всего.

Но Менедем ответил:
— Да не переживай. Я просто полюбопытствовал, — и как в Патаре, добавил: — Если это не греческий, значит там вряд ли что-то важное.

Что ответил бы на это Химилкон? Наверняка что-нибудь запоминающееся. Финикийский купец высмеивал греков за незнание других языков, кроме своего собственного. На Родосе Соклей не принимал это всерьез. Зачем ему другие языки в греческом полисе? Но здесь, в Сидоне, его окружали мурлыкающие, кашляющие, вздыхающие ритмы арамейского. Кто здесь говорит по-гречески? Разве что солдаты и чиновники Антигона, да горстка финикийцев, ведущих дела с греками. Плавание по морю незнакомых слов немного пугало.

Соклей мрачно подумал, что в стране иудеев будет еще хуже. Там никто не торгует с греками, и насколько ему известно, Антигон не посылает туда солдат. Действительно ли он хочет попробовать обойтись без переводчика?

"Хочу, — напомнил себе Соклей, несколько удивленно. — Зачем же я потратил столько времени и денег с Химилконом, если не для этого?"
Он улыбнулся.

По правде говоря, он еще молод и жаждет приключений. Он был слишком юн для путешествия на край земли с Александром Великим. Мужчины старшего поколения, те, что отправились на завоевание мира, должны смотреть на него и его ровесников сверху вниз, считая домоседами, не испытавшими себя в самых тяжелых условиях.

"Я не могу завоевать Персию или биться на берегах Инда, — думал Соклей. — Так уж вышло. Но могу немного исследовать мир. Могу и сделаю."

— Когда отправишься в Иудею, то поедешь на лошади или на осле? — поинтересовался Менедем, когда мимо них протиснулся ослик с несколькими амфорами на спине.

— Думаю, на осле. Я не наездник, и никогда им не стану. Кроме того, разбойники с меньшей вероятностью захотят украсть осла, чем лошадь.

— Они крадут, и это все, что нужно знать, — возразил Менедем. — На лошади больше шансов ускакать от них.

— Только если все моряки, которые пойдут со мной, будут на лошадях. Или ты думаешь, я стану спасать свою шкуру, а их брошу?

Менедем пожал плечами.
— Такое бывало, но забудь, если тебя это расстраивает. Следующий вопрос: ты наймешь животное или купишь?

— Скорее всего и то, и другое. На одном я поеду, а другой повезет вещи. Я думаю купить их, а перед отплытием домой продать. Если повезет, так выйдет дешевле, чем нанять. Если продавцы вздумают обобрать меня, я подумаю о найме.

— Конечно они постараются тебя обобрать. Поэтому они в деле.

— Да, я знаю. Но обобрать можно по-разному, если ты понимаешь, о чем я. Получить прибыль это одно, а обмануть чужестранца — совсем другое, и я не намерен с этим мириться.

Его брат склонил голову.
— Ты говоришь разумно. Только нужно вернуться за несколько дней до отплытия, чтобы не продавать в спешке, соглашаясь на первое же предложение.

— Конечно, если смогу. Я не хочу терять на этом деньги, а если и потерять, то как можно меньше, но и не могу быть уверен, чем займусь в Иудее.

— Чем бы ты там ни занимался, не увлекайся, чтобы не застрять до зимы, — предостерег Менедем. — Если надеешься, что мы станем ждать тебя, рискуя потом плыть в плохую погоду, ты глупец.

— Это ты глупец, если думаешь, что я могу так поступить, — возразил Соклей. Менедем только рассмеялся, и Соклей понял, что брат его дразнит.

Прежде чем он успел что-то сказать или начать строить планы возмездия, к ним на плохом греческом обратился тощий финикиец примерно их возраста.
— Вы двое, вы эллины, да?

— Конечно, нет, — не моргнув глазом ответил Менедем. — Мы Сакаи с далеких равнин позади Персии.

Финикиец захлопал глазами. Соклей с упреком посмотрел на Менедема:
— Не обращай внимания на моего двоюродного брата. Да, мы эллины. Чем мы можем тебе помочь?

— Вы торговцы? Хотите торговать?

— Да, мы торговцы, — осторожно ответил Соклей. — Я пока не знаю, хотим мы торговать с тобой или нет. Что у тебя есть, и чего ты хочешь?

— У меня есть корица, господа. Вы знаете корицу? Хотите корицу?

Братья переглянулись. Насколько вероятно, что у этого тощего и явно бедного человека есть что-то стоящее? Не очень. Но все же Соклей сказал:
— Покажи, что у тебя есть.

— Да. — Парень вынул откуда-то из туники сложенный кусок ткани. — Протяните руки, я покажу. — Соклей послушался, и финикиец насыпал ему в ладонь какие-то высушенные растения. — Нюхай. Лучшее качество, да?

Острый, терпкий аромат корицы пощекотал Соклею нос. Но он переключился на арамейский и заявил:
— Собака! Собачий сын! Ты вор! Ты продаешь мусор, и говоришь "лучшее качество"? Ты лжец! — Химилкон научил его множеству ругательств. — Это сорняки со щепоткой растертой корицы для запаха. Вот чего они стоят, — он высыпал все на землю и растоптал.

Финикиец нисколько не смутился, да Соклей на это и не особенно рассчитывал.

Молодой человек только ухмыльнулся:
— О, мой господин, ты знаешь толк в этом деле, — сказал он на своем языке. — Мы можем работать вместе, больше заработаем на глупых ионийцах.

— Уходи, — по-арамейски сказал Соклей. Получилось слишком пресно, и он переключился на греческий: — К воронам тебя.

— Что это было? — спросил Менедем, когда беззастенчивый финикиец ушел своей дорогой. — Полагаю, он хотел обдурить нас, но вы говорили на его языке, и я не знаю, как именно.

— Ты видел, что он мне дал? Он пытался сбыть нам какие-то бесполезные листья вместо корицы. Может, у него бы и получилось, не знай я, как она выглядит. А когда я показал, что знаю, он пытался вовлечь нас в свое занятие, обманывать других эллинов.

Менедем рассмеялся.
— Этот пройдоха почти восхищает.

— Тебя — может быть, — возразил Соклей. — Но не меня. Желаю ему прыгнуть со скалы. В конце концов он обчистит какую-нибудь бедную доверчивую душу на кучу серебра.

— И пусть, если это не я, — сказал Менедем.

Соклей хотел было согласно склонить голову, но опомнился.
— Нет. Это не правильно. Нельзя хотеть, чтобы он кого-то обманул.

— Почему? Если кто-то так глуп, чтобы позволить этому финикийцу обдурить его, с чего мне об этом переживать? Это его промашка, не моя.

— Мошенникам нельзя позволять вести дела, — сказал Соклей. — Собственно, им и не позволено. У каждого полиса есть законы против тех, кто продает одно, выдавая его за другое, также как и законы против людей с неправильными весами и мерами.

— Это не значит, что можно не держать ухо востро, — возразил Менедем. — Если незнакомец на улице говорит, что у него в руках все сокровища Александра, и он продаст их тебе за две мины, разве ты не заслуживаешь потерять деньги, если окажешься достаточно глуп и жаден, чтобы поверить ему?

— Конечно, да. — ответил Соклей. — Ты заслуживаешь стать посмешищем. Но это не значит, что того парня не следует наказать за то, что обманул тебя.

— Зануда. Меня восхищают умные воры.

— И долго ты будешь восхищаться тем, кто сумеет обмануть тебя?

Менедем не ответил, но, судя по тому, что он напыжился сильнее обычного, такой пройдоха еще не родился. Соклей тоже промолчал, чтобы не начать новой ссоры.

Выйдя на главную рыночную площадь Сидона, Соклей и Менедем остановились у края и огляделись. Народ толпился гораздо плотнее, чем на агоре в любом эллинском полисе. Повсюду стояли палатки и прилавки, оставляя лишь узенькие проходы для покупателей и разносчиков, продававших с лотков всякую всячину вроде фиников или дешевых украшений.

Шагнув в водоворот, Соклей ощутил головокружение. Повсюду торговались и спорили на гортанном арамейском, отчаянно жестикулируя.

— Эврика! — воскликнул он, щелкнув пальцами.

— Как мило. И что ты обнаружил? — поинтересовался Менедем.

— Я понял, чем это место отличается от нашей агоры.

— И чем же?

— Они говорят здесь о делах. Только о делах и больше ни о чем. Сколько стоит это, и сколько того можно купить на столько-то сиклей, или по-арамейски шекелей. И всё.

Менедем зевнул.
- Это же скучно. Не пойми меня неправильно, дела это прекрасно, но жизнь не ограничивается только ими.

- Надеюсь на это, - ответил Соклей. В греческом полисе на агоре не только продавали и покупали. Там билось сердце города. Мужчины собирались обсудить политику и сплетни, похвастаться новой одеждой, встретиться с друзьями и ради всего прочего, наполняющего жизнь смыслом. А где же все это делали финикийцы? И делали ли они это вообще? На рыночной площади этим точно не занимались.

Оглядевшись, Менедем заметил:
- Пусть это и не полис, но тут есть что купить, согласен?

- О, несомненно. Никто никогда не спорил с тем, что финикийцы знаменитые торговцы. Собственно, поэтому мы и здесь. Но для эллина тут как-то... пустовато.

- Думаю, отчасти так кажется потому, что все говорят на чужом языке, - сказал Менедем. - Я заметил это, когда мы были в италийских городах, а армейский еще меньше похож на греческий, чем италийский.

- Отчасти, - согласился Соклей, - но только отчасти. Италийцы хотя бы знали, для чего нужна агора.

- Наверное. Но даже так, уж коли нам придется провести здесь все лето, нужно нанять в городе комнату. Не представляю, как буду вести дела с "Афродиты".

- Не стану с тобой спорить, мой дорогой, - согласился Соклей. - Делай, что нужно. А я завтра поищу осла. - Он задумчиво оглядел Менедема. - Того, на котором можно ездить, я хотел сказать.

- Ха, ха, ха. Если бы твоя шутка была хоть наполовину такая смешная, как ты ее считаешь, то она была бы в два раза смешнее, чем на самом деле.
Соклей подумал и решил, что брат прав.

Торгуясь с содержателем постоялого двора, Менедем жалел, что не ходил вместе с Соклеем к Химилкону учить арамейский. Хозяин знал несколько греческих слов: числа, "да" и "нет" и поразительное количество непристойностей. Но даже так, Менедем был уверен, что тот не понял всех тонкостей его аргументации.

- Нет, - сказал финикиец. - Слишком мало. Плати больше или... - он указал на дверь.

Ни стиля, ни изящества. Менедем потерял терпение:
- Радуйся, - сказал он и пошел к выходу.

Почти на пороге финикиец окликнул его:
- Подожди.

- Зачем? - спросил Менедем. Хозяин гостиницы недоуменно уставился на него. Может, никто раньше не задавал столь философского вопроса. Менедем попробовал еще раз: - Зачем мне ждать? Чего? Насколько меньше ты предложишь цену?

До хозяина, наконец, дошло. Он назвал цену посередине между той, что предложил Менедем и той, на которой до сих пор настаивал он сам. Менедем склонил голову. Этот жест ничего не значил для финикийца. Вспомнив, что он в варварской стране, Менедем покачал головой, хотя движение казалось ему совершенно неестественным. Для убедительности он снова направился к двери.

— Вор, — сказал хозяин. Менедему показалось интересным, что это слово входило в его крайне скудный словарный запас. Родосец поклонился, будто ему отвесили комплимент. Финикиец сказал что-то на своем языке. По его тону Менедем предположил, что ничего лестного. Он снова поклонился. Финикиец добавил еще поток гортанных звуков, но затем еще раз вдвое сократил разницу в цене.

— Ну вот, видишь? Ты можешь быть разумным, — подбодрил Менедем. Скоре всего его слова прошли мимо ушей хозяина гостиницы. Менедем совсем чуть-чуть поднял свою цену. Финикиец застонал и двумя руками схватился за грудь, будто Менедем пустил в него стрелу. Поняв, что это представление не произвело должного впечатления, варвар энергично кивнул и протянул руку:
— Идёт.

Пожимая ее, Менедем размышлял, хорошую ли он заключил сделку. На Родосе он был бы рад снять комнату за такую цену. Но выше здесь цены или ниже, он не знал. И выяснить это не так просто. От пересчитывания из драхм в сикли и наоборот у него разболелась голова. Местные серебряные монеты стоили чуть больше двух родосских драхм каждая. Судя по всему, Соклей без труда переключался между ними, но он родился со счетами между ушами, а математические способности Менедема намного скромнее.

Комната оказалась такой, как он и ожидал. Маленькая и тесная, с кроватью, парой шатких стульев и ночным горшком. Кто спал в этой кровати до них? Какие насекомые поджидали новых постояльцев? От одной только мысли Менедем принялся почесываться.

Он знал, что ничего нельзя оставить здесь без присмотра, и вздохнул. Это значит, придется приплачивать матросу, чтобы приглядел за вещами, пока он сам пойдет торговать. Расходы заставят Соклея поворчать. Но потеря товара будет еще хуже.

Вернувшись из комнаты, Менедем застал финикийца ссорящимся с женой, и едва смог подавить смех. Вот та женщина, которой ни за что не соблазнить его. Толстая, седая, с огромным клювообразным носом. Ее резкий голос нисколько не смягчал грубый арамейский язык.

Но, завидев Менедема, она перестала пилить мужа и неожиданно захлопала ресницами:
— Добрый дни! — ее греческий был еще хуже, чем у хозяина гостиницы. — Как поживать ты?

— Спасибо, хорошо, — ответил Менедем и вежливо добавил: — А ты?

— Хорошо. — Она улыбнулась и, отвернувшись от мужа, провела языком по губам и снова захлопала ресницами.

"О, боги! — встревожился Менедем. — Соклей не желает, чтобы я кого-то соблазнял, а я не хочу, чтобы меня соблазняла эта карга." Он подумал, не сменить ли гостиницу, но не захотел тратить время на торг из-за еще одной паршивой комнатушки. "Чем меньше я буду здесь, тем меньше придется общаться с ней", — успокоил он себя.

Она что-то сказала мужу, и спор разгорелся вновь. Менедему не хотелось стать его участником, и он уже собрался сбежать в свою комнату, когда на пороге появился человек с куском свинины в руках. Менедем вспомнил, как Соклей говорил, что иудеи не едят свиное мясо. Очевидно, к финикийцам это не относилось. Вновь прибывший дал хозяину бронзовую монету, и тот бросил мясо в горячее масло, которое тут же запузырилось и зашкворчало. Комнату наполнил соблазнительный аромат.

Но не настолько соблазнительный, как хотелось бы. Мясо пахло как нельзя лучше, а вот масло... Оно было не слишком свежее, да и не лучшего качества. Менедем наморщил нос. То же сделал и владелец мяса и что-то сказал по-арамейски. Менедем не знал, что ответил хозяин гостиницы, но явно защищался. То, как он при этом разводил руками, лишь подтверждало догадку.

Менедема осенило. Пока хозяин поворачивал мясо деревянными щипцами, родосец спросил его:
— Не хочешь купить оливковое масло получше?

— Что ты говорить? — все-таки его греческий был ужасен.

— Оливковое масло. Хорошее оливковое масло. Ты, купить? — растолковал Менедем, будто говоря с недоразвитым ребенком. Если бы недоразвитые дети интересовались покупкой масла, конечно.

Неизвестно, понял ли его хозяин, и Менедем пожалел, что с ним нет Соклея. Придется ему постараться самому. Он показал на сковороду и зажал нос. Владелец жарящейся там свинины сделал то же самое.

— Оливковое масло? Ты? Почем? – спросил хозяин гостиницы.

— Да. Оливковое масло. Я, — Менедем вовремя сообразил, что следует кивнуть, и назвал цену.

Сидонец воззрился на него и что-то сказал по-арамейски, вероятно, повторил цену на своем языке. Его жена и посетитель хором ужаснулись. Хозяин смог выдавить из себя лишь одно греческое слово:
— Нет.

Это было не приглашение поторговаться, а ясный и простой отказ. Хозяин вынул мясо, обтер лишний жир тряпкой и отдал посетителю.
— Ладно, сколько ты обычно платишь за оливковое масло? — спросил Менедем.

Ему пришлось упростить вопрос, чтобы его поняли. Получив ответ, он тоскливо вздохнул. Хозяин покупал самое дешевое масло, прекрасное масло Дамонакса не заинтересует его ни за какую цену, которую мог бы предложить Менедем, даже совсем без прибыли. Вот тебе и озарение.

Обладатель жареного мяса ушел, откусывая его на ходу. Хозяин с женой не начали новую ссору, вместо этого женщина подмигнула Менедему и ухмыльнулась. Он отступил в свою комнату поспешнее, чем царь Персии после битвы с Александром, и обольстительный вздох финикийки только ускорил его бегство.

Когда Менедем рассказал обо всем Соклею, его брат сказал:
— Да-да, ври больше. Ты просто пытаешься обойти свою клятву, и только.

— О боги, нет же! — содрогнулся Менедем. — Пойдем со мной в гостиницу, и сам увидишь. Говорю тебе, я и на спор не стал бы соблазнять эту женщину, и к воронам меня, если я понимаю, почему тот варвар на ней женился.

— Может, она принесла богатое приданое, — предположил Соклей.

— Возможно, — согласился Менедем. — Это наиболее разумный вариант, но даже так... — он снова содрогнулся и попытался сменить тему. — Я попробовал продать хозяину гостиницы масло твоего зятя.

— Серьезно? Что ж, спасибо, — сказал Соклей. — Полагаю, безуспешно?

— Боюсь, что так, драгоценный мой. Он жарит мясо на какой-то жуткой вонючей жиже, и я надеялся, что он захочет приобрести что-то получше, но нет. Он покупает это паршивое масло из-за дешевизны, и аж позеленел, услышав мою цену, будто у него морская болезнь. Или будто своё масло попробовал. Ну, я хотя бы попытался.

Соклей вздохнул.
— Я уже поблагодарил тебя. Лишь боги знают, как нам избавиться от этого добра. Я бы с радостью разбил амфору-другую об голову Дамонакса.

— А ты уже обзавелся ослом? — спросил Менедем. — Кроме твоего зятя, я хотел сказать.

— Еще нет. Цены на вьючных животных слишком высоки, потому что солдаты Антигона скупили всех, ну или украли, насколько я их знаю. Но я положил глаз на одного мула, если смогу уговорить его хозяина снизить цену до подобия разумной.

— Жаль, что тебя не было со мной. Ты бы объяснил хозяину, как ужасно его масло. Может, мне все же следовало выучить несколько арамейских слов.

— Я мог бы сказать "я тебе говорил", — заметил Соклей, и удивил Менедема, продолжив, — но не стану. Я говорил это весь день, и голова совсем распухла.

— Я тебе верю. — На самом деле Менедем хотел не говорить по-арамейски, а чтобы варвары говорили по-гречески. Обратное казалось ему не слишком удачной альтернативой.

Большой крутобокий корабль медленно и торжественно продвигался к сидонской гавани. Ему приходилось идти медленно и торжественно — ветер нёс его к югу, мимо мыса, на котором стоял Сидон, но когда корабль пытался повернуть в гавань, тот же ветер обращался против него. Гребцы старательно работали вёслами, пытаясь втащить корабль в порт, но под вёслами это судно могло сравниться с "Афродитой" как хромой ишак с персидским жеребцом.

Когда, наконец, крутобокий корабль причалил примерно в плетре от "Афродиты", на берег начали выгружаться солдаты. Некоторые были в доспехах и в бронзовых шлемах с навершиями, но большая часть тащила доспехи с собой. По такой тёплой погоде Менедем счёл это разумным. Он и сам не захотел бы надевать ничего сверх того, что на нём сейчас.

Губы Соклея шевелились. Когда с корабля сошел последний солдат, он сказал:
— Я насчитал двести восемь человек. Интересно, они останутся здесь или отправятся куда-то еще, скажем, куда-нибудь дальше на юг?

— Если останутся здесь, значит Антигон или его генерал намерены использовать их против Кипра, — сказал Менедем, и брат согласно склонил голову. — А если двинутся на юг, то куда? На Египет? Как думаешь?

— Вполне вероятно, — сказал Соклей. — Следующий вопрос - как быстро Птолемей или его брат Менелай услышат о том, что они здесь и чем в итоге занимаются?

— До Кипра отсюда пара дней плавания, — сообщил Менедем. — До Александрии не намного больше или столько же, поскольку до Нила ветер будет попутным. Если завтра до заката никто не отплывет с новостями, я очень удивлюсь.

— И я, — снова согласился Соклей. — Не могу дождаться, когда отправлюсь в земли иудеев. Интересно, сколько греков там побывало? Если не ошибаюсь, совсем немного.

— Можешь написать книгу, — предложил Менедем.

Ему не понравился огонек, загоревшийся в глазах брата.
— Ты прав, — промурлыкал Соклей. — Я могу, почему нет? Каждый эллин, побывавший в Индии, похоже, счел своим долгом записать все, что он видел и слышал. Может и я смогу сделать то же самое об Иудее.

— Это прекрасно, — сказал ему Менедем, — до тех пор, пока ты помнишь, что в первую очередь приплыл сюда за бальзамом и всем, что сможешь там отыскать. Если позаботишься об этом, делай все, что захочешь. Иначе тебе придется объясняться со мной, твоим отцом и моим тоже.

— Да, дорогой. Я это понимаю, отлично понимаю, — терпеливо ответил Соклей.

Менедем сомневался, стоит ли ему верить.

Купив мула, Соклей жалел, что не может покинуть Сидон без сопровождения. Мысль взять с собой несколько моряков нравилась ему все меньше. Но он заключил с Менедемом уговор и не мог нарушить свое слово. Однако, после того, как первые двое, кому он предложил отправиться с ним, ответили отказом, он засомневался, что сумеет сдержать его.

"Что делать, если все откажутся? — с тревогой размылял Соклей. — Придется нанять охрану зддесь, в Сидоне," — он скривился от этой мысли. Довериться незнакомцам казалось опаснее, чем поехать в одиночестве. Но согласится ли на это брат? Вряд ли.

Соклей подошел к Аристиду. Остроглазый моряк улыбнулся:
— Радуйся.

— Радуйся, — ответил Соклей. — Не хочешь ли поехать со мной в Энгеди и быть моим телохранителем в пути?

— Зависит от того, сколько заплатишь.

— Драхма в день сверх тех полутора, что ты уже зарабатываешь, — ответил Соклей. Двое других задавали тот же вопрос. Денег оказалось недостаточно, чтобы заинтересовать их. Они предпочли остаться в Сидоне и тратить свое серебро на вино и женщин.

Но Аристид, после недолгих колебаний, склонил голову.
— Я поеду, — снова улыбнулся он. Как большинство его ровесников, он брил бороду, отчего выглядел моложе. Вероятно, в юности он был потрясающе красив, но это прошло незамеченным, как у многих, выросших в бедности.

В любом случае, красота юношей действовала на Соклея не так сильно, как женская.
— О, прекрасно! — воскликнул он. — У тебя не только острый глаз, но и острый ум.

— Благодарю тебя. Не уверен, что это правда, но приятно слышать.

Следующим Соклей спросил Москхиона. Он не был ни юн, ни особенно умен, но всё же смог сообразить, что хоть жизнь гребца и нелегка, она все же куда лучше его прошлого занятия - ныряльщика за губками. И он был достаточно крупным и сильным, чтобы оказаться полезным в драке.

— Конечно, — ответил он. — Почему нет? Если повезет, мы всего лишь сходим туда и обратно, так?

— Да, если повезет, — ответил Соклей. — А если не очень повезет и придется драться?

— Думаю, я буду драться, а как иначе? — похоже, Москхиона вопрос совершенно не встревожил.

Соклей предположил, что если человек привык прыгать с лодки с трезубцем в одной руке, а другой прижимая к груди камень, чтобы быстрее опуститься на глубину, его не смутит ничего из происходящего на суше.
— Я рад, что ты будешь со мной. Ты один стоишь целого войска.

— Может, и так. А может, и нет, — ответил Мосхион. — Но люди так думают, глядя на меня, и порой из-за этого я попадаю в заварушки. Но все же чаще, наоборот, не попадаю.

— Это-то мне и нужно, — сказал Соклей. — Я не горю желанием драться с варварами.

— Хорошо. Некоторые дерутся ради развлечения, но я не из таких.

— Иначе я бы тебя и не взял, — сказал Соклей. Следующие трое моряков ему отказали. Сердясь на них и на то, что ему вообще нужны какие-то сопровождающие, Соклей пошел к Менедему и спросил, будет ли достаточно двоих.

Двоюродный брат разозлил его еще больше, тряхнув головой.
— Найди еще кого-то. Вас должно быть достаточно, чтобы у разбойников не возникало соблазна, в этом весь смысл.

— Можно взять всю команду и не преуспеть в этом, — возразил Соклей.

— Я не прошу взять всю команду. Возьми еще одного.

Соклей был вынужден послушаться капитана. Он любил подчиняться не больше любого свободного эллина. Даже меньше, чем большинство. Но в этом случае ему ничего другого не оставалось.

Идя с кормы "Афродиты" мрачнее тучи, он вдруг услышал:
— Прости, но если ты ищешь кого-то, кто пойдет с тобой, то я могу.

— Ты, Телеф? — удивился Соклей, и не сказать, чтобы приятно. — Почему ты хочешь пойти?

— Ну, я солгу, если скажу, что мне ни к чему лишнее серебро. Драхма в день это неплохо. Совсем неплохо, честно говоря. И это будут легкие деньги, если все пойдет хорошо.

— Да, но если нет?

Телеф поразмыслил над вопросом. Он был лет на десять старше Соклея, ближе к сорока годам. От работы под палящим летним солнцем его худое лицо потемнело и загрубело, кожу прорезали глубокие морщины и на первый взгляд он казался старше своих лет. Однако в глазах таилась детская невинность или же он умел как хамелеон скрывать свою истинную натуру. Он всегда работал ровно столько, сколько требовалось, и ни каплей больше, и имел привычку ворчать даже на это. Уже больше двух лет, с первого дня как он взял Телефа на "Афродиту", Соклей не переставал сомневаться, не совершил ли он ошибку.

Наконец Телеф сказал:
— Думаю, я могу справиться, что бы ни случилось.

- Точно? - Соклей переспросил не случайно. Однажды, в Италии, Телеф уже бросил их с Менедемом. Он быстро вернулся на агору с другими моряками с акатоса. Может быть, он просто побежал за помощью. Может быть.

— Думаю, да, — сказал он. Была ли его улыбка в самом деле такой открытой и дружеской, или за актерской маской скрывалась трусость? Соклей не мог понять, как ни пытался. Телеф рассудительно продолжил, будто дискутировал в Лицее: — Я вряд ли сбегу в стране, полной варваров, так ведь? Можешь и дальше хмыкать, но это так.

"Как интересно, — подумал Соклей. — Он знает, что я ему не доверяю, и объясняет, почему на этот раз мне можно на него положиться. И объясняет разумно. С чего бы ему захотеть сделать что-то кроме того, за что ему платят, если Телеф не говорит ни слова по-арамейски? Там он не сможет так легко затеряться, как в городе, полном греков."
Соклей задумчиво потеребил бороду.

— Я знаю кое-что полезное, — добавил Телеф, — такое, что ты вряд ли знаешь.

— Да? Что, например?

— Да всякое, — ответил матрос. — Никогда не знаешь, что может пригодиться. — он явно не желал посвящать в детали, и Соклей задумался, что бы это значило. Не был ли Телеф некогда разбойником? Он говорил как родосец, а родосцам обычно не требовалось грабить, чтобы выжить. Но если, к примеру, он был наемником и видел тяжелые времена, кто знает, что ему приходилось делать, чтобы не умереть с голоду? У него не было шрамов, обычных для солдата, но, может, он просто везунчик.

Внезапно решившись, Соклей наклонил голову:
— Ладно, Телеф, я тебя беру. Посмотрим, что из этого выйдет.

Телеф снова одарил его своей очаровательной улыбкой.
— Сердечно тебя благодарю. Ты не пожалеешь.

— Лучше бы так. Если ты заставишь меня пожалеть, обещаю, ты тоже пожалеешь. Ты мне веришь?

— Да, — ответил Телеф. Но что еще он мог сказать? Многие не принимали Соклея всерьез, поскольку он охотнее использовал ум, чем кулаки. Кое-кого он заставил в этом раскаиваться, и надеялся, что не придется проделывать это с Телефом.

Когда он сказал Менедему, что выбрал третьего сопровождающего, на лице кузена отразилось страдание.
— Клянусь собакой египетской, уж лучше бы ты взял кого другого. И разве можно доверять Телефу, когда он за твоей спиной? Скажу тебе, я бы не стал.

— Не буду врать, в Элладе я и сам бы этого не захотел, — ответил Соклей. — Но здесь — почему бы и нет? Да, думаю, что могу доверять. Он не сговорится с местными разбойниками, поскольку не знает их языка, ведь он по-арамейски ни слова. Так что, он совсем не опасен.

— Надеюсь, что так, — Менедем всё же не был убеждён до конца.

Поскольку и сам Соклей был не особенно убеждён, то не стал сердиться на брата, а добавил только:
— Думаю, всё пройдёт хорошо.

— Надеюсь, — сказал Менедем с еще большим сомнением.

— Ну что он мне сделает? — спросил Соклей. — Я думал об этом много раз, но ничего не придумал.

— Я тоже не знаю, — признал Менедем. — Но это не значит, что такое невозможно.

— Мы сейчас на суше, мой дорогой, — улыбнулся Соклей. — Нам не нужно прислушиваться ко всем морским суевериям.

Менедем сумел рассмеяться в ответ. Он-то хоть признавал, что суеверен. Многие моряки с возмущением отвергали это — а сами плевали в хитон, чтобы прогнать неудачу.
— Ладно-ладно, — сказал Менедем. — Нет у меня настоящей причины не доверять Телефу. Но всё-таки не доверяю. Помнишь, он ведь был чуть ли не последним, когда мы взяли его пару лет назад, и по-прежнему остаётся первым, от кого я бы тут же избавился, если бы мог.

— Может, ты изменишь свое мнение, когда мы вернемся из Иудеи.

— Надеюсь на это. Но, может и нет. И это меня как раз и беспокоит.

Соклей счел за благо сменить тему:
— Когда уеду из Сидона, могу я одолжить твой лук и стрелы?

— Да, конечно. Тебе они пригодятся больше, чем мне, я в этом уверен. Только постарайся вернуть лук в целости, будь так любезен.

— И что, по-твоему, я с ним сделаю? — со всем возможным негодованием поинтересовался Соклей.

— Не знаю. Не хочу знать. Но точно знаю, что, когда ты берешь в руки оружие, иногда случаются неприятности.

— Это несправедливо! Разве не я стрелял в пиратов? Разве не ты сравнил меня с Александром из Илиады?

Его брат наклонил голову.
— Да, ты. Да, я. Все так, но я видел тебя в гимнасии на Родосе, и порой ты выглядел так, будто понятия не имеешь, как обращаться с луком.

Это было обидно. И тем горше, потому что Соклей знал — это правда. Никогда он не был хорошим лучником. Никогда ему ничего не давалось то, где нужны сила и ловкость. Он пытался как мог, но способностей не имел, почти никаких. "А зато у меня есть мозги", — говорил он себе. Иногда это приносило ему немалое утешение, позволяло задирать нос перед теми, кто атлетичнее и сильнее. А в другие дни, как сегодня... Он старался не думать об этом.

Менедем положил руку ему на плечо, словно хотел сказать "ничего, не тревожься".
— Если боги будут добры, ни о чём этом можно не волноваться. И стрелять из лука тебе придётся только для пропитания.

— Это да, если боги будут добры, — согласился Соклей. Но с другой стороны, если боги будут добры, у Телефа вообще не будет ни забот, ни работы. Взгляд Соклея скользнул к Менедему. В некотором смысле, кузен напоминал ему Телефа (хотя Менедем не обрадовался бы, услышав такое). Эти двое оба хотели, чтобы всё складывалось легко и удобно. Правда, сходство на этом заканчивалось. Если вдруг легко и удобно не выходило, то Телеф, не имевший собственной цели, либо отстранялся, либо с лёгкостью выбирался из затруднений. Менедем же был более склонен менять окружающее ради собственного удобства, и, по большей части, ему хватало энергии и обаяния добиваться чего хотел.

Менедем со смехом продолжил:
— Конечно, если бы мы точно знали, что боги будут добры, то ни охрана, ни лук были бы ни к чему.

— Ты бы этого хотел, да? Тогда ты мог бы забыть о своей части сделки.

Менедем погрозил ему пальцем:
— Это обоюдоострый нож, и ты это знаешь. Ты не хочешь ехать с моряками, потому что они не дадут тебе совать свой нос во все подряд.

— А ты хочешь везде совать вовсе не нос, — огрызнулся Соклей.

Менедем снова расхохотался, так громко, что матросы повернули головы, пытаясь понять, что же его так насмешило. Он махнул им вернуться к работе и сказал:
— Ах, мой дорогой, ты меня хорошо знаешь.

— Еще бы, после стольких лет жизни бок о бок на Родосе и еще ближе в море. Но разве это важно? Важнее, чтобы ты знал сам себя.

— Опять какой-то твой философ, — укорил его Менедем. — Я тоже тебя знаю, ты все время пытаешься воткнуть их в разговор. Тебе кажется, что ты должен меня улучшать, хочу я этого или нет.

Поскольку во многом это соответствовало действительности, Соклей не стал отрицать.
— Конечно, это изречение одного из Семи мудрецов. А также оно написано в Дельфах. Если слова подходят оракулу, разве они не подойдут и тебе?

— Хм. Возможно, — сказал Менедем. — Я думал, это Платон или Сократ, которых ты вечно цитируешь.

— Почему бы нет? — Соклей понимал, что Менедем хотел его позлить, и у него это получалось. Он не смог скрыть раздражение в голосе, когда продолжил: — Или ты думаешь, что Сократ ошибался, когда говорил, что неосознанная жизнь не стоит того, чтобы ее жить?

— Ну вот опять. Я не знаю, — сказал Менедем. Соклей торжествующе ухмыльнулся: даже его брат не решится это оспаривать. Но тот решился: — Я знаю только, что если тратить слишком много времени на осмысление жизни, некогда будет ее жить.

Соклей открыл рот и снова закрыл. Он надеялся никогда не услышать лучшего аргумента против философии.
— Один из Семи мудрецов также сказал: "Ничто не слишком," — как мог, возразил он.

— Я думаю, мы слишком много об этом спорим, — сказал Менедем. Соклей согласно наклонил голову, радуясь, что так легко отделался. Но тут Менедем добавил: — Я также думаю, что у нас слишком много масла твоего зятя.

— Согласен, — ответил Соклей. — Но иногда приходится делать одолжения семье. — Он посмотрел Менедему в глаза: — Вспомни обо всех одолжениях, что я сделал тебе.

— Понятия не имею, о чем ты. Я думал, что это я делаю одолжения тебе. Разве не я позволил тебе слоняться по Италии, когда мы стояли в Помпеях пару лет назад, хотя боялся, что кто-нибудь даст тебе по голове? Не я ли разрешил таскать череп грифона по всему Эгейскому морю прошлым летом, хотя был уверен, что мы не получим за него даже того, что заплатили?

— Не знаю, с чего ты был так уверен, если Дамонакс предлагал мне достаточно серебра, чтобы получить большую прибыль, — едко ответил Соклей.

— Ты отказал ему, что лишь доказывает то, что ты глупец, — сказал Менедем. — А он предложил, значит, он тоже глупец. Если он не дурак, то почему у нас на "Афродите" столько этого проклятого масла? Видишь, что я имею в виду под одолжениями семье?

— Что я вижу, — начал Соклей, но брызнул смехом и погрозил пальцем Менедему: — Тебе не понравится, но я сказу, что вижу. Я вижу человека, умеющего пользоваться логикой, но говорящего, что ему ни к чему философия. Я вижу человека, который хотел бы полюбить мудрость, но...

— ...но лучше будет любить хорошеньких девушек и доброе вино, — перебил Менедем.

Соклей тряхнул головой.
— О, нет, мой дорогой. На этот раз ты шуточками не отделаешься. На этот раз ты дашь мне закончить. Я вижу человека, который хотел бы полюбить мудрость, но не может заставить себя относиться хоть к чему-нибудь серьезно. А это, если хочешь знать мое мнение, позор и пустая трата хорошего ума.

В воду гавани нырнула крачка и через мгновение появилась с извивающейся рыбешкой в клюве. Она проглотила рыбку и улетела.
— Эта птица не знает никакой философии, но свой опсон имеет, — показал на нее Менедем.

— Нет, — ответил Соклей.

— Что? Ты слепой? Поймала она рыбу или нет?

— Конечно поймала. Но чем питается крачка? Рыбой, и конечно рыба — это ее ситос, основная еда. Если дашь ей ячменного хлеба, это будет ее опсон, поскольку ей нужна рыба, а без хлеба она может обойтись.

Менедем задумчиво поскреб в затылке. Потом еще раз, от души.
— Надеюсь, я не подцепил блох в этой жалкой гостинице. Ладно, ты прав насчет рыбы, для крачки она ситос, а не опсон. Полагаю, сейчас ты скажешь, что это тоже философия.

— Ничего такого я не скажу, просто задам вопрос. — Если Соклею что-то нравилось, так это возможность поиграть в Сократа. — Если старание подобрать правильное слово — это не любовь к мудрости, то что же тогда?

— Ты же не удовлетворишься таким простым ответом как "попытка сказать то, что нужно", так ведь?

— Значит, Гомер всего лишь пытался сказать то, что нужно, по твоему?

— Гомер всегда говорил то, что нужно, — уверенно заявил Менедем, — и при этом он никогда не слышал о философии.

Соклей хотел поспорить с этим, но решил, что не сможет.
— Он вообще не использует слово "мудрость", не так ли?

— "София"? Дай-ка подумать. — Через мгновение Менедем сказал, — Нет, не так. Он использует его однажды, в пятнадцатой, кажется, песне "Илиады". Но он говорит не о философе, а о плотнике. И "софия" в "Илиаде" означает не абстрактное знание, как сейчас у нас, а владение ремеслом плотника.

— Так тоже можно это понимать, — согласился Соклей, — но вынужден признать, что не тогда, когда говоришь о философии.

— Да. Гомер очень приземлённый поэт. Даже его олимпийские боги приземленные, если ты понимаешь, о чем я.

— Это точно, они ведут себя как кучка злобных македонян, — сказал Соклей, и Менедем рассмеялся. Соклей продолжил уже серьезнее: — Они настолько приземленные, что некоторым людям, питающим любовь к мудрости, трудно в них верить.

Менедем скривился. Соклей не включал себя в число таких людей, но и не исключал. Кажется, он понял, почему Гомер ничего не говорил о философии. Поэт жил очень давно, когда элинны еще не задавались серьезными вопросами о мире вокруг и не следовали логике, куда бы она ни заводила их. "Мы были невежественны, как варвары, — изумленно подумал он. — И некоторые до сих пор таковы и не хотят меняться."

— Кое-кто говорит, что любит мудрость, но на самом деле любит отравлять жизнь своим ближним, — сказал Менедем и со значением посмотрел на Соклея.

— А кое-кто думает, что если прадеды верили во что-то, значит это истина, — парировал Соклей. — Если бы мы все так считали, никогда бы не начали использовать железо или даже бронзу, если на то пошло, и алфавит бы выкинули, как несъедобную рыбу.

Братья пристально смотрели друг на друга, и Менедем спросил:
— И что по-твоему случится, если ты заведешь этот спор с финикийцем или иудеем?

— Ничего хорошего. Ничего приятного. Но они варвары, и не знают иного. А мы эллины. В чем смысл быть эллином, если не пользоваться умом, которым нас одарили боги, какими бы они ни были?

— Думаешь, у тебя на все есть ответ, да?

— Нет, вовсе нет, — тряхнул головой Соклей. — Но я думаю, что нам следует использовать свой ум, чтобы искать ответы, а не полагаться на мнение предков. Они могли ошибаться. По большей части они ошибались. Например, если бы я смог довезти тот череп грифона до Афин, он доказал бы, как они ошибались насчет этого зверя.

— Да, но так ли важны грифоны?

— Сами по себе они не важны. Но ученые мужи в Лицее и Академии посмотрели бы на него и изменили бы свои взгляды. Они не сказали бы: "Нет, мы не верим в то, что говорит нам этот череп, поскольку наши прадеды говорили иное." И это важно, разве не видишь? — Соклей говорил умоляюще, печально размышляя, понял ли его Менедем вообще.

6

Похлопав Соклея по спине, Менедем сложил вместе ладони и переплёл пальцы так, чтобы кузен мог поставить ногу. С его помощью Соклей перемахнул на спину приобретённого мула. Он глянул вниз, ухмыльнулся и произнёс:
— Я не привык находиться так далеко от земли.

— Ну что ж, о наилучший, ты как-нибудь привыкай, — сказал Менедем. — Тебе порядочно времени придётся провести на этом муле.

— Это да, — с ухмылкой подтвердил Аристид. — Вернёшься в Сидон совсем кривоногим, — и потоптался, переваливаясь с ноги на ногу.

— Иди ты! — со смехом сказал Соклей.

— Нет, Аристид-то прав, или будет прав, — сказал Менедем. Он тоже смеялся. — Мне нравится. У тебя ноги станут в точности, как омега. — Он нарисовал эту букву на уличной пыли большим пальцем правой ноги, а потом тоже стал изображать кривоногого. — Домой вернёшься с меня ростом.

— Только в твоих мечтах, — возразил Соклей. Он не догадывался, насколько был прав — ведь Менедем всегда, особенно когда они вместе росли, мечтал догнать ростом своего долговязого братца. Соклей продолжал: — А если бы Прокруст попробовал растянуть тебя на своём ложе, чтобы ты стал как я, ты бы лопнул, как раздавленная дыня.

— Ха! — сказал Менедем. — Да Прокруст тебя обрубит до нужных размеров, если вдруг ляжешь спать на его кровати, и начнёт с твоего языка.

Соклей показал ему вышеупомянутую часть тела, и Менедем притворился, что выхватает с пояса нож. Соклей посмотрел на Аристида, Телефа и Москхиона. Бывший ныряльщик за губками держал в руке копье с него ростом, у остальных двоих на бедрах имелись мечи.
— Отличные телохранители, — сказал Соклей. Сам он вооружился мечом, а в кожаном колчане лежал лук Менедема, запасные тетивы и двадцать стрел. Все четверо надели дешевые бронзовые шлемы в форме колокола, защищавшие голову от удара дубинкой. Лицо оставалось без защиты, но такие шлемы были намного легче и не такие жаркие как те, что носили гоплиты.

— Полагаю, мы готовы, — сказал Соклей. Будто согласившись с ним, Аристид взял осла, нагруженного их товарами и деньгами, за повод, и тот протестующе заревел. К нему тут же присоединился мул, голос которого оказался еще громче и ниже.

— Да хранит вас крылатый Гермес, — напутствовал их Менедем и положил руку на ногу брата. Соклей накрыл ее своей, а затем тряхнул поводьями и сжал коленями бока мула. Животное снова заревело. На мгновение Менедему показалось, что больше ничего не произойдет, но все же мул тронулся с места, обиженно подергивая ушами. Аристиду пришлось дернуть осла за повод, чтобы заставить пойти следом. Четверо греков и пара животных вышли из гавани и исчезли в Сидоне. Вскоре они окажутся в диких землях иудеев.

— Берегите его, все вы, — пробормотал Менедем. Он и сам не знал, обращается ли к морякам с "Афродиты" или к вышним богам. К этому времени моряки были уже слишком далеко, и он понадеялся, что хотя бы боги его слышат.

Вздохнув, он пошел назад на "Афродиту".
— Надеюсь, у него все будет хорошо, капитан, — сказал Диоклей.

— Я тоже.

— Твой брат умный парень, — сказал начальник гребцов, стараясь звучать убедительно. — С ним всё будет в порядке.

Менедем остался неубежденным.
— Да уж, Соклей очень умен. Но есть ли у него хоть капля здравого смысла? Иногда мне кажется, что боги и геккона одарили им более щедро.

— У него смысла больше, чем ты думаешь, — возразил Диоклей. — Вы родня, и потому не можете видеть друг друга беспристрастно.

— Может, ты и прав. Надеюсь, что так. И все же хотел бы я, чтобы он не шатался среди варваров. Когда он делает что-то странное, эллины относятся снисходительно, ведь почти все уже видели кого-то, более пригодного для философии, чем для жизни в реальном мире. Но что знают о философии эти глупые иудеи? Да ничего. Совсем ничегошеньки. Откуда бы? Они же просто варвары. Они решат, что он чокнутый, вот и все.

— Твой двоюродный брат не всегда делает что-то странное, и даже не очень часто, — возразил Диоклей.

— Надеюсь, ты прав, — повторил Менедем. Если келевст прав, Соклей должен или хотя бы может вернуться с бальзамом и прибылью. Но если он ошибается... Менедему не хотелось думать об этом, но он ничего не мог с собой поделать. — Если у Соклея есть здравый смысл, как же он взял с собой Телефа, а не кого-то другого? Жаль, что я не запретил ему.

Диоклей постарался сделать насколько возможно хорошую мину.
— Никогда и никто не смог бы сказать про Телефа ничего определённо плохого. А на то, что он делал, всегда имелась достаточная причина, ну, вернее, она должна быть. А иначе ты не взял бы его с нами в плавание в прошлом году, не говоря уж об этом.

— Возможно, — согласился Менедем. — Да, возможно. Но одно дело, когда он — один из сорока матросов на "Афродите", и совсем другое, или должно быть совсем другим, когда он — один из четверых эллинов лишь боги знают где.

Диоклей не стал спорить. Менедему хотелось, чтобы келевст поспорил, ему хотелось ошибаться. Но Диоклей лишь спросил:
— А чем ты займешься, пока брат путешествует?

— Чем смогу, — ответил Менедем. — Боги знают, как нам избавиться от этого оливкового масла, но мы попробуем. Я имею надежды на остаток провизии, благовония, шелк и, в особенности, книги. Тут Соклей хорошо придумал. Сам бы я никогда не догадался, и мы сделаем на них хорошую прибыль. По крайней мере, надеюсь на это.

— Было бы неплохо, — согласился келевст. — Как ты собираешься их продавать? Ты же не можешь просто принести их на рыночную площадь? Точнее, можешь, но будет ли в этом польза? Тут в основном финикийцы, и им ни к чему наши книги.

— Знаю. Я думал об этом. Я хочу.... — и он рассказал Диоклею свой план. — Что думаешь?

— Неплохо, капитан, — ухмыльнулся тот. — Совсем неплохо, если на то пошло. Хотел бы я посмотреть, как ты это провернешь.

— Ну, почему бы тебе не пойти со мной?

— И кто же тогда присмотрит за кораблем? Будь здесь твой брат, или, на худой конец, Аристид, другое дело. А так лучше мне оставаться тут, пока тебя нет.

Менедем похлопал его по спине.
— Ты лучший келевст из всех, что я знал. Тебе нужен собственный корабль. Жаль, что твои дела пошли не так, как могли бы.

Диоклей пожал плечами:
— Может, когда-нибудь. Я думал об этом. Не скрою, я бы хотел быть капитаном. Но ведь могло быть и гораздо хуже. Если бы мне не повезло, мог бы до сих пор где-то махать веслом, — он вытянул руки ладонями вверх, чтобы показать старые мозоли.

С одной стороны, Менедема восхищали терпение келевста и его готовность видеть во всём хорошее. Но с другой... он покачал головой. Когда сам Менедем бывал несчастлив от того, как складывалась его жизнь, все вокруг него знали, что он несчастлив. Иногда это всех только злило. Чаще (он считал, что гораздо чаще), то, что он давал знать людям, чего хотел, а также и то, что он не успокоится, пока этого не получит, как раз и помогало ему получить желаемое. Менедем подумал — стоит ли говорить это Диоклею? Он сомневался, что тот извлечёт пользу из такого совета.

Немного погодя он уложил несколько книг в плетёную корзинку с крышкой, которую постарался закрепить понадёжнее. А потом отправился по узким и шумным каньонам улиц Сидона — они казались такими из-за высоких зданий с обеих сторон — искать казармы, где расположились македоняне и эллины из городского гарнизона.

Менедем заблудился. Он знал, что такое могло случиться. Он и прежде терялся во множестве городов, но обычно его это не волновало. Здесь он забеспокоился. В большинстве мест, потерявшись, он мог спросить направление. Здесь же, когда спрашивал: "Ты понимаешь по гречески?", люди смотрели так, будто он говорил на чужом языке, да для них это так и было. И по солнцу Менедем тоже здесь не мог ориентироваться — высокие дома Сидона его по большей части загораживали.

Он уже начинал сомневаться, что когда-нибудь выберется к казармам или обратно в гавань, когда наткнулся на македонянина. Наткнулся в буквальном смысле — тот парень вышел из оружейной лавки с крепкой булавой в руке, и Менедем на него налетел.
— Прошу прощения. Извини пожалуйста, — машинально произнёс он на греческом.

— Всё в порядке. Ничего страшного, — ответил парень. Он, на самом деле, заметно отличался от местных — кожа загорелая, а не оливковая, конопатый, зеленоглазый, волосы цвета между каштановым и блондинистым. Нос короткий, прямой, и свёрнут направо — результат очень давнего столкновения с чем-то тупым и твёрдым.

— О, хвала богам! Кто-то, кого я могу понять! — обрадовался Менедем.

Македонянин расхохотался.
— Эллины так не всегда говорят про таких, как я. Когда я говорю, как привык дома, на ферме... — он перешёл на македонский диалект, который Менедем, конечно, понять не мог.

Он отмахнулся.
— Неважно. О, наилучший! Ты ведь можешь говорить и по-гречески, если захочешь, не то, что все эти финикийцы. Может скажешь мне, где ваши казармы?

— Сделаю даже лучше. Я как раз возвращаюсь туда и провожу тебя, — ответил македонянин. — Я Филиппос, сын Иолая. — Он подождал, пока Менедем назвал ему своё имя, имя отца и место рождения, а потом спросил: — А зачем ты ищешь казармы, родосец?

Менедем поднял свою корзинку.
— Я торговец, у меня здесь кое-какой товар на продажу.

— Товар? Что же у тебя за товар?

— Книги, — отвечал Менедем.

— Книги? — изумился Филиппос. Менедем кивнул. — Кто же станет покупать книги? — спросил его македонянин.

— Ты умеешь читать и писать? — в свою очередь спросил Менедем.

— Это не для меня, — Филиппос произнёс это с упрямой гордостью, Менедему случалось слышать такое раньше. — Как по мне, эти буквы просто куча царапин и закорючек.

Даже на Родосе большинство людей отвечало бы точно так же. И Менедем сказал:
— Что ж в таком случае, тебе не понять, о чём разговор, даже если бы я стал объяснять, так что, время тратить не буду. С таким же успехом я мог бы пытаться рассказывать глухому про музыку. Но есть много людей, кому эти буквы доставляют наслаждение чтения.

— Я слыхал про такое, но вороны меня забери, если знаю, верить этому, или нет, — ответил Филиппос. — Я тебе вот что скажу, приятель — мы уже почти у казарм. Ставлю драхму, что ты не продашь ни свитка своих каракулей.

— Идёт! — согласился Менедем, и они с македонянином пожали друг другу руки, чтобы скрепить пари.

Они завернули за угол. Казармы, как и многие строения в тесном Сидоне, возвышались на пять этажей. Возле входа стояли часовые в эллинской броне. Солдаты и мелкие торговцы входили и выходили. Менедем услышал хорошо знакомые взлетающие вверх и спадающие переливы греческой речи, и разговоры македонян, которые на расстоянии, вроде бы, звучали так же, но не обретали смысла, когда он подходил ближе.

— Я останусь рядом с тобой, приятель, — заявил Филиппос. — Клянусь богами, под руку лезть не стану. Но если можешь продавать свои книги — делай это так, чтобы я видел.

— Это честно, — согласился с ним Менедем. Он выбрал место в паре локтей от часовых и пустился излагать "Илиаду": "Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...". Менедем не был рапсодом — эти странствующие певцы помнили всю поэму (или, может быть, "Одиссею") и зарабатывали на жизнь, бродя из города в город и читая на агорах, рыночных площадях за несколько халков тут, или за обол там. Но первую книгу он знал хорошо, и читал поживее многих рапсодов — те бесчисленное число раз повторяли эпос и просто потеряли к нему интерес. А Менедему этот поэт по-настоящему нравился, и из него так и лились гекзаметр за гекзаметром.

Солдат, направлявшийся в казарму, остановился послушать. Спустя минуту, ещё один. Кто-то высунул голову из окошка третьего этажа, чтобы слышать Менедема, а спустя короткое время втянул обратно — спустился вниз, там слышно лучше. Через четверть часа вокруг Менедема собралась порядочная толпа. Два-три солдата даже бросили монеты к его ногам. Он не потрудился их подобрать, а продолжал декламировать.

— Ты же не продаёшь книги, — сказал Филиппос. — Ты стихи сам читаешь.

— Замолчи, — шикнул на него Менедем. — Ты сказал, что не будешь лезть под руку.
Македонянин притих.

А Менедем продолжал рассказывать "Илиаду":

Рек он, — и горько Пелиду то стало: могучее сердце
В персях героя власатых меж двух волновалося мыслей:
Или, немедля исторгнувши меч из влагалища острый,
Встречных рассыпать ему и убить властелина Атрида;
Или свирепство смирить, обуздав огорченную душу.

Он прервался.
— Ну давай, продолжай, — воскликнул один солдат. — Ты как раз подошёл к интересному месту, — и пара других согласно закивали.

Но Менедем тряхнул головой.
— Я на самом-то деле вовсе и не рапсод, я просто люблю Гомера, в точности, как и вы. А почему бы и нет? Cколько из вас выучились читать и писать по "Илиаде" и "Одиссее"?

Несколько солдат подняли руки, а Филиппос тихонько присвистнул.
— Забери тебя вороны, родосец, похоже, тебе достанутся мои деньги.

— Тихо, — сказал ему Менедем и продолжил нахваливать свой товар. — Разве вы не хотите, чтобы этот поэт был всегда рядом с вами, чтобы вы могли насладиться его стихами всякий раз, когда пожелаете? Так сделал и божественный Александр — отправляясь в поход на восток, взял с собой полную "Илиаду", все двадцать четыре книги. По крайней мере, так говорят.

— Это правда, — подтвердил один из солдат, человек уже немолодой. — Я своими собственными глазами видел его "Илиаду", точно. Он хотел стать великим героем, как Ахиллес. Я скажу, он и сам многого достиг.

— Не стану спорить с тобой, мой друг, — согласился Менедем. — Разумеется, полная "Идиада" — штука не из дешёвых. Но у меня тут есть вот что, — он приподнял свою корзинку, — копии самых лучших книг "Илиады" и "Одиссеи", так что вы можете сами читать про гнев Ахиллеса, или про его битву с Гектором, или про то, как Одиссей перехитрил циклопа Полифема — так часто, как пожелаете. Их переписывали наилучшие писцы Родоса, можете быть уверены, получите все стихи в точности такими же, как когда-то их пел сам Гомер.

Он понимал, что преувеличивает. Теперь Менедем и сам не знал, что именно пел Гомер. А писцов на Родосе было так мало, что, говоря о них во множественном числе, ему пришлось буквально говорить обо всех сразу. Но ему не хотелось рассказывать солдатам о несчастном пьянице, с которым пришлось иметь дело Соклею. Им это ни к чему, да и бедняга Поликл не переписывал эти книги. Кроме того, пусть писцов на Родосе мало, их все равно больше, чем в любом другом городе за исключением Афин и Александрии, нахальной столичной выскочки Птолемея.

— Сколько ты хочешь за одну из своих книг? — спросил тот солдат, что видел "Илиаду" у Александра.

Менедем изобразил самую доброжелательную улыбку.
— Двадцать драхм.

— Да это просто грабеж, — запротестовал другой солдат, афинянин, если судить по акценту. — У меня на родине книга стоит пять драхм.

— Но ты сейчас не на родине, не так ли? — все так же без запинки ответил Менедем. — Мне пришлось заказать копии книг на Родосе, а потом уворачиваться от пиратов всю дорогу оттуда до Сидона. Если тебе понадобится здесь книга, сомневаюсь, что ты пойдешь за ней к финикийскому писцу. Их буквы совсем другие, и читаются справа налево, — если бы не жалобы брата, Менедем никогда бы и не узнал об этом, но с радостью использовал этот аргумент. — Кроме того, — добавил он, — на что можно лучше потратить деньги?

— На вино, — ответил афинянин. — На женщин.

— Ну выпьешь вина, через час оно вытечет из тебя. Возьмёшь женщину, а назавтра твоё копьё снова рвётся в бой, — сказал Менедем. — Но книги другое дело. Владение книгой для тебя навсегда, — эту фразу он сам услыхал от Соклея, и полагал, что тот почерпнул её у историков, которых любил читать.

Некоторые из тех, кто его слушал, задумались. Афинянин ответил:
— Но всё-таки это ужасно дорого.

И тут начался торг. Пять драхм предлагать не хватило наглости даже тому афинянину. Солдаты начали с десяти. Менедем качал головой — не пренебрежительно, а с видом человека, не желающего продавать за такую цену. Один из солдат поднял до двенадцати, и не больше. Менедем очень старался не улыбаться. Он не надеялся, что это выйдет так просто. И опускаться пришлось не особенно сильно — только до семнадцати драхм и три обола за каждую книгу.

— Продашь за столько? — спросил афинян, чтобы закрепить сделку. И Менедем кивнул, изображая огромное одолжение. Восемь или девять солдат поспешили в казарму. Ещё до того, как они вернулись, Филиппос, сын Иолая, протянул Менедему драхму.
— Да, родосец, ты преподал мне урок.

— Правда? Что за урок? — спросил Менедем. — Мой кузен обожает подобное.

— Не ставь против человека, знающего свое дело. А тем более не ставь сам, как богам противный глупец.

— А, это, — Менедем задумался. — Наверно это Соклей уже знает. Вернее, я надеюсь, что знает.

***

Соклей никогда не хотел вести за собой людей. В следующем поколении после Александра Великого на Родосе каждый рыбак возжелал командовать флотом, а каждый десятник стал воображать, как со своими людьми завоёвывает полное варваров царство и надевает корону. Все чувствовали себя необыкновенными, хотя не каждому, у кого есть мечты, удавалось их воплощать. Однако Соклей, никогда не имевший амбиций такого рода, оказался вдруг в роли, которую не жаждал играть.

— Вечно я получаю слишком много того, чего и вовсе не хотел, — пробормотал он, сидя на своем муле. Животное, кстати, ему тоже не нравилось.

— Что-что? — спросил Аристид.

— Да, ничего, — Соклей смутился от того, что его подслушали. Ему нравился Аристид, на борту "Афродиты" он неплохо с ним ладил, не в последнюю очередь потому, что там Соклей почти не отдавал ему приказаний. Но здесь, на суше, почти всё, что он говорил, превращалось в команды.

Копыта осла и мула цокали по дороге, и ноги матросов вторили им, поднимая пыль. Низкое солнце грело сильнее, чем в это время года в Элладе. Соклей порадовался, что сменил свой шлем на дорожную широкополую шляпу — он думал, что без неё у него бы мозги закипели.

Если бы не жара, местность вполне подошла бы для жизни эллинов. Кругом тянулись поля пшеницы. Должно быть, ее здесь засеивали осенью, когда шли дожди, а сбор урожая начинали весной. Оливки зрели среди серебристо-зелёных листьев, корявые и кривые стволы деревьев выглядели почти как на Родосе или Аттике. Как и виноградники. Даже острые силуэты гор на горизонте были прямо как в стране, где обитали эллины.

Однако крестьяне, возившиеся под оливковыми деревьями и на виноградниках, с изумлением смотрели на людей с "Афродиты". Во внутренней части страны люди, как и сидонцы, носили широкие одежды, доходившие до лодыжек. А чтобы защититься от солнца, многие просто оборачивали голову тканью. Эллинские туники до колен, оставлявшие руки голыми, казались им странными, и даже шляпа Соклея - неуместной.

Телефу мешал хитон.
— И почему мне нельзя сбросить его и идти голым? — спросил он. — Погода тут отвратительно жаркая для одежды.

— Этим людям не понравится, чтобы ты шлялся тут голым, а это ведь их земля, — ответил Соклей. — Так что, нет.

— Не их. Теперь это земля Антигона, — ответил Телеф. — Ты думаешь, одноглазого сильно волнует, ношу я хитон, или нет?

Соклей сам не знал, как поддался на уговоры Телефа и взял его с собой. Но вот, всего день, как они вышли из Сидона, а этот моряк уже начал ныть и спорить по пустякам. И Соклей сказал:
— Я вот что думаю. Антигон сейчас возвратился в Анатолию, присматривает за Птолемеем. А финикийцы — они всё-таки здесь. Им не нравится, когда люди ходят голыми. Я не хочу, чтобы нас забросали камнями, или ещё чего.

— А с чего ты взял, что они так сделают? — возмутился Телеф.

— Я понятия не имею, что они сделают, — ответил Соклей. — Но я знаю одно, о наилучший — ты всего на палец от того, чтобы отправиться обратно в Сидон и объяснить моему кузену, что я не желаю тебя здесь видеть. Хочешь идти дальше — делай, что я велел, как подчинялся Менедему на море. Понятно?
Он с трудом это договорил — Соклей не любил изрекать такие тирады. Он надеялся, что больше и не придётся. И сейчас не пришлось бы, огорчённо подумал он, возьми он кого другого вместо Телефа.

Но он взял Телефа, вот и приходится с ним возиться. Моряк тоже выглядел возмущённым. Он явно ни малейшего понятия не имел, чего Соклей на него так набросился. Если бы он понимал подобные вещи, то с самого начала не раздражал бы Соклея. Но теперь Телеф бросил на него быстрый взгляд и произнёс:
— Ладно-ладно. Так и быть, оставлю хитон. Ты счастлив?

— В восторге, — ответил Соклей. Аристид фыркнул. Даже Москхион улыбнулся, а он не из тех, кто замечает мелочи. Но Телеф просто хмуро пялился. Либо он не умел распознать сарказма, либо был защищён от него лучше всех, кого знал Соклей.

Аристид указал вперёд.
— Это что там такое?

Как обычно, он заметил это раньше остальных. Проехав ещё немного, Соклей сказал:
— Я думаю, это маленькая придорожная святыня, как Герма на перекрёстке дорог в Элладе.

На стеле из песчаника высотой примерно в половину человеческого роста с четырёх сторон были вырезаны изображения бога, уже побитые временем. Под изображениями виднелись буквы, но слишком затёртые, чтобы их смог разобрать тот, кто, как Соклей, плоховато знаком с финикийским письмом.

У подножия стелы лежала пара связок высохших цветов и каравай хлеба, полуобгрызанный зверями.
— Давайте и мы оставим здесь немного хлеба, — предложил Москхион. — Нам следует привлечь на свою сторону здешних богов, если, конечно, получится.

Соклей сомневался, что подношение приведёт к таким результатам, но решил, что оно не повредит. Если от этого Москхион и другие моряки почувствуют себя лучше — уже какая-то польза.
— Давай, — сказал он бывшему ныряльщику за губками.

Москхион достал из кожаного мешка на спине осла ячменный хлеб и выложил рядом с засохшим.
— Не знаю, к каким молитвам ты тут привычен, — сказал он богу, чей образ украшал стелу, — но надеюсь, ты будешь добр к эллинам, идущим через твою землю, — он помотал головой вверх-вниз. — Ну, спасибо.

Не самая плохая молитва из тех, что доводилось слышать Соклею.
— Да будет так, — добавил он. — А теперь, может, поторопимся?

Никто не стал возражать. Вскоре навстречу эллинам попался финикиец, ведущий осла. И вытаращился на них. Наверное нечасто видел таких людей или так одетых. Но их четверо против одного, и потому, каким бы ни было его мнение, он предпочёл оставить его при себе.

— Да снизойдёт на тебя мир, — произнёс Соклей на арамейском фразу, которая наиболее часто использовалась для приветствия или прощания.

Финикиец растерянно заморгал. Он не ожидал, что чужак знает его язык.
— Мира также и вам, — ответил он. — А что вы за люди?

— Мы эллины, — ответил Соклей. Вернее, он это имел в виду, а дословно на арамейском это звучало как "мы ионийцы". — А сам ты кто, господин? И что несёт твоя животина? Может быть поторгуем?

— Эллины! — финикиец поднял тёмные брови. — Я видел солдат, что звали себя этим именем, а вот торговцев пока ни разу. Я думал, все эллины - солдаты или разбойники. Какое облегчение для моего сердца узнать, что я ошибался.
Его слова сказали Соклею о том, как вели себя в чужих землях его соотечественники, куда больше, чем он хотел знать. А финикиец поклонился и продолжал:
— Бодастарт, сын Табнита и твой слуга. А ты кто, господин?

— Я зовусь Соклеем, сыном Лисистрата. Пришёл сюда с острова Родос, — и Соклей указал на восток.

— И ты явился к нам с того острова, чтобы торговать? — спросил Бодастарт. Соклей опустил было голову, но потом вспомнил, что надо кивать, как принято у этих варваров. Бодастарт указал на поклажу, что нёс осёл. — И что там есть у тебя?

— Кроме всего прочего, благовония, которыми знаменит Родос. Само название острова и города означает "роза".

— А, благовония, — снова кивнул финикиец. — Если они не слишком дороги, я бы купил немного своей наложнице, а может и жене тоже.

Человек, который мог содержать и жену, и наложницу, скорее всего мог себе позволить и благовония. Соклей снова поклонился ему:
— Ты будешь платить серебром, мой господин? Или обменяемся? — Бодастарт не сказал, что везет его осел.

— Мой господин, у меня есть пчелиный воск и тонкий расшитый лен с востока. — Финикийцу пришлось объяснить, что такое воск, поскольку Соклей не знал этого слова. — Я везу их в Сидон на продажу. Воистину, Шамаш воссиял в час нашей встречи.

Шамаш, вспомнил Соклей, это финикийское имя Аполлона, бога солнца.
— Воистину, — отозвался он. — Думаю, мне пригодился бы воск. Ты купишь благовония только для себя? Или хочешь потом продать их?

— Может быть, я захочу продать. Да, господин мой, очень может быть. Но это зависит от цены и качества.

— Как и все в этом мире. — Эти слова заслужили первую улыбку финикийца. Соклей слез со своего мула, чему несказанно обрадовались мышцы его бедер. Стараясь не показать боль, он проковылял к вьючному ослу.

— Что происходит? — спросил Аристид. — Не забывай, что мы не понимаем ни слова.

— У него есть воск и расшитый лен. Его интересуют благовония. Посмотрим, что из этого выйдет.

— А, это хорошо. Очень хорошо, — сказал остроглазый моряк. — Но помни, что тебе понадобятся благовония, чтобы обменять на бальзам, когда мы доберемся до Энгеди.

— Уж не забуду, — пообещал Соклей и помедлил: Аристид заслуживал лучшего обращения. — Хорошо, что ты тоже помнишь. Если можешь держать такое в голове, то, возможно, сам когда-нибудь станешь торговцем.

— Я? — удивился Аристид и пожал плечами. — Не уверен, что хочу этого. Мне нравится ходить в море, как сейчас.

— И хорошо. Я же не сказал, что ты должен стать торговцем, только то, что ты можешь им стать. — Соклей возился с веревкой, которой груз был привязан к спине осла. Бодастарт наблюдал с возрастающим интересом, заставляя Соклея путаться еще сильнее. Он уже хотел вынуть нож и решить проблему так, как Александр поступил с Гордиевым узлом, но подоспевший Москхион помог развязать узел. — Спасибо, — пробормотал Соклей со смешанным чувством унижения и благодарности.

Сосуды с благовониями находились в одном большом кожаном мешке, переложенные шерстью и соломой, чтобы не разбились. Соклей вынул один и протянул его. Бодастарт нахмурился.
— Он не очень-то большой.

— Мой господин, благовония очень... сильные. — Соклей хотел сказать "концентрированные", но не знал этого слова на арамейском. Он не впервой пытался говорить, обходя пробелы в словарном запасе. Он вынул пробку из сосуда, — Понюхай сам.

— Благодарю. — Бодастарт поднес сосуд к своему длиному, тонкому, крючковатому носу и невольно улыбнулся. — Да, они очень сладкие.

— И запах стойкий, — добавил Соклей. — Они на оливковом масле, а не на воде. Легко не смоются.

— Это хорошо. Это умно, — сказал Бодастарт. — Я слышал, что у вас, эллинов, много хитроумных изобретений, и теперь вижу, что это правда. Давай я покажу тебе свой воск.

— Будь так добр, — ответил Соклей. Финикиец без труда справился с веревками своего осла, и Соклей вздохнул. Он считал, что свыкся с мыслью, что большинство людей грациознее и ловчее его, но время от времени она его уязвляла. Как в этот раз.

— Вот, мой господин, — Бодастарт протянул комок воска больше человеческой головы. — Ты видел когда-нибудь такой белый? Как груди девственницы, разве нет? — ему пришлось подкрепить слова жестами, поскольку Химилкон не учил Соклея подобным словам.

Когда до родосца, наконец, дошло, он рассмеялся. Ни один эллин не стал бы расхваливать воск в таких выражениях. С его точки зрения финикийцы выглядели хуже плохих трагиков из-за вычурных сравнений и фигур речи. Конечно, большинство эллинов, напротив, показались бы им скучными и прямолинейными. "Обычай — царь всего," — еще раз напомнил себе Соклей.
— Дай мне взглянуть на этот воск, — попросил он Бодастарта.

— Я твой раб, — ответил финикиец, протягивая ком.

Соклей принюхался и ощутил слегка сладковатый аромат, присущий хорошему воску. Бодастарт не смешивал его для объема с топленым салом, как некоторые непорядочные греки. Соклей снял с пояса нож и несколько раз глубоко вонзил его в воск.

— Я не мошенник, — сказал Бодастарт. — Там нет ни камней, ни чего-либо еще.

— Я вижу, — согласился Соклей. — Но я тебя не знаю, мы встретились на дороге. Я должен был убедиться.

— Должен ли я открыть все сосуды с благовониями, что куплю у тебя, чтобы убедиться, что среди них нет наполовину пустых? — спросил Бодастарт.

— Да, господин, если хочешь. Это справедливо. Как я могу сказать "не проверяй"? Я не могу.

— Справедливо, — повторил Бодастарт и поклонился Соклею. — Я слышал, что все эллины лжецы и мошенники, но теперь вижу, что это не так, и я рад.

Соклей вежливо поклонился в ответ.
— Ты тоже кажешься мне честным. Я хочу воск. Сколько сосудов с благовониями ты хочешь за него? — он хорошо представлял, сколько выручит за примерно десять мин воска на Родосе. Скульпторы, ювелиры и другие, кто занимался литьем металла, хорошо за него платили и скупали весь воск, какой только есть.

— Десять кажется мне справедливой ценой, — сказал Бодастарт.

— Десять? — Соклей склонил голову, потом покачал ей туда-сюда, как варвары. — Ты не мошенник, господин. Ты вор.

— Вот как? Ладно, сколько сосудов ты дашь мне за мой воск?

— Три.

— Три? — саркастически рассмеялся Бодастарт. — И ты называешь меня вором? Ты хочешь обокрасть меня, но я этого не потерплю. — Он выпрямился во весь рост, но все равно был на ладонь ниже Соклея.

— Может, мы не договоримся, — сказал Соклей. — Но если и так, я все равно рад знакомству с тобой.

Он хотел посмотреть, что будет дальше. Если Бодастарт не хочет меняться, он заберет воск и отправится своей дорогой в Сидон. Иначе, он сделает еще одно предложение. Финикиец обнажил зубы, безуспешно изображая дружескую улыбку.
— Ты разбойник, грабитель, — сказал он. — Но чтобы доказать, что я справедлив, что я веду честную торговлю, я возьму только девять сосудов с благовониями за этот великолепный, драгоценный воск.

Теперь Бодастарт ждал, уступит ли родосец.
— Может, я дал бы четыре, — неохотно сказал Соклей.

Они снова покричали друг на друга, обвиняя в воровстве. Бодастарт уселся на придорожный камень. Соклей устроился на другом в паре локтей от него. Пока он торговался, моряки затеяли игру в кости, а животные принялись пастись.

После должного обмена оскорблениями Соклей поднял цену до шести сосудов, а Бодастарт опустился до семи, и торг зашел в тупик. Соклей подозревал, что шесть с половиной устроили бы всех, но благовония никто кроме мошенников не продавал половинами сосудов. Бодаштарт ни в какую не соглашался на шесть, а Соклей не желал отдавать семь. Рынок сбыта воска не так велик и подвержен колебаниям. Если на родину кто-то привезет большое его количество, он потеряет деньги, даже заплатив всего шесть сосудов.

Они с Бодастартом расстроенно смотрели друг на друга. Затем финикиец сказал:
— Взгляни на мою ткань. Если я дам тебе три локтя в придачу к воску, ты дашь мне семь сосудов?

— Не знаю. Давай посмотрим.

Бодастарт встал и открыл кожаный мешок на спине осла. Соклей тоже хранил бы ткань в промасленном кожаном мешке, чтобы ее не испортила вода. В Элладе, и тем более здесь, дождь в это время года маловероятен, но ослику Бодастарта, наверное, придется переходить вброд водные потоки на пути к Сидону.

Когда финикиец вынул отрез ткани, все трое спутников Соклея ахнули.
— Тихо вы, презираемые богами глупцы, — рявкнул по-гречески Соклей. — Вы что, хотите все испортить? Отвернитесь, притворитесь, что высматриваете разбойников среди холмов, если не можете сохранять равнодушие на лицах.

К его облегчению, они послушались.
— Что ты им сказал? — спросил Бодастарт. — И подойдет ли ткань?

— Велел им высматривать разбойников в холмах. - Соклей боялся, что запутался в пересказе непрямой речи, поскольку арамейский грамматически сильно отличался от греческого, но Бодастарт кивнул, так что, похоже, он понял. - Можно мне взглянуть на ткань поближе? - попросил Соклей.

— Как скажешь, господин, так и будет, — ответил Бодастарт и поднес ее ближе.

Чем ближе подходил финикиец, тем более великолепной казалась ткань. Соклей никогда не видел столь искусной вышивки. Сцена охоты казалась реальной: перепуганные зайцы в колючих зарослях, пятнистые псы с высунутыми красными языками, в отдалении люди с луками и дротиками. Тонкость работы потрясала, как и цвета, гораздо более яркие, чем использовались в Элладе.

Ему удалось отвлечь своих людей от восхищенных охов и ахов, а теперь пришлось самому сдерживаться. На взгляд Соклея отрез ткани был ценнее воска. Стараясь говорить непринужденно, он спросил:
— Откуда она?

— С востока, из Междуречья.

— Между каких рек? — спросил Соклей, но тут же вспомнил эллинский эквивалент слов финикийца. — А, из Месопотамии, — естественно, это название ничего не говорило уже Бодастарту.

Соклей понимал, что Месопотамия слишком далеко, чтобы отправиться туда самому. Ему пришлось бы покупать у такого же посредника, как человек, с которым он торговался.

— Подойдет? — тревожно спросил Бодастарт. Ему вышивка казалась обыкновенной, просто небольшая надбавка к цене за желанные благовония.

— Эм... полагаю, да, — Соклею с трудом удалось сохранить равнодушный тон. Он хотел заполучить ткань не меньше, а может и больше, чем воск. Только потом он сообразил, что мог попросить и два отреза. Менедем бы сразу понял и так бы и сделал. Он всегда непроизвольно думал, как торговец, а Соклею приходилось себя заставлять.

К счастью, Бодастарт ничего не заметил.
— Мы договорились, ткань и воск за семь сосудов с благовониями, — он улыбнулся и протянул руку.

Соклей пожал ее.
— Да, договорились. Семь сосудов за воск и ткань.
Они обменялись товарами. Финикиец поместил благовония в кожаный мешок и повел своего осла к Сидону.

— Ты обвел его вокруг пальца, — сказал Телеф, когда Соклей грузил воск и ткань на вьючного осла.

— Думаю, да, я взял над ним верх, — ответил Соклей. — Но если он получит с благовоний прибыль, то значит никто никого не обманул. Надеюсь, так оно и будет.

— Почему? — спросил моряк. — Почему бы не надеяться, что ты обчистил его? — такая откровенная, эгоистичная алчность подошла бы и пирату.

— Если обе стороны получат прибыль, — терпеливо объяснил Соклей, — они захотят повторить, и торговля продолжится. А если один обманет другого, обманутый больше не захочет иметь дело с обманщиком.

Телеф только пожал плечами. Он не думал наперед, его интересовал только мгновенный выигрыш. Таковы и некоторые торговцы, но обычно они недолго оставались в деле и осложняли жизнь остальным. Соклей был рад, что у него больше ума, чем у них. Даже у Менедема больше ума. По крайней мере, Соклей на это надеялся.

Он подошел к мулу.
— Подсадите меня кто-нибудь. Мы можем проехать еще, до заката пока есть время.

***
В казармах сидонского гарнизона армии Антигона и их окрестностях Менедем уже начинал чувствовать себя как дома. Там ему работалось лучше, чем на рыночной площади. Слишком мало народа в Сидоне говорило по-гречески, и торговля не шла. А возле казарм Менедем имел дело с такими же, как он сам. Он даже начал понемногу понимать разговоры македонян. Не такой, конечно, успех, как у Соклея, выучившего арамейский, но Менедем всё равно был горд.

Как-то утром, когда он пришёл к казарме, знакомый стражник спросил:
— Ты ещё не все свои книги продал?

— Парочка ещё есть, — сказал Менедем. — Хочешь приобрести?

— Только не я, — замотал головой солдат. — От папируса мне одна польза, задницу вытереть, потому как читать не умею.

— Он шершавый, — сказал Менедем. — Тебе не понравится.
Часовой рассмеялся. Стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, Менедем продолжал:
— А как имя вашего казначея?

— Да о чём тебе с ним говорить, с этим Андроником? — ответил солдат. — Эта высохшая душонка покупать твоих книг не станет.

— Ну, может ты и прав, а может и нет, — небрежно произнёс Менедем. — Я всё-таки предпочёл бы сам разобраться.

— Ладно, родосец, — стражник отступил, пропуская Менедема в казарму. — У него контора на втором этаже. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Менедему пришлось удовлетвориться этой далеко не лестной характеристикой. Он помедлил внутри, пока глаза привыкали к сумраку. На первом этаже кто-то вслух читал историю сражения Ахилла с Гектором. Хотелось надеяться, что это одна их проданных им копий главных книг "Илиады", но Менедем не стал останавливаться, чтобы проверить. Он направился прямо к лестнице и поднялся наверх.

— Я ищу контору Андроника, — сказал он первому встречному эллину, поднявшись на второй этаж. Тот ткнул большим пальцем направо. — Благодарю, — и Менедем двинулся в указанном направлении.

Перед ним оказалось четыре-пять человек. Менедем ждал, пока квартирмейстер разбирался с ними по очереди. Из комнаты Андроника они выходили не особо довольными, хотя голоса казначей почти и не повышал.

Наконец подошёл черёд Менедема. К тому времени в очередь за ним пристроилась ещё пара эллинов. Когда Андроник произнёс "следующий", он с широкой и дружелюбной улыбкой поспешно вошёл к нему в кабинет.

Правда, эта улыбка продержалась до первого взгляда на казначея и не дольше. Андроник оказался человеком сильно за сорок, с выражением постоянного недовольства на хмуром лице.
— Кто такой? — спросил он. — Я тебя раньше не видел. Чего надо? Только давай, говори поживее. Некогда на тебя время тратить.

— Радуйся, о наилучший. Я Менедем, сын Филодема, с Родоса, — заговорил Менедем. Бьюсь об заклад, у тебя больше проблем с пропитанием этого гарнизона, чем ты желал бы. Прав я, или я ошибаюсь?

— Ты, значит, c Родоса, вот как? Радуйся, — и Андроник наградил Менедема кислой гримасой, которая, без сомнения должна была изображать улыбку. — А какое дело тебе, что едят солдаты? Папирус ты им не продашь.

— Разумеется, благороднейший, но думаю, что тебе смогу продать и папирус, и наилучшего качества родосские чернила для записей, если пожелаешь, — Менедем изо всех сил старался польстить начальнику. Судя по неизменно кислому выражению лица Андроника, напрасная трата времени. Он продолжил: — А про еду я спросил потому, что на борту моего акатоса имеется оливковое масло наилучшего качества, достойное офицеров самого высшего ранга в твоём гарнизоне. Есть ещё и патарские окорока, и копчёные угри из Фазелиса.

— Если офицеры хотят деликатесов, пусть сами и покупают. Ты приплыл сюда на акатосе с Родоса и привёз масло? — удивление в голосе казначея, как ни странно, придало ему жизни. — Значит, веришь в свою удачу?

Менедем передёрнулся. Сам-то он много раз говорил себе то же самое. Но когда такие слова бросает в лицо человек, которого только что встретил, это раздражает. "Вот вернусь домой, и дам Дамонаксу по голове кирпичом," — подумал он. Но вслух произнёс только:
- Поверь, это масло высшего качества.

— Я могу задёшево взять много обычного масла, — заметил Андроник. — Почему я должен тратить серебро понапрасну? Отвечай мне и быстро или убирайся вон.

— Потому, что это не обычное масло, — ответил Менедем. — Это лучшее масло с Родоса, и вообще оно из самых лучших. Ты можешь дать простым солдатам обычное масло, чтобы ели с хлебом, и они тебе скажут спасибо. Ну а как насчёт твоих офицеров? Разве они не заслуживают чего-то лучшего? Разве не просят тебя?

Менедем надеялся, что офицеры Антигона требовали со своего казначея чего получше. Если нет, тогда он ни малейшего понятия не имел, что делать со всем тем маслом. Андроник пробормотал что-то себе под нос. Менедем разобрал не всё, но то, что он понял, было не особенно лестно для офицеров на службе у Антигона, главным образом потому, что на них приходилось тратить чересчур много денег.

Наконец, с таким видом, словно у него заболел живот, Андроник произнёс:
— Принеси мне амфору твоего распрекрасного масла. Мы велим дюжине солдат обмакнуть хлеб в то масло, которое у них есть сейчас, и в то, что ты принесёшь. Если они почувствуют разницу — поговорим с тобой дальше. А если нет, — он ткнул большим пальцем в сторону двери, откуда пришёл Менедем, — тогда всего тебе наилучшего.

— Что насчёт окороков и угрей?

— Я уже тебе говорил, мне это неинтересно. Но, конечно возможно, что некоторые офицеры возьмут — за своё серебро.

— Замечательно, о благороднейший. Справедливо. Показать, насколько хорошо моё масло, это всё, чего я просил, — Менедем говорил, как обычно, смело. Он старался скрыть тревогу. Кто знает, насколько хорошее масло отгрузил новый родич Соклея на "Афродиту"? Менедем не знал, но собрался выяснить. Он сказал: — Поскольку моё масло ты покупаешь главным образом для офицеров, то среди тех, кто его будет пробовать, должны присутствовать и офицеры.

Андроник поразмыслил, потом опустил голову.
— Согласен. Иди, тащи своё масло. Я соберу людей, возьму хлеб и немного нашего местного масла. Вот тогда, родосец, мы и посмотрим, тогда и посмотрим.

— Непременно, — подтвердил Менедем — он надеялся, что не слишком неискренне. Он поспешил назад в гавань и освободил один из сосудов с оливковым маслом от верёвочной обвязки и подложки из веток и хвороста, которые не давали амфорам биться в пути одна о другую.

— Что происходит, шкипер? — спросил его Диоклей. Менедем объяснил. Келевст, присвистнув, сказал:
— Прямо как игра в кости, да? Но, думаю, в любом случае тебе не следует самому тащить эту амфору до казарм. Ну как это будет выглядеть — сам капитан работает грузчиком? Лапеид!

— Чего? — отозвался матрос, до этого не прислушивавшийся к беседе келевста и капитана.

— Иди возьми эту амфору и неси, куда укажет шкипер, — приказал Диоклей.

Лапеида такая перспектива радовала не больше, чем кого-то другого, однако, он подошёл и взвалил амфору на плечи.
— Куда? — спросил он Менедема.

— К казармам, — сказал Менедем. — Просто следуй за мной. Ты отлично справишься.
Он надеялся, что Лапеид как-нибудь справится. Моряк был тощий и мелкий, а эта амфора весила лишь вполовину меньше него самого.

К тому времени, как дошли до казарм, Лапеид насквозь промок от пота, но старательно тащил амфору. Менедем дал ему три обола в награду за тяжкий труд.
— Спасибо, шкипер, — поблагодарил моряк и сунул монеты в рот.

Один из стражников, явно предупреждённый заранее, провёл Менедема с Лапеидом на второй этаж, в контору Андроника. В соседней комнате казначей поставил стол с хлебом и полудюжиной неглубоких мисок. Он, а скорее всего, рабы, уже налили в три миски жёлтую жидкость. Другие три ждали пустыми.

Ножом, висевшим на поясе, Менедем сбил смолу вокруг глиняной пробки амфоры, которую внёс Лапеид. Как только пробка была извлечена, он налил в пустые миски дамонаксова масла. Оно оказалось зеленее, чем то, что Андроник брал у местных, и нос Менедема сразу учуял свежий фруктовый, почти пряный запах. Родосец тихонько выдохнул в облегчении — по всем признакам, хорошее масло.

Он кивнул Андронику.
— Веди своих людей, о наилучший.

— Как раз собирался.
Казначей вышел и через минуту вернулся со смешанной группой — гростые солдаты и офицеры. Он им сказал:
— Вот, друзья. В тех чашах у нас одно масло, а в этих другое. Попробуйте оба и скажите мне, которое лучше.

— Пожалуйста, не говорите пока не попробуете оба масла, — добавил Менедем. — Мы не хотим, чтобы слова одного окрашивали мысль другого.

Пара солдат почесали затылки. Но все они, не теряя времени, разодрали хлеб на куски и принялись макать в масло, сначала в одно, потом в другое. Жевали вдумчиво и торжественно и переглядывались, дожидаясь, когда все попробуют. Наконец, от хлеба остались лишь крошки.

Покрытый шрамами ветеран с толстым золотым кольцом в правом ухе указал на миску, в которую Менедем налил масло.
— Это лучше. Вкус такой, будто выжато из самых первых оливок сезона. Мальчишкой я каждую осень подолгу тряс оливковые деревья, сбивал плоды. Уж поверьте, я знаю вкус масла первого урожая.

Другой согласно наклонил голову.
— Прав Гиппоклей, клянусь Зевсом. Такого масла я не едал с тех пор, как покинул ферму моего старика, чтобы стать солдатом. Вкус — как будто вчера из-под пресса, вороны меня забери, если не так, — он причмокнул губами.

Потом все солдаты разом заговорили, и все превозносили менедемово масло. Все кроме одного. Этот упрямый единоличник сказал:
— А я привык здесь к этому, — и указал на посудину с местным маслом. — У другого вкус не такой.

— В этом и смысл, Диодор, — сказал Гиппоклей. — Согласен, это барахло вполне можно есть, но если получим другое — это пойдёт разве что только в лампы, как я понимаю.
Его товарищи согласились, и некоторые - весьма горячо.

Диодор затряс головой.
— А я не согласен. Мне это очень нравится.

Менедем бросил взгляд на Андроника. Казначей явно не выказывал желания встречаться с ним взглядом. Но Менедем уже обрёл уверенность, так что его это не останавливало. Он выпроводил солдат из комнаты со словами "Спасибо вам, о мудрейшие. Уверен, мы можем устроить для вас немного этого масла, которое вам так понравилось. А на моём корабле есть ещё копчёные угри и окорока на продажу".
Едва они вышли, Менедем обратился к Андронику.
— Ну как, можем договориться?

— Зависит от того, сколько ты хочешь, — холодно ответил казначей. — Если думаешь, что я стану осыпать тебя серебром, как влюбленный юный дурак свою первую гетеру, то ошибаешься.

— А ты думаешь, твои люди будут молчать о том, что тут только что происходило? — спросил Менедем. — Как ты можешь не покупать? Не купишь — и проснёшься со скорпионом в кровати, ты этого хочешь?

— Мне случалось прежде давить скорпионов, — ответил Андроник. — И тебя раздавлю, если попытаешься меня обмануть. Сколько ты хочешь за своё хвалёное родосское масло?

Чтоб ты знал — я плачу по семь сиклей за амфору здешнего.

Менедем прикинул в уме, что один сидонийский сикль содержит примерно в два раза больше серебра, чем две родосские драхмы. Но это Соклей точно знал коэффициент пересчёта. Сам же Менедем, если приходилось высчитывать что-то сложнее, чем "два за один", чувствовал себя так, будто мозг сейчас потечёт из ушей.

— Ты сам видел, что мое масло гораздо лучше местного, — ответил он. — И оно с Родоса.

— Что с того? — парировал Андроник. — Привезти масло по морю недорого, всё равно, что один день по суше.

— Может на крутобоком судне оно и так, наилучший, — возразил Менедем, — только не на акатосе. Ты же знаешь, гребцам нужно платить.

— Что даёт тебе повод надуть меня, — проворчал казначей.

— Нет, — сказал Менедем, подумав "Да", и продолжил: — Итого, я думаю, тридцать пять драхм за амфору — это приемлемо.

— Хотел бы я, чтобы эта комната располагалась повыше, — сказал Андроник. — Тогда я вышвырнул бы тебя в окно и точно знал бы, что раз и навсегда от тебя избавился. Ты, жулик, заслуживающий кнута, думаешь, что я дам тебе больше двадцати? — он без труда перешёл с сиклей на драхмы.

— Именно так я и думаю, поскольку не хочу терять деньги на торговле с тобой, — согласился Менедем. — Что скажут твои люди, особенно офицеры, когда услышат, что ты жмёшься купить им что-то хорошее?

— Зато мои начальники скажут, что я не трачу зря денег Антигона, — сказал Андроник. — Беречь его деньги — это моя работа, — он хмуро глянул на Менедема. — А что скажет твой главный, когда ты вернёшься на Родос, а это масло так и останется в трюме твоего корабля? Как без денег ты заплатишь своим гребцам?

Менедем надеялся, что вздрогнул не слишком заметно. Да, Андроник истинный казначей, безжалостный образчик этой породы. Несмотря на все старания Менедема, он отказывался поднимать цену выше двадцати четырех драхм.

— Я ничего на этом не заработаю, — пожаловался Менедем.

— Какая жалость. Вот, — Андроник протянул ему три сикля. С одной стороны на них были изображены зубчатые стены и башни города, должно быть, Сидона, а на другой — царь, убивающий льва. — Я не вор. Это больше, чем стоило масло, которое ты перевёл. А теперь — закрывай свой сосуд и уходи.

— Но... — начал Менедем.

Казначей наклонил голову.
— Я сказал уходи, значит уходи. Мою лучшую цену ты брать не хочешь, а больше тебе я не дам. Хорошего дня.

Менедем чуть не захлебнулся от ярости. Ему хотелось придушить Андроника. Он не стал. Даже не доставил старику удовольствия увидеть, как сильно тот его ранил. После такого успеха он надеялся продать всё своё масло. Казначей очень точно нанёс удар. Менедему меньше всего хотелось везти масло обратно на Родос. Но он сказал только:
— Лапеид, запечатай сосуд. Мы уходим.

Он надеялся, что Андроник остановит их или окликнет на выходе. Но этого не случилось. Квартирмейстер стоял молча, как каменный. Выходя, Менедем так хлопнул дверью, что дом содрогнулся. От этого торговец на миг почувствовал себя лучше, но делу, которое он надеялся провернуть, это не помогло.

Лапеида нельзя было назвать особенно одарённым. Однако, ему хватило ума дождаться, когда они отойдут от казарм, прежде чем задавать вопрос:
— И что нам теперь делать, шкипер?

Вопрос неплохой. В самом деле, отличный вопрос. Менедем хотел бы иметь на него такой же отличный ответ или хотя бы просто хороший. За неимением такового он пожал плечами и произнёс:
— Идём обратно на "Афродиту" и поглядим, что дальше. Как бы там ни было, не представляю, куда уж хуже.

Поразмыслив пару минут, Лапеид склонил голову:
— Вот и я так же думаю.
Менедем предпочёл бы услышать утешение. Но поскольку сам не мог его отыскать, не видел смысла винить в его отсутствии и Лапеида.

***

Неподалёку от маленькой деревушки, приютившейся между горами и равниной, паслось и блеяло стадо овец. Когда в деревню вошли Соклей и его моряки, собаки подняли лай. И как это часто случается, самые большие и яростные псы стали на них бросаться. Телеф подобрал булыжник размером с яйцо и швырнул в свору. Удар пришёлся точно в нос самому здоровому и вредному псу. Рычание превратилось в визг боли. Пёс поджал хвост и бежал. А остальные собаки, похоже, серьёзно задумались.

— Эгей! — обрадовался Соклей. — Теперь не придётся отгонять их древками копий или даже мечами. Во всяком случае, я на это надеюсь. Людям не понравится, если станем бить их животных.

— Им же всё равно, когда эти богами проклятые собаки на нас набрасываются, — ответил Телеф. — Небось думают, что это забавно. Как по мне — чума их всех забери.

Но, не считая собак, часть которых продолжала рычать и лаять с безопасного расстояния, что доказывало, что в них и прежде нередко швыряли камни, деревушка была тиха. Соклей покачал головой, сообразив, что это не просто затишье. Больше похоже на то, что все вымерли.

Только возле мёртвой деревни не паслось бы стадо овец. Дома не были бы в таком хорошем состоянии. И дым не курился бы над отверстиями в нескольких крышах.

С другой стороны, когда путники проходили через селение, местные обычно вываливали из домов, глазели, показывали пальцами и обсуждали. До сих пор так всегда бывало в эти краях, как и в Элладе. Но не здесь. Тут всё оставалось безмолвным — кроме собак.

Когда Соклей и его моряки дошли почти до середины деревни, из одного из самых больших домов вышел старик с платком на голове вместо шляпы и оглядел их.
— Да благословят и сохранят тебя боги, мой господин, — произнёс Соклей на лучшем своём арамейском. — Прошу, скажи нам, как называется это место?

Старик долго молча смотрел, не говоря ни слова. Потом ответил:
— Мы здесь не говорим о богах, незнакомец. Мы говорим о едином Боге, подлинном Боге, о Боге Авраама, Исаака и Иакова. Эта деревня зовётся Хадид.

Соклей вздрогнул от изумления.
— Один бог, говоришь? — переспросил он, и старик кивнул. — Это значит я пришёл в земли страны Иудеи?

— Да, это земля Иудеи, — сказал старик. — Кто же ты, незнакомец, если вынужден об этом спрашивать?

Соклей поклонился и отвечал:
— Да пребудет мир с тобой, господин. Я Соклей, сын Лисистрата, с Родоса. В эту землю я пришёл торговать.

— Мир и тебе, Соклей, сын Лисистрата, — выговорил местный незнакомые имена. После ещё одной длинной паузы, он продолжил: — Ты, должно быть, из ионийцев?

— Да, — в этой части света Соклей соглашался быть ионийцем, несмотря на то, что имел дорическое происхождение. — Как зовут тебя, мой господин, если твой раб смеет спросить?

— Я Эзер, сын Шобала, — ответил старик.

— Всё ли в этом месте в порядке? — спросил Соклей. — Нет ли здесь чумы или чего такого?

Брови у Эзера были седые и очень внушительные, нос крючковатый. Когда хмурился, он становился похож на хищную птицу.
— Нет у нас никакого мора. Да не допустит этого единый Бог. Почему ты спрашиваешь?

— Всё здесь очень уж тихо, — Соклей развёл руками, поясняя, что имеет в виду. — И никто не работает.

— Работать? — Эзер, сын Шобала снова нахмурился, ещё более свирепо, чем в прошлый раз. — Ну конечно, сегодня никто не работает. Сегодня шаббат.

— Твой раб молит о прощении, но ему неизвестно такое слово, — сказал Соклей.

— Значит, не у иудея ты выучился этому языку, — ответил Эзер.

Соклей снова припомнил, что следует не склонять голову, а кивать.
— Да, ты прав. Я учился у финикийца. Ты, воистину, очень мудр, — на арамейском лесть выходила очень естественной.

— У финикийца? Я так и знал. — в эти слова Эзер вложил то же огромное презрение к финикийцам, как и Химилкон к иудеям. — Единый Бог повелевает нам отдыхать один день из семи. Это и есть шаббат. Сегодня седьмой день, и вот... мы отдыхаем.

— Понятно. — На самом деле, если Соклей что и понял, так это то, почему эти иудеи не сравнялись с остальным миром, и то, почему они никогда не сравняются. Как же угнаться за своими соседями, если тратишь впустую один день из семи? Чудо, что они вообще все не вымерли. — Как бы моим людям и мне купить тут поесть? — спросил он. — Мы прошли долгий путь. Мы также очень устали.

Эзер, сын Шобала, опять покачал головой.
— Ты ничего не понял, иониец. Соклей, — он старательно выговорил это имя. — Я же сказал, сегодня шаббат. Единый Бог повелевает нам не работать в этот день. Продажа еды — работа. Пока солнце не сядет, мы её делать не можем. Мне жаль, — но в голосе не слышалось ни капельки сожаления. Это звучало гордо.

Химилкон предупреждал, что у иудеев строгие религиозные правила. Теперь Соклей убедился, что тот знал, о чем говорит.
— Может кто-нибудь набрать нам воды из колодца? Надеюсь, у вас есть колодец?

— Есть, но до заката никто не наберет вам воды. Это тоже работа.

— Может, мы наберем сами?

— Да, — кивнул Эзер. — Вам можно, вы не одни из нас.

"И не хотим ими стать," — подумал Соклей. Он задумался, каково было бы жить в стране, где религия так жестко ограничивает все, что делают люди, и сначала пришел к выводу, что дошел бы до безумия.

Но затем поразмыслил об этом. Если бы с детства ему говорили, что все эти законы верны и необходимы, разве он не поверил бы в это? Даже в Элладе недалекие люди слепо верили в богов. А здесь, в Иудее, каждый, похоже, верил в их странное невидимое божество. И я бы верил, родись я иудеем, решил Соклей.

Чем больше он об этом размышлял, тем сильнее страшился.
— Спасибо за твою доброту, господин, — поклонился он Эзеру.

— Пожалуйста, — ответил старик. — Ты не виноват, что не один из нас, и не можешь знать и исполнять священные заветы единого бога.

Соклей с изумлением понял, что старик говорит серьезно. Эзер, сын Шобала, гордится тем, что принадлежит к этому крошечному захолустному племени не меньше, чем Соклей тем, что он эллин. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. "Жаль, что я не могу открыть ему глаза на его невежество, " — подумал Соклей. С эллинами он порой ощущал ту же потребность, но с собственным народом он мог что-то предпринять. Иногда ему удавалось убедить их в ошибочности их взглядов, но чаще эллины предпочитали цепляться за свои заблуждения, чем принять чужую мудрость.

— О чем вы там болтаете с этим носатым старикашкой? — спросил Телеф.

Выражение лица Эзера не изменилось. Конечно нет, он же не говорит по-гречески, напомнил себе Соклей. И тем не менее...
— Выбирай выражения, когда говоришь о здешних людях. Вдруг кто-то из них знает наш язык.

— Ладно, ладно, — с видимым нетерпением склонил голову Телеф. — Но что происходит?

— Мы не сможем купить еду до заката. Каждый седьмой день они должны отдыхать, и строго выполняют это. Но мы можем набрать воды из колодца, если сделаем это сами.

— День отдыха? Это глупо, — сказал Телеф, что полностью совпадало с мнением Соклея. — Что если бы у них шла война и в этот день нужно было бы сражаться? Они позволили бы врагу перебить их всех?

— Не знаю, — вопрос так заинтриговал Соклея, что он, как мог, перевел его Эзеру.

— Да, мы умрем, — ответил иудей. — Лучше умереть, чем нарушить закон единого бога.

Соклей не стал спорить. Эзер говорил так страстно, как человек, прожигающий свое наследство на гетеру. Но у него хотя бы останутся воспоминания о ее обьятиях. А что останется у человека, потратившего жизнь на веру в какого-то глупого бога? Ничего, насколько мог судить Соклей. Эта вера могла стоить верующему самой его жизни.

Однако, он не стал говорить об этом Эзеру, сыну Шобала. Иудей дал понять, что и сам это знает, и готов принять последствия. Как может преданность человека богу быть сильнее, чем преданность самой жизни? Соклей пожал плечами. В этом не было никакого смысла.

— Господин мой, где колодец? — в этом вопросе родосец видел смысл. — Нам жарко и хочется пить.

— Зайдите за тот дом и увидите его.

— Благодарю тебя, — поклонился Соклей. Эзер поклонился в ответ. Каким бы безумным он ни был в вопросах веры, в делах человеческих он был вполне вежлив. Соклей перешел обратно на греческий и объяснил своим спутникам, где колодец.

— Я бы лучше выпил вина, — сказал Телеф.

Это была не просто жалоба или не совсем жалоба. Аристид согласно склонил голову.
— Я бы тоже. От воды в чужой стране может и понос приключиться.

Он, конечно, был прав, но Соклей ответил:
— Иногда ничего не поделаешь. Мы в чужом краю, так что время от времени придётся пить воду. Земля тут не гнилая и не болотистая. Значит, вода, скорее всего, хорошая.

— А меня не волнует, хорошая ли вода, — возразил Телеф. — Мне плевать, даже если это вода из реки Хоасп, откуда пьют персидские цари. Я всё-таки предпочёл бы вино.
Здоровье его не интересовало, он беспокоился только о вкусе, да о том, как будет чувствовать себя, выпив вина. "И почему я не удивлён?" — подумал Соклей.

Так же, как эллины, иудеи обложили колодец камнями примерно на локоть в высоту, чтобы туда не падали дети и животные, и накрыли его деревянной крышкой. Когда моряки ее сняли, то обнаружили лежащую поперек колодца крепкую ветку с привязанной к ней веревкой.

— Давайте вытащим ведро, — сказал Соклей.

Они по-очередно принялись за работу. Телеф стонал и ворчал, будто его пытали. Собственно, насколько Соклей мог видеть, Телеф и считал работу пыткой. К тому же, тащить наверх большое ведро с водой нелегко. Соклей задумался, нет ли более легкого способа поднять его, чем поднимать рывками. Если таковой и был, он до него не додумался.

— Готово, — наконец сказал Аристид. Мосхион вытащил роняющее воду деревянное ведро, поднес к губам и сделал долгий блаженный глоток, а затем полил водой себе на голову. Соклей не сказал ни слова, когда Телеф и Аристид последовали примеру прежде, чем передать ведро ему. Подняв его из глубокого колодца, они заслужили это право.

— Кажется, вода неплохая, — сказал Аристид. — Она прохладная и сладкая на вкус. Надеюсь, она хорошая.

— Должна быть. — Соклей напился. — Ааах! — Как и остальные, он тоже облил голову. — Ааах! — повторил он. Ощущение бегущей по лицу и капающей с носа и бороды влаги было просто чудесным.

Время от времени он замечал лица в окнах домов из камня и глины, но никто кроме Эзера, сына Шобала, так и не вышел. Соклей помахал, увидев первое из этих любопытных лиц, после чего оно поспешно спряталось.

Аристид это тоже заметил.
— Забавные тут люди, — сказал он. — В греческой деревне на нас бы тут же накинулись. Все хотели бы узнать, кто мы и откуда, и куда направляемся, и какие новости слышали в последнее время. Богатые захотели бы торговать с нами, а бедные попрошайничать. Они бы ни за что не оставили нас в покое.

— Да уж, — согласился Телеф. — И они попытались бы украсть все, что не приколочено, а если приколочено, они бы постарались вытащить гвозди.

Соклей выгнул бровь. Не то чтобы Телеф ошибался. Без сомнения, моряк прав, греки вели бы себя именно так. Но мысль о воровстве как-то слишком быстро пришла ему в голову. Не в первый раз Соклей задумался о том, что бы это могло значить.

Он мог бы поторопиться покинуть Хадид, но хотел купить еду, а Эзер очень ясно дал понять, что до заката это невозможно. Спутники устроились у колодца. Через некоторое время они снова наполнили и подняли ведро, от души напились и остаток вылили на себя.

Телеф начал стаскивать с себя тунику, как сделал бы дома, в Греции. Соклей поднял руку:
— Я уже говорил тебе, не делай этого.

— Так будет прохладнее.

— Здешние люди не любят выставлять напоказ свое тело.

— И что?

— И что? Я скажу тебе, что, о великолепнейший, — Соклей помахал рукой. — Вероятно, ближе, чем в дне пути отсюда, нет ни одного грека. Что мы будем делать, если разозлим этих людей? Если они начнут швырять в нас камни, что мы сможем сделать? Мне кажется, ничего, а тебе?

— Думаю, ничего, — угрюмо ответил Телеф. Хитон остался на нем.

После захода солнца местные вышли из домов. Соклей купил вино, сыр, оливки, хлеб и масло (и постарался не думать в этот момент о масле Дамонакса на "Афродите", надеясь, что Менедему улыбнется удача в попытках избавиться от него). Некоторые задавали вопросы о том, кто он и откуда, и что делает в Иудее. Он отвечал, как мог, на своем хромающем арамейском. Когда сумерки сгустились, в воздухе зазвенели комары. Соклей прихлопнул парочку, но его все равно кусали.

Некоторые из спрашивающих оказались женщинами. Хотя они носили длинные одежды, как и здешние мужчины, лицо, в отличие от респектабельных гречанок, они не прятали. Соклей заметил это еще в Сидоне. Видеть открытое женское лицо на публике казалось ему почти таким же неприличным, как иудеям — обнаженное тело Телефа.

Он жалел, что не может подробнее расспросить их об обычаях и верованиях. Виной тому был не только и не столько его слабый арамейский. Как Соклей не хотел, чтобы Телеф оскорблял здешний народ, так же он не желал оскорбить их сам. Он вздохнул и подумал, сколько пройдет времени, прежде чем его любопытство возьмет верх над здравым смыслом.

7

— Как дела твои? — спросил хозяин гостиницы, когда однажды утром Менедем вышел из своей комнаты. Как родосец узнал, его звали Седек-ясон.

— Хорошо, — по-гречески ответил Менедем, а потом повторил на арамейском, из которого успел выучить несколько слов.

Седек-ясон хмыкнул. Его жена Эмастарт улыбнулась Менедему.
— Сколь умные есть ты, — сказала она на ужасном греческом.
И выпалила ещё пару фраз на арамейском слишком быстро, чтобы Менедем мог разобрать.

— Чего? — переспросил он.

Эмастарт попробовала объяснить на греческом, но ей не хватало слов. Она обратилась к мужу, однако тот был занят, приделывал к скамье новую ножку, и заинтересованности в переводе не выказал. Его греческий был так же плох, и, скорее всего, он бы не справился, даже если бы захотел. Когда муж отказался даже попробовать, Эмастарт начала на него визжать.

— Радуйтесь, — сказал им Менедем и поспешно покинул гостиницу. Он старался проводить там как можно меньше времени. Жена хозяина постоянно с ним неуклюже заигрывала. И его клятва Соклею тут была ни при чём. Он не хотел эту женщину, находил её отвратительной и не хотел, чтобы Седек-ясон решил, что он её хочет и из-за этого попытался его убить.

Хотя солнце встало совсем недавно, день обещал безжалостную жару. Лёгкий ветер задул не с Внутреннего моря, а с гор, что восточнее Сидона. Менедем уже знал, что он приносит жару хуже, чем когда-либо бывала в Элладе.

Он остановился возле пекарни и взял маленький хлеб. Вместе с чашей вина, купленного у первого встречного парня с кувшином, получился неплохой завтрак. К счастью, чаша была небольшая — в отличие от эллинов, финикийцы предпочитали не разбавлять вино, просто пили как есть. А у Менедема от большой чаши неразбавленного вина с утра голова кружилась.

Он шёл по узким, продуваемым ветром улицам Сидона в сторону гавани, к "Афродите". Город уже бурлил. В дни, подобные этому, местные старались сделать как можно больше дел ранним утром и поздним вечером. А в самую жару они запирали свои лавки и спали или отдыхали пару часов. Менедем не привык к такому, но не мог отрицать, что это имело определённый смысл.

Диоклей замахал, едва Менедем подошёл к причалу.
— Радуйся, — окликнул келевст. — Ну, как ты?

— Рад оказаться здесь, — сказал Менедем. — А ты?

— Да в порядке, — сказал Диоклей. — Хотя прошлой ночью Полихарм вернулся на судно без переднего зуба. Драка в таверне, — он пожал плечами. — Никто не вытащил нож, так что не самая страшная. Он был хорошо пьян, но всё хвастался тем, что сделал со своим обидчиком.

— Вот как? — Менедем поднял бровь. — Разве никто не говорил ему не лезть на рожон?

Келевст усмехнулся.
— Полагаю, что нет. Здесь не настолько плохо, чтобы мне пришлось об этом предупреждать. Никто ни разу не пострадал. А обычно я теряю одного-двух человек за торговый рейс.

— Я знаю, — Менедем плюнул в подол туники, чтобы отвести дурную примету. — Да не допустят этого боги, — добавил он.

— Будем надеяться, — согласился с ним Диоклей. — Что ты теперь думаешь делать с дамонаксовым оливковым маслом и остальной провизией, шкипер?

— Забери меня вороны, если знаю, — Менедем театрально воздел руки к небу. — Я надеялся провернуть сделку с этим недостойным мерзавцем Андроником, но этот брошенный содомит не захотел дать достойную цену.

— Все казначеи — подлые шкуры, — сказал Диоклей. — Так всегда было, и, полагаю, всегда будет. Готовы кормить солдат хоть помоями. А чтобы дать, что получше, да потратить лишний обол — это нет. Думают, на чёрством заплесневелом хлебе люди будут сражаться так же, как и на свежем, а то и лучше — от плохой еды становятся злее.

— Каждое слово, что ты сказал, правда, но тут есть и ещё кое-что, — ответил Менедем. — По большей части, каждый обол, не потраченный казначеем на солдат, это обол, который он приберёг для себя.

— О, да. Разумеется, — келевст опустил голову. — Однако, служи я в армии Антигона, я бы поостерегся с такими играми. Если на этом поймает старик Одноглазый — запрсото кончишь жизнь на кресте, — он щёлкнул пальцами.

— Ну, тогда пусть Антигон поймает Андроника. Пусть он... — Менедем прервался. Кто-то шёл по пирсу в сторону "Афродиты" — наверняка эллин, поскольку финикийцы не носили туники, оставляющие голыми руки до плеч и ноги до самых колен. — Радуйся, друг! — Менедем повысил голос. — Можем чем-то тебе помочь?

— Это ты тот купец, что на днях приносил в казармы оливковое масло? — спросил незнакомец. Прежде, чем родосец успел ответить, он склонил голову и ответил сам: — Да, конечно же это ты.

— Верно, только ваш грязный казначей не желает иметь со мной дела, — Менедем и не потрудился скрыть обиду.

— Как по мне — пусть этот Андроник хоть свою задницу подставляет как раб-катамит в борделе, — ответил эллин. — Я-то знаю, чем он нас потчует, и я пробовал твое масло, когда ты приходил. Пусть Андроник и не захотел покупать, а я хочу. Сколько просишь за амфору?

— Тридцать пять драхм, — Менедем назвал ту же цену, что и в начале несостоявшегося торга с Андроником.

Он помедлил, ожидая, какое встречное предложение сделает эллин. Гиппоклей, вспомнил Менедем, вот как его зовут. И когда пробовал масло, оно ему очень понравилось. И теперь он не стал торговаться — просто склонил голову и сказал:
— Тогда я возьму две амфоры. Тридцати пяти сиклей хватит?

— Хватит, — Менедем изо всех сил старался скрыть удивление.

— Хорошо, — Гиппоклей обернулся. — Не уходи никуда. Я вернусь. Пойду возьму деньги и пару рабов, донести амфоры.
И ушёл.

— Так-так, — сказал Менедем. — Это лучше, чем ничего, — он рассмеялся. — Я, конечно, продал бы Андронику гораздо больше двух амфор.

Гиппоклей вернулся меньше, чем через полчаса, в сопровождении двух тощих рабов.
— Вот, приятель, — он протянул Менедему пригоршню звонких сидонских монет. — А теперь я заставлю работать этих ленивых мерзавцев.

Менедем пересчитал сикли. Гиппоклей не пытался его обмануть. На некоторых монетах виднелись надписи угловатой арамейской вязью. Менедему эти буквы ничего не говорили. Но у этого Гиппоклея много серебра.
— Может, ты желаешь и парочку копчёных угрей с Фазелиса? — спросил он. — По два сикля за штуку.

Это было вчетверо больше, чем Соклей заплатил за них в том ликийском городе. Но попробовав кусочек, Гиппоклей склонил голову и купил три штуки. Рабы, кряхтя, подняли амфоры с маслом и потащили следом за ним по набережной, обратно в Сидон.

— Неплохо, — сказал Диоклей.

— Да. Я взял хорошую цену, не сомневайся, — Менедем поднырнул под палубу на корме и ссыпал свою полную горсть серебра в промасленный кожаный мешок. Он только что заработал дневную оплату для команды торговой галеры. Конечно, это не чистая прибыль, угри и масло получены не задаром. И всё-таки, это лучшая его сделка с тех пор, как они остановились в Сидоне.

И Гиппоклей оказался не единственным солдатом, кто, распробовав дамонаксово масло, захотел его купить. Едва наёмник скрылся, как по пристани к "Афродите" подошёл другой офицер. Этому молодцу не понадобилось возвращаться назад за рабом, чтобы унести покупку — он привёл с собой человека. Как и у Гиппоклея, монеты у него были сидонские.
— Я здесь уже целых три года, с тех самых пор, как мы отбили это место у Птолемея, — пояснил он. — Если у меня и оставались какие-то драхмы, я их давно потратил.

— Не тревожься, о наилучший, — успокоил его Менедем. — Я разберусь, сколько сиклей в тридцати пяти драхмах, уж будь уверен.
Соклей мог бы сделать подсчёт в уме. Менедему пришлось использовать фишки на счётной доске. С её помощью он сумел получить ответ почти так же быстро, как и кузен:
— Семнадцать, и ещё половина.

— Звучит похоже на правду, — эллин принялся считать сикли и передавать их Менедему один за другим, — ...шестнадцать... семнадцать. — Он протянул родосцу маленькую монетку: — И полсикля, для ровного счёта.

— Большое спасибо, — сказал Менедем. — У меня ещё есть окорока из Патары, если хочешь...

— Дай-ка мне кусочек попробовать, — попросил офицер. Менедем дал. Офицер расплылся в улыбке: — О, клянусь богами, этот поросёнок умер счастливым.
Заплаченной ценой эллин осчастливил и Менедема. Обернувшись к рабу, он добавил:
— Давай, Сирос. Перекинь этот окорок через плечо. Могу я попросить у тебя кусок верёвки, родосец? Бери амфору, и шагай.

— Да, господин, — ответил раб на корявом греческом с арамейским акцентом и, обливаясь потом, поплёлся с корабля вслед за своим хозяином. Раб был меньше ростом и гораздо худее эллина, но гордость не позволила бы хозяину опускаться до тяжёлой работы, когда у него есть раб.

Менедем с Диоклеем смотрели вслед этой парочке.
— Что скажешь? — спросил келевст. — Если бы к нам явился один солдат, я решил бы, что это счастливый случай, и назавтра забыл про это. Но если двое, да прямо с утра...

— Да, — склонил голову Менедем. Взгляд упал на новую пригоршню серебра. — Интересно, сколько ещё мы получим, — и ему пришла в голову новая мысль: — И ещё интересно, не было ли то масло, что подавал Андроник для пробы, из лучших, не то, что на каждый день? Не удивлюсь, если так. И оно всё равно не очень.

— Это знает только он, — ответил Диоклей. — Ну а мы, по крайней мере, узнали, что наше масло именно такое, как мы и обещали.

— Да, я тоже об этом думал, — вздохнул Менедем. — Так трудно от него избавиться, что я и сам уже волновался. От родни получить товар лучшего качества сложнее, но нужно стараться. Иначе кто нам поверит, когда мы вернемся через год-два?

Диоклей рассмеялся.
— Тут, шкипер, это не имеет значения. Если мы и вернёмся сюда через пару лет, вполне возможно, на месте гарнизона Антигона обнаружим гарнизон Птолемея.

— Да, не могу сказать, что ты не прав, даже и пытаться не стану. Или, возможно, мы узнаем что люди Птолемея здесь были и Антигон их опять прогнал.

— Может и так, — согласился келевст. — Эти двое будут колотить друг друга, как в панкратионе, до тех пор, пока один уже не сможет уже шевелиться.

— А еще Лисимах и Кассандр, — добавил Менедем. — И если кто-то из них падет, вместо него поднимется другой. Может, Селевк с востока. Кто-нибудь. Не думаю, что кто-то из них может занять место Александра, но и оставить его пустым они не хотят.

— В своей драке все эти генералы давят всех без разбору, — сказал Диоклей. — Они и Родос бы раздавили, имей такую возможность.

— А то я не знаю, — сказал Менедем. — Мы действительно свободный и независимый полис, и даже Птолемей, наш лучший друг среди македонян, даже он считает смехотворным наше желание, чтобы так всё и оставалось. Он тешит нас, поскольку мы его посредники в торговле зерном, но тем не менее считает это смешным. Я видел это на Косе в прошлом году.

Вместо того, чтобы продолжать разговор о политике, Диоклей указал куда-то в начале пристани.
— Забери меня фурии, похоже, там ещё солдаты, ищут "Афродиту".

— Да, так и есть, — пробормотал Менедем. — Может, те пробы в казарме, в конце концов, отлично окупятся, несмотря на то, что этот жалкий негодяй Андроник сам ничего и не купил.

Эллины поднялись на пирс. Они неуверенно озирались, пока Менедем не помахал им и не окликнул. Тогда они поспешили к нему. Один спросил:
— Это ты торгуешь хорошим маслом?

— Разумеется, я, — Менедем переводил взгляд с одного на другого. — Как вы об этом узнали? У меня хорошая память на лица, и, кажется, никто из вас не был на дегустации у казначея.

— Да, но мы о ней слышали, и мы знаем, чем он нас кормит, — ответил тот солдат, что заговорил первым, и скривился, показывая, что он об этом думает. — Мы тут решили скинуться, купить одну амфору хорошего масла и разделить на всех. Верно, ребята? — и остальные наёмники склонили головы, подтверждая, его слова.

— Я не против, — сказал Менедем и сообщил, сколько стоит амфора.

— Папай! — ахнул переговорщик, и остальные вздрогнули от неожиданности. — Может, сделаешь скидку? Это очень уж дорого для простых смертных.

— Этим утром я уже продал три амфоры за такую цену, — ответил Менедем. — Если вам отдам дешевле, ко мне придут ваши товарищи и заявят "о, ты продал старине как-там-его за двадцать драхм, отдай и нам за двадцать". И конец моей прибыли, понимаете? — он развёл руками, показывая, что сожалеет, но остался твёрд.

Солдаты сдвинули головы. Менедем демонстративно не слушал их тихий спор. Наконец, они опять разделились. Тот, что начинал торг, сказал:
— Ладно, пусть будет тридцать пять драхм.

Это, должно быть, хороший продукт, так что, на этот раз мы заплатим.

— И я очень вам благодарен, о благороднейшие, — сказал Менедем. — Тогда поднимайтесь на борт и выбирайте амфору, какая понравится. — Амфоры были все одинаковые и отличались не больше, чем один колос ячменя от другого, но он знал, что возможность выбора — а вернее, видимость выбора — делает покупателей счастливее. Когда они выбрали себе амфору, Менедем добавил: — Может желаете купить ещё окорок или копчёных угрей?

Солдаты Антигона опять сбились в кучу, а после потратились ещё и на угрей. Когда они расплатились, Менедем тоже был счастлив. Несколько монет оказались сидонскими сиклями, которые он посчитал по две родосские драхмы. Остальные — драхмы, дидрахмы и тетрадрахмы со всей Эллады. Афинские совы и черепахи с Эгины были куда тяжелее родосских монет. Но для этих солдат одна драхма так же хороша, как другая. Менедем знал в них толк, как знал и то, что не стоит болтать о дополнительной прибыли.

Вскоре на пирсе перед "Афродитой" стояла уже новая группа солдат.
— Может, ты ещё будешь благодарить того казначея, который тебя прогнал, а не проклинать, — предположил Диоклей.

Менедем же подумал о том, как еще много амфор с маслом остаётся на борту акатоса. Но после он вспомнил и о том, сколь велик гарнизон Антигона в Сидоне. Если они запали на дамонаксово масло...
— Клянусь египетской собакой, — сказал он. — Да, вполне возможно.

***

Чем дальше Соклей продвигался по Иудее, тем лучше начинал понимать, почему эллины так мало знали об этой земле и её народе. Эти люди держались вместе, цепляясь лишь за своих и стараясь иметь как можно меньше дела с чужими. И земля в этом им помогала. Она была неровной, холмистой, иссушенной и неплодородной. Но, насколько он видел, иудеи ею дорожили. Хотя кто бы в здравом уме стал её отнимать?

Соклей знал, что Внутреннее море недалеко, всего в паре десятков стадий. Вот он, путь на запад, широкая дорога, по которой можно легко вернуться на Родос. Но иудеи от неё отвернулись. У них имелись свои стада коз и овец, свои оливковые деревья и виноградники, и они, казалось, были этим вполне довольны — как и своим странным богом, чьё лицо никто никогда не видел.

В каждом городе или селении, через которые путники проходили, Соклей высматривал храм этого таинственного бога. Но ни разу не нашёл. Наконец, за парой кружек вина в таверне, он спросил об этом у иудея, показавшегося дружелюбным. Услышав вопрос, тот с удивлением и даже жалостью покачал головой, словно и не ждал, будто Соклей мог что-то знать.

— У нашего Бога есть только один храм, где священники возносят молитвы и приносят жертвы. Это в Иерусалиме, нашем великом городе.

По всей Иудее люди говорили об Иерусалиме, как эллины об Афинах или Александрии. "Любой другой город ничто рядом с Иерусалимом," — говорили они. Они рассказывали о своём храме, как афиняне о Парфеноне, утверждая, что это самое прекрасное и величественное строение во всём мире.

Слушая их, Соклей делал скидку на то, что они лишь варвары, да к тому же ещё провинциальные варвары. Однако, оказался не готов к виду Иерусалима, когда после пары часов езды на северо-запад от города впервые увидел его за горным хребтом.

Он указал вперёд.
— Вон он. Наверное, он и есть. Но что — это всё? И этим так восхищаются все иудеи, каких мы встречали?

— Выглядит не очень-то, а? — сказал Аристид.

— Это точно, — ответил Соклей.
Этот якобы величайший иудейский город протянулся по склону между одной большой долиной с востока и другой, поменьше и узкой на западе. В длину он занимал с полдюжины стадий, а в ширину и того меньше. Отдельно, пунктиром на склоне западнее узкой долины, виднелись ещё дома, хотя они вряд ли заслуживали такого названия. И над всем этим вились дымы — верный знак, что там обитают люди. Решив выдать городу кредит доверия, Соклей произнёс:
— Бывают полисы и мельче.

— Но вот уродливее — это вряд ли, — сказал Телеф.

Соклей не считал, что замечание полностью справедливо. Стены вокруг Иерусалима и те здания, которые он мог рассмотреть, были выстроены из местного камня золотистого, приятного глазам цвета. Никаких деталей с такого расстояния было не разобрать, и он сомневался, что на это способен даже Аристид с его острым, как у рыси, зрением.
— Возможно, одно из тех больших зданий и есть тот храм, о котором рассказывают иудеи.

— Не вижу я ничего похожего на храм с колоннами и всем прочим, — сказал Аристид, пристально вглядывавшийся в город на дальнем холме.

— Они варвары, — вставил Москхион, — и к тому же, странные варвары. Кто знает, похож ли их храм на нормальные храмы.

— И это их поклонение глупому богу, которого никто видеть не может, — усмехнулся Телеф, — может, и храм у него такой, что никому не виден.

— Вполне возможно, — сказал Соклей. — Я слышал, кельты поклоняются своим богам в лесных кущах, — он оглянулся. — Но признаю, в земле кельтов деревьев побольше, чем здесь. — Он поразмыслил немного и продолжил: — Беру обратно свои слова. Я думаю, что храм — одно из тех зданий, поскольку иудеи по-другому говорили бы об этом месте, будь оно просто священной рощей, или если бы там ничего не было.

Он смолк, удовлетворённый собственной логикой. Но переводя взгляд с одного своего спутника на другого, чтобы выяснить, впечатлил ли он также и их, Соклей услыхал, как Телеф пробормотал Аристиду:
— Собака египетская, уж и пошутить нельзя, чтобы не получить в ответ лекцию.

У Соклея вспыхнули уши. "Что ж, ты хотел выяснить, что они думают, — сказал он себе. — Вот и выяснил."
Он не намеревался читать им лекцию. Он просто высказывал своё мнение. Во всяком случае, ему так казалось. Он вздохнул. Надо последить за собой. Мне, действительно следует вести себя осмотрительнее, или я буду раздражать людей. А это — последнее, что может позволить себе торговец, поскольку...

Он оборвал сам себя. Он иногда сам на себя ворчал, и довольно едко. Сам себя поучал не поучать.
— Пошли! — произнёс он вслух. Это было сказано кратко, настолько кратко, что даже Телеф не придерётся.

Дорога на Иерусалим петляла между оливковыми рощами и полями, которые могли бы быть и богаче, если бы не крутой склон. Чем ближе эллины подходили к городу, тем больше их впечатляли его укрепления. Городские стены были умело вписаны в местный ландшафт. Особенно выделялась северная часть укреплений. Даже Телеф произнёс:
— Не хотел бы я брать этот город штурмом.

— В самом деле, — опустил голову Аристид. — Его лучше выморить голодом. Не то здесь можно погубить зазря целую армию.

Приблизившись к западным воротам, Соклей обнаружил, что некоторые из охранников — эллины, а другие, в шлемах, с копьями и щитами, но без доспехов, смуглые и крючконосые — иудеи. Один из эллинов уставился на короткие хитоны Соклея и моряков с "Афродиты", потом толкнул товарищей. Теперь все они указывали на пришельцев. Тот, кто первым заметил, окликнул их:
— Hellemzete?

— Malista, — Соклей склонил голову. — Конечно, мы говорим по-гречески.

— Посейдоновы чресла, и каким же ветром вас занесло в это богами забытое место? Мы-то торчим тут, чтобы не дать египетским богатеям снова отобрать этот город у Антигона, но что может заставить человека в здравом уме прийти сюда по доброй воле?

— Мы здесь, чтобы торговать, — ответил Соклей. — Направляемся в Энгеди, хотим купить там бальзам, но торгуем и по пути.

— В здешних краях много не наторгуешь, — заметил второй охранник, чем не порадовал соклеево сердце. Однако, он продолжал: — Но если где-то здесь торговать и стоит, так только в Иерусалиме.

— Что ж, рад это слышать, — ответил Соклей. Он вежливо кивнул стоявшим у ворот иудеям, старательно подражая их варварскому обычаю, и переключился на арамейский: — Мир вам, господа.

Иудеи изумлённо забормотали. Эллины тоже.
— Смотрите, лопочет по-ихнему! — произнёс один. — Он может говорить с этими вонючими иудейскими придурками. Ему не нужно махать руками, устраивать пантомиму или искать среди них кого-нибудь, кто знает хоть слово по-гречески.

— Где ты выучил этот язык, приятель? — спросил другой эллин.

— У финикийского торговца на Родосе, — объяснил Соклей. — Я не так уж хорошо на нём говорю.

— Но лучше меня, а я здесь уже пару лет, — ответил стражник. — Я могу найти себе женщину — им не нравится, когда просят мальчиков, говорят, их бог этого не одобряет. Я могу купить хлеба или вина, могу сказать "Стой на месте!" или "Руки вверх!", вот и всё.

Соклей поинтересовался на арамейском у иудеев, не говорят ли они по-гречески. Все замотали головами. Но пока говорил стражник, иудеи так переглядывались, что Соклей заподозрил, что они понимают больше, чем кажется.
— Почему они несут службу вместе с вами? — спросил он у эллинов.

— Потому что несли ее с персами, — ответил один из них.

— Такой уговор, как у иудеев было под персами, так же останется и под нами. Говорят, сам Александр так повелел, когда проезжал тут.

— Чушь, — возразил другой. — Как же, поехал бы Александр в эту дыру, когда ему надо было в Египет. Но мы улыбаемся и играем в эту игру. Так меньше проблем, понимаешь? Пока мы не трогаем их бога, все в порядке. Ты знаешь об этом? Можно молниеносно нажить себе кучу проблем, если не быть аккуратным с их богом.

— О, да, — ответил Соклей. — Я знаю. Но вроде бы на пути сюда из Сидона мы справились с этой задачей.

— Ну ладно, — сказал стражник и отступил в сторону, как и его товарищи. — Добро пожаловать в Иерусалим.

Каким бы он ни был, — подумал Соклей. Но вслух не сказал, поскольку так и не знал, понимают ли иудеи-стражники греческий. Он совершенно не возражал против оскорбления Иудеи в целом и Иерусалима в частности, но беспокоился, что местные могли его понять. Ни к чему это.

Он произнёс лишь "Благодарю". Спустя мгновение, задал вопрос:
— А где в этом городе рыночная площадь? И не могли бы вы порекомендовать мне гостиницу неподалёку от рынка?

— Недалеко от храма, в северной части города, — ответил охранник. — Тебе известно о храме?

— Немного, — склонил голову Соклей. — Подходя к городу, мы пытались его рассмотреть. Я этого очень хотел, и посмотрю когда будет возможность.

— Ты можешь увидеть храм, — охранник вскинул голову. — Нет, не так. Ты можешь увидеть кое-что из него. Но не-иудеям открыты только внешние части храма. И, что бы ни делал, не пытайся проникнуть туда, где запрещено. С одной стороны, эти варвары могут тебя убить. С другой, если они не убьют, то можем и мы. Сунешь свой нос куда не велено — и можешь вызвать мятеж, а иудеи и так достаточно взвинчены.

— Понятно, — Соклей постарался скрыть разочарование — он с нетерпением ждал возможности совать нос повсюду, куда получится. — А как насчёт гостиницы? — переспросил он.

— Спроси у тех, — эллин указал на охранников-иудеев. — Ты ж умеешь чирикать по-ихнему, а это жалкое место они знают лучше нас.

— Хорошая мысль, — Соклей переключился на арамейский. — Уважаемые, не могли бы вы подсказать мне гостиницу неподалёку от рыночной площади?

Этот вопрос уже сам по себе чуть не вызвал бунт. Оказалось, у каждого из иудеев есть кузен или родич, который держит гостиницу. Каждый превозносил заведение своей родни и хаял все остальные. Их гортанный рык становился громче с каждой минутой. Они уже начали размахивать кулаками и потрясать оружием.

Один из иудеев сказал:
— В гостинице моего шурина уже живёт один иониец.

— Как имя твоего шурина? Как мне найти его гостиницу? — спросил Соклей. Возможность поговорить на родном языке с кем-то новым казалась слишком хорошей, чтобы её упускать.

— Итран, сын Акбора, — ответил охранник. — Его гостиница на улице Ткачей, недалеко от улицы Медников.

— Благодарю, — сказал Соклей и дал иудею обол.

Один из эллинов заявил:
— Ты дал ему слишком много. Монеты здешних правителей — крошечные кусочки серебра, такие мелкие, что их дают десять или даже двенадцать за одну драхму. Они их чаще всего даже не считают, а просто взвешивают. Вот такой одной и хватило бы.

— Я не стану расстраиваться из-за обола, — пожал плечами Соклей. У него имелись те крошечные серебряные монетки, но он не знал, не сочтёт ли иудейский стражник столь малый дар оскорблением. — Идём, — махнул он своим морякам, и пнул своего мула, чтобы тот пошевеливался.
Они вошли в Иерусалим.

С одной стороны, это место куда больше походило на полис, чем Сидон. В отличие от финикийцев, иудеи не строили своих домов такими высокими, что те, казалось, царапают небеса. Их жильё и лавки, и другие строения имели только два этажа, как у эллинов. Однако, с другой стороны, Иерусалим разительно отличался от эллинских городов. Сам Соклей этого не заметил, это сделал Аристид. Когда родосцы прошли, как думал Соклей, примерно половину пути до гостиницы Итрана, остроглазый моряк сказал:
— А где же статуи?

— Боги! — изумлённо воскликнул Соклей. — Ты прав, Аристид. Я нигде не увидел ни единого герма, ни даже резной маски.

Даже самые незначительные, самые бедные полисы имели перед домами гермы — столбы со скульптурами Гермеса, на удачу. Это могли быть и образы прочих богов, и персонажи легенд или мифов, а в наши дни — и выдающиеся горожане. Точно так было и в Сидоне. Статуи в другом стиле, в память иных богов и других легенд, но всё-таки, они были. А вот в Иудее...

Подумав, Соклей сказал:
— Мне кажется, мы не видели ни единой статуи с тех пор, как вошли в эти земли. Может кто из вас, парни, заметил хотя бы одну?

После краткого размышления все три моряка покачали головами. Москхион заметил:
— Удивляюсь я, почему. Как по мне, это очень странно. Правда, как по мне, в этой грязной земле всё очень странно.

Москхион удивлялся, но не давал своему любопытству вырваться на свободу. А Соклей своему дал волю. Когда на улице к ним приблизился пухлый иудей зажиточного вида, он обратился к нему на арамейском:
— Прости меня, господин, но не может ли твой скромный раб задать вопрос, не вызывая обиды?

— Ты чужак. Твоё присутствие здесь оскорбительно. Я не желаю с тобой говорить, — ответил ему иудей и поспешил прочь.

— Тогда пусть тебя вороны заберут, приятель, — пробормотал Соклей, и они с моряками поспешили к гостинице. Через пару кварталов он спросил у другого прохожего, может ли он спросить.

Этот тип тоже смотрел на Соклея так, словно в Иерусалиме ему не рады, но ответил:
— Спрашивай. Если мне не понравится твой вопрос, я тебе не отвечу.

— Вполне приемлемо, господин, — ответил Соклей. Пытаясь объяснить, что хотел узнать, он обнаружил, что не знает, как по-арамейски "статуя". Поэтому пришлось прибегнуть к описанию.

Спустя некоторое время иудей произнёс:
— А, ты имеешь в виду каменных изображения.

— Благодарю, — ответил Соклей. — Почему в Иерусалиме нет каменных изображений? И во всей Иудее?

— Потому, что наш бог повелел нам не делать их, вот почему, — сказал иудей.

Я мог бы и догадаться, — подумал Соклей. Но он спросил ещё не обо всём, что хотел узнать. И потому задал ещё вопрос: — А почему ваш бог приказал вам не делать каменные изображения? И повторюсь, господин — я не хочу нанести оскорбления.

— Наш бог создал человечество по своему образу, — сказал иудей. Соклей склонил голову, потом вспомнил и закивал. Эллины тоже в это верят. Иудей продолжал: — Нам запрещено делать каменные изображения нашего бога, ну а как же мы можем изображать в них себя, если мы созданы по его образу?

Рассуждения иудея были столь же логичны, как и у любого философа-эллина, однако, исходное допущение показалось Соклею абсурдным. Несмотря на это, родосец поблагодарил. Иудей кивнул и продолжил свой путь. Соклей почесал в затылке. Этот иудей показал ему изъян в логике, о котором он и не думал — если исходное допущение ошибочно, то и всё, выстроенное на нём, может оказаться никчёмным.

Хорошо, что мы, эллины, не используем такие нелепые допущения. Не то могли бы наделать ошибок в рассуждениях и даже не замечать этого, — размышлял Соклей. Ещё полквартала он проехал довольный собой от того, что нашел пробел в логике варваров. Потом, внезапно, счастья поубавилось. Возможно, некоторые наши постулаты ошибочны. Откуда нам знать? И, может быть, наша логика не лучше иудейской.

Некоторое время он размышлял об этом и не находил удовлетворительного ответа. Размышлял бы и дальше, если бы Телеф не спросил:
— Далеко ещё до этой жалкой гостиницы? Я иду уже, кажется, целую вечность, моим ногам нужен хоть небольшой отдых.

— Сейчас спрошу, — со вздохом сказал Соклей.

Такие практические вопросы он даже в Греции не любил задавать незнакомцам. Исторические или философские обсуждения — другое дело, там его любознательность преобладала над всем остальным. Но вот нечто такое обыденное, как направление... Без этого Соклей предпочёл бы обойтись.

Однако, здесь точно, не получится. Сделав глубокий вдох, он окликнул ещё одного иудея.
— Я глубоко извиняюсь, мой господин, но не мог бы ты направить своего слугу к гостинице Итрана, сына Акбора?

Иудей указал. Затем последовал поток слов, такой быстрый, что Соклей не мог разобрать.

— Помедленнее! Помедленнее! — воскликнул он.

Ещё жесты. Опять тот же быстрый горловой арамейский. Соклей воздел руки в воздух. Этот жест дошёл до иудея лучше всяких слов. В третий раз он заговорил действительно медленнее, так что Соклей смог понять большую часть.

— Четыре квартала прямо, два направо, потом ещё один прямо? Верно? — переспросил Соклей.

— Да, конечно. Что по-твоему я сказал? — спросил иудей.

— Честно говоря, я был не уверен, — признался Соклей. Он дал незнакомцу одну из крошечных местных серебряных монет. Тот положил её в рот, как мог бы сделать и эллин. Монетка такая маленькая, что Соклей подумал — он может её проглотить, и сам того не заметит.

Гостиница Итрана оказалась шумной, большой и ветхой. Когда в неё вошли Соклей и его моряки, хозяин как раз замазывал трещину в грязной кирпичной стене чем-то, что походило на смесь глины и коровьего навоза и точно так же воняло. Трактирщик вытер руку о своё одеяние, но всё-таки передумал пожимать Соклею руку. Вместо этого, он поклонился и произнёс:
— Чем я могу служить тебе, мой господин?

— Комнату мне. Комнату моим людям, — ответил Соклей. — И стойла животным.

Итран опять закивал.
— Конечно, всё будет, как пожелаешь.
Высокий, тощий и смуглый, на несколько лет старше Соклея, он был по-своему красив. Шрам, пересекающий щёку, исчезал в кустистой чёрной бороде.

Соклей щёлкнул пальцами, вспомнив кое-что.
— А правда ли, господин, что здесь есть ещё иониец?
Когда трактирщик кивнул, Соклей перешёл на греческий и спросил:
— Значит, ты говоришь на языке эллинов?

— Немного, — ответил хозяин на том же наречии. — Служил солдатом у Антигона, до ранения, — он коснулся лица, поясняя, что имеет в виду. — Учиться греческому у солдат.
Даже если бы он не сказал этого, акцент его выдал. Самый странный, какой родосец когда-либо слышал — наполовину гортанный арамейский, наполовину тягучий македонский. Если бы прежде ему не случалось слышать, как чужестранцы коверкают греческий всеми возможными способами, он бы и не разобрал.

— Сколько возьмёшь за жильё? — спросил он.

Когда Итран сказал, сколько, Соклей решил, что ослышался. Иудей ответил на арамейском. Соклей опять перешёл на греческий, но ответ не изменился. Изо всех сил постаравшись не выдавать изумления, он немного поторговался — ради приличия, но остался бы доволен и первоначальной ценой. На Родосе или в Сидоне пришлось бы заплатить втрое.

Добравшись до своих комнат, Соклей поделился радостью с товарищами. Он даже почти ликовал. Однако, Телеф расставил всё по местам.
— Конечно, комнаты тут дешёвые, — заявил он, — в Сидон или на Родос люди хотят попасть. А кто в здравом рассудке захочет ехать в этот паршивый город?

Соклей припомнил всё, что видел по пути через узкие, кривые и зловонные улочки Иерусалима и тяжело вздохнул.
— С такой стороны я об этом не думал, — признал он. — Но забери меня вороны, если скажу тебе, что это не так.

***
Македонский солдат стоял на социальной лестнице слишком низко, чтобы обращать внимание на то, что он сам потащит свою амфору масла и ликийский окорок с «Афродиты» в Сидон. Как только солдат сошёл с корабля, Менедем утратил к нему интерес. Вместо этого он сосредоточился на сверкающем серебре, наполнявшем ладони — сидонские монеты вперемешку с деньгами со всей Эллады.

— Собака египетская, я и в самом деле готов поверить, что эта крыса Андроник сделал нам одолжение, не купив всю партию масла, — произнёс он. — Солдаты и так приходят и уносят его по амфоре за раз.

— И платят за амфору гораздо больше, чем ты получил бы, — сказал Диоклей.

— Это верно, — согласился Менедем. — нам не придётся выгружать всё это масло, чтобы вернуться на Родос с приличной прибылью, — он рассмеялся. — И поверь мне, полмесяца назад я бы так не сказал.

Он бы и не смеялся полмесяца назад. Менедем был уверен, что не продаст ни единой амфоры масла Дамонакса. Но продал уже гораздо больше, чем мог надеяться после того, как казначей Антигона дал ему от ворот поворот.

По причалу к акатосу направлялся какой-то финикиец. В ушах у него висели кольца из золота, на пальце сверкал массивный золотой перстень.
— Радуйтесь! Это корабль с острова? — спросил он на беглом греческом, но с акцентом

— Это так, о наилучший, — ответил Менедем. — Чем я могу быть тебе сегодня полезен?

— Это ты продаёшь масло, хорошее оливковое масло? — спросил финикиец.

Менедем склонил голову.
— Да, я. И, если ты не осудишь моё любопытство, откуда тебе это известно?

Финикиец натянуто улыбнулся.
— Вы, эллины, можете делать множество прекрасных вещей. Вы восхищаете весь мир. Вы победили Персию, которая не одно поколение была великим царством. Вы покорили могущественнейший город Тир, который казался вечным. Но я скажу вот что, и это сущая правда — есть одно, чего вы, эллины, не умеете. Как ни старайтесь, не умеете вы держать рот на замке.

Возможно, он прав. На самом деле, насколько мог судить Менедем, он совершенно прав. Родосец не видел смысла с ним спорить.
— Желаешь подняться на борт и попробовать масло, о...? — он сделал паузу.

Финикиец кивнул и представился:
— Твоего слугу звать Зимрида, сын Лули. А ты — Менедем, сын Филодема, верно? — он поднялся по сходням, постукивая посохом при каждом шаге.

— Да, я Менедем, — подтвердил Менедем, гадая, что ещё знает этот Зимрида о нём и о его торговле. Судя по разговору и хитрому блеску чёрных-пречёрных глаз, финикиец вполне мог знать, сколько серебра на борту "Афродиты", лучше самого Менедема. Стараясь скрыть тревогу, Менедем вынул затычку из уже открытой амфоры с маслом, отлил немного, обмакнул в масло кусочек ячменного хлеба и предложил Зимриде.

— Благодарю тебя, мой господин, — финикиец пробормотал что-то себе под нос на родном языке, потом откусил.

— Что ты сказал? — спросил Менедем.

— А... молитва, которую мы произносим перед вкушением хлеба, — сказал Зимрида, продолжая жевать. — На твоём языке это звучало бы примерно так: "Благословенны будьте вы, боги, создавшие этот мир, создавшие хлеб, который появляется из земли". На моём языке, как ты понимаешь, это звучит в рифму.

— Понимаю. Спасибо. А как тебе масло?

— Не стану тебя обманывать, — сказал Зимрида, чем немедленно заставил Менедема насторожиться. — Это хорошее оливковое масло. На самом деле, даже очень хорошее, — и, словно желая подчеркнуть сказанное, он снова обмакнул в масло ячменный хлеб и откусил кусочек. — Но той цены, которую ты берёшь, это масло не стоит.

— Да неужели? — холодно сказал Менедем. — Поскольку мне эту цену дают, то я должен сказать, что ты ошибаешься.

Зимирда только отмахнулся.
— Ты получаешь такую цену за одну амфору тут, за две там. Сколько масла останется у тебя, когда ты покинешь Сидон? Немало, разве не так?

— Тогда продам остальное ещё где-нибудь, — сказал Менедем, по-прежнему пытаясь выглядеть беззаботным. Наверняка Зимрида способен пронюхать и про последний, полузабытый обол, спрятанный за щекой моряка.

— Продашь? — спросил финикиец. — Возможно. А может и нет. Такие вещи — в руках богов. Да ты и сам знаешь.

— Чего ради я должен продавать тебе за меньшую цену? — опять спросил Менедем.

— Ради того, чтобы избавиться от всего груза, — ответил Зимирда. — Андронику ты продал бы куда дешевле семнадцати с половиной шекелей, которые получаешь... Прости, по гречески я должен был сказать "сиклей", да? Скажу ещё раз — Андронику ты продал бы дешевле, и значит, если я куплю большую часть того, что у тебя есть, ты должен и мне сбросить цену. Это логично.

— Но я так и не заключил сделку с Андроником, — напомнил Менедем.

— Знаю я этого эллина, — сказал Зимрида. — Знаю, что вы, эллины, называете нас, финикийцев, жадинами и хапугами и считаете, что нас в этом мире не волнует ничего, кроме серебра. Скажу я тебе, родосец, что этот казначей Андроник — ничтожнейший человек, какого мне доводилось встречать за всю жизнь. Финикиец, перс или эллин — это неважно. Если бы он мог спасти жизнь своего отца лекарством ценою в драхму, и то попытался бы сбросить цену до трёх оболов, и горе старику, если это не выгорит.

Менедем засмеялся. Однако, это отлично описывало сущность Андроника.
— Но откуда мне знать, что ты предложишь лучше? — спросил он.

— Ты можешь попробовать это выяснить, — съязвил финикиец, — а не говорить сразу "о, нет, ни за что тебе не продам, поскольку и так зарабатываю чересчур много денег".

— Ну, ладно, — склонил голову Менедем. — Во имя богов, я согласен. Если ты покупаешь оптом — сколько даёшь за амфору?

— Четырнадцать сиклей, — сказал Зимрида.

— Двадцать... восемь драхм за амфору, — пересчитал Менедем в привычные деньги. Зимрида кивнул. Менедем и этот жест перевёл в эллинский эквивалент. Он сказал: — По-твоему, купить по двадцать восемь и продавать по тридцать пять — достаточно выгодно, когда знаешь, что можешь и не продать всё?

Взгляд финикийца был мрачным, отстранённым и совершенно непроницаемым.
— Мой господин, согласись — если бы я думал так, я не сделал бы этого предложения. Я же не спрашиваю, что ты станешь делать с моим серебром после того, как получишь. Не спрашивай и ты у меня, что я сделаю с этим маслом.

— Всё по такой цене я тебе не продам, — сказал Менедем. — Придержу пятьдесят амфор, поскольку думаю, что смогу продать их за свою цену. А вот остальное... не могу отрицать, двадцать восемь драхм — это справедливая цена.

"Я избавлюсь от этого несчастного дамонаксова масла. Боги, в самом деле избавлюсь, — подумал он, стараясь спрятать растущую радость. — И у меня появится достаточно серебра чтобы купить товары, дешёвые здесь, но дорогие дома, на Родосе."

— Значит, договорились? — спросил Зимрида.

— Договорились, — Менедем подал руку, и Зимрида её пожал. Рукопожатие твёрдое и уверенное. — Двадцать восемь драхм или четырнадцать сиклей за амфору, — продолжил Менедем, не отпуская руки финикийца, чтобы не оставалось никаких недоразумений.

— Двадцать восемь драхм или четырнадцать сиклей, — подтвердил тот. — Ты сказал, что оставишь себе пятьдесят амфор. Я не возражаю. И уже около сотни ты продал, — он, действительно хорошо знал, как идут дела Менедема. И родосец даже не стал пробовать отрицать, какой смысл? Зимрида продолжил: — Значит, ты продашь мне... примерно двести пятьдесят амфор?

— Да, приблизительно. Желаешь прямо сейчас узнать точный счёт, о, наилучший, или сочтёмся завтра? — спросил Менедем. Сам он подозревал, что до завтра у финикийца будет этот точный подсчёт, даст Менедем его, или нет.

— Завтра вполне устроит, — ответил Зимрида. — Рад, что мы с тобой заключили эту сделку, родосец. Обоим нам это выгодно. Ты будешь здесь на рассвете?

— Если и позже, то ненамного, — ответил Менедем. — У меня в гостинице комната — он изобразил, как чешется от укусов клопов.

Зимрида улыбнулся.
— Да, знаю место, где ты остановился, — сказал он, чем Менедема уже нисколько не удивил. — Скажи, а Эмастарт пытается затащить тебя в свою постель?

Услышав это, Менедем усомнился, есть ли во всём Сидоне хоть что-то, о чём неизвестно Зимриде. — Ну, собственно, да, — признал он. — Только кто же мог тебе об этом сказать?

— Никто. Я не знал, наверняка — нет, — объяснил Зимрида. — Но я и не удивлён. Ты не первый, полагаю, и не последний, — и он стал спускаться по сходням, постукивая своей палкой на каждом шагу.

— А почему муж не осчастливит её? — спросил Менедем. — Тогда ей не пришлось бы изображать шлюху.
Неужто я это сказал? — удивился он. — Как много жён я сам соблазнил при живых мужьях? Ему и не сосчитать. Возможно, Соклей и мог бы назвать точную цифру, Менедем не удивился бы, узнав, что кузен ведёт счёт. Но разница тут простая — Менедем жену трактирщика не хотел. Он и припомнить не мог, когда в последний раз к нему приставала женщина, которая его интересовала меньше.

— Почему? — удивился Зимрида. — Ты разве её не видел? Вот тебе и ответ. А я скажу тебе ещё кое-что, мой господин. Через две двери от гостиницы живёт горшечник с приветливой и хорошенькой юной женой. Она даже приветливей, чем он думает.

— В самом деле? — спросил Менедем. Зимрида, сын Лули, кивнул. По мнению Менедема, чтобы женщина сочла Седека-ясона привлекательным, она должна быть приветлива до безумия, однако у женщин особенный вкус.

— Хорошего дня, — попрощался Зимрида. — Я завтра приду сюда с серебром, рабами и ослами, заберу масло, — и он удалился по пирсу.

— Неплохо, шкипер, — сказал Диоклей, когда сидонец уже не мог их услышать. — Совсем не плохо, по-правде сказать.

— Да, — согласился Менедем. — Куда лучше, чем я надеялся. Мы и в самом деле избавляемся от дамонаксова масла. Я так рад, сильнее чем Сизиф, если бы тому не пришлось больше катить в гору свой камень.

— Понимаю, — сказал келевст. — Теперь остаётся одна проблема — заплатит ли он нам как обещал?

— Ты же видел всё то золото, что он носит, — возразил Менедем. — Я уверен, он может себе это позволить. И он не пускал пыль в глаза, не старался нас впечатлить, как сделал бы жулик. Одежда на нём из прекрасной шерсти, и заметно поношенная. Не просто взята взаймы, чтобы показаться богаче, чем есть.

— О, нет. Я не это имел в виду. Я уверен, ты прав, заплатить он может. Но не попытается ли нас как-то надуть? С этими варварами никогда нельзя знать наверняка... да и с эллинами, если уж на то пошло.

— Хотел бы я сказать, что ты ошибаешься, — ответил ему Менедем. — Что ж, посмотрим.

Диоклей указал куда-то в начало пирса.
— Гляди-ка, что это за тип идёт к нам, и чего ему от нас надо? Надеюсь, не наших денег?

— Готов поспорить, он чем-то торгует, какой-то едой. Взгляни на здоровую плоскую корзину, что он несёт. Дома, в Элладе, я постоянно видел разносчиков с такими корзинами, — сказал Менедем. — Внутри может быть жареная рыба, или певчие птички, или, скорее всего, фрукты. На что поспорим, что там у него изюм или фиги, или ещё что-то вроде?

Прежде, чем они это выяснили, пришлось подождать. Разносчик останавливался возле каждого корабля на пристани. Название своего товара торговец выкрикивал на арамейском, и Менедем не мог его разобрать. Увидев на борту акатоса эллинов, этот тип перешёл на греческий:
— Финики! Свежие финики!

— Финики? — спросил Менедем, и финикиец кивнул. — Свежие финики? — разносчик опять кивнул и протянул им корзину.

— Так-так, — сказал Диоклей. Ну разве это не интересно?

— Действительно, — согласился Менедем. — Соклей был бы просто в восторге. Я сомневаюсь, что он хоть раз видел финик.
На Родосе росло мало финиковых пальм. Менедем видел их на Кикладах, слышал, что они встречаются и на Крите. Но нигде в Элладе финиковые пальмы не плодоносили — климат там недостаточно тёплый для созревания. Все финики, попадавшие к эллинам из Финикии или Египта, были высушены на солнце, как изюм или фиги.

— Желаешь? — поинтересовался разносчик.

— Да, желаю, — ответил Менедем и обратился к Диоклею: — Мы не сможем довезти их до Родоса, но хоть будет о чем поговорить.

— По мне — так звучит неплохо, — сказал келевст. — Я всегда рад чему-нибудь новому.

Они купили по горсти фиников за обол. Сладкий вкус привел Менедема в восторг. Он довольно часто ел сушеные финики. Они стоят дороже фиг, но Сикона это не останавливает. Не останавливало. Теперь, когда Бавкида грызет его за каждый обол, — нет, за каждый халк — кто знает, смеет ли повар покупать их.

Менедем вздохнул. После отплытия с Родоса он был слишком занят, чтобы думать о второй жене отца. Потому он так радовался, когда кончилась зима, и установилась хорошая погода. Мысли о Бавкиде могли довести только до беды.

Пытаясь выбросить ее из головы, он спросил разносчика:
— А ты и сушёные финики продаёшь?

Этот финикиец почти не понимал греческий. Менедему пришлось несколько раз повторять, указывая на солнце, прежде, чем торговец понял, о чём шла речь. Когда понял — опять закивал:
— Продаю иногда, — однако, выражение лица у него стало презрительным. — Сушёные финики — это для слуг, для рабов. А вот свежие финики — правильная еда, хорошая.

— Правильно ли я понял его слова? — спросил Диоклей, когда разносчик перешёл к следующему причалу. — Выходит, мы в Элладе едим то, что здесь рабы? Мне нравятся сушеные финики. Слаще них разве только мёд. Но теперь не знаю, захочу ли ещё их есть.

— Ничего не поделаешь, — сказал Менедем. — Как я и говорил, свежие финики не перенесут дороги в Элладу, как и свежий виноград.

— Возможно и не перенесут, — согласился келевст. — Но меня все равно раздражает, что финикийцы шлют нам свои отбросы, а лучшее оставляют себе. Даже этот жалкий разносчик с дешёвой корзинкой, и тот продаёт нечто, чего никто в Элладе не может иметь. Это несправедливо.

— Может и несправедливо, но что тут поделаешь, — заметил Менедем. — Свежесть есть свежесть, что с фигами, что с юными мальчиками, и не сохранить ни тех, ни других. Мальчики покрываются щетиной, а фиги покрываются плесенью, никому этого не изменить.

— Что-то должно быть, — настаивал Диоклей.

Менедем рассмеялся. Они часто спорили так с Соклеем. Разница только в том, что Соклей хорошо знал логику и умел направлять обсуждение в нужное русло. Диоклей этого не умел, как и сам Менедем. Когда он выяснял что-то с кузеном, это было не важно. Теперь всё было иначе, и он ощутил потерю.

Он подумал о том, как там сейчас Соклей среди варваров, которые не только не понимают логики, но возможно ни разу о ней и не слышали.
— Бедняга, — пробормотал Менедем. Если что-то и могло свести Соклея с ума, так это люди, не умеющие ясно мыслить.

***

Соклей сидел в гостинице у Итрана и пил вино, закусывая свежими финиками и жареным нутом, обжаренном в масле с тмином. Вино было не слишком хорошее, зато крепкое, а финикийцы, как и иудеи, его не разбавляли. Соклей пил только вторую чашу, но голова уже начинала кружиться.

Аристид с Мосrхионом, взяв часть своей платы, отправились в бордель. Черёд Телефа настанет, когда хоть один из них вернётся. Похоже, моряки с "Афродиты" считали, что Менедем их прибьёт, если они хоть на минуту оставят Соклея одного. Он пытался убеждать их, что это нелепо. Они не обращали внимания на его изящную логику.

Жена Итрана, статная женщина по имени Зильфа, подошла к Соклею и Телефу с кувшином.
— Ещё вина, господа? — спросила она по-арамейски. На греческом Зильфа не говорила.

— Да, спасибо, — ответил Соклей на том же наречии. Когда она налила ему полную чашу, Телеф тоже подал свою и получил обратно наполненной. Его, в отличие от Соклея, мысль о постоянном употреблении неразбавленного вина нисколько не беспокоила.

Телеф проводил Зильфу взглядом.
— Вот шлюха — прийти сюда, болтать с нами и даже не потрудиться прикрыть лицо.

Соклей покачал головой.
— Это наш обычай, не их. Ей незачем ему следовать. По-моему, она вполне достойная женщина.

— Более чем, — согласился Телеф. — Клянусь, в постели она та ещё штучка. Итрану повезло. Я бы лёг с ней охотнее, чем с какой-нибудь шлюхой, которая словно дохлая.

— Будь любезен, придержи свои грязные измышления, — сказал Соклей. — Разве ты не заметил, что она обращает внимание только на мужа? Из-за тебя нас вышвырнут из гостиницы, а то и чего похуже, если ты станешь обходиться с ней как с доступной женщиной, коей она не является.

— Ничего у меня с ней не было. Я ей ничего не сделал. И не собираюсь, — возмутился Телеф. Но выпил он много, и потому не мог не высказать своё мнение: — А я не единственный, кто постоянно на неё косится, это все знают, — он бросил многозначительный взгляд на Соклея.

— Я? Ты говоришь обо мне? А ну прекрати, мерзавец! — Соклей завопил так громко, что Зильфа, обычно не обращавшая внимания на разговоры на греческом, с удивлением оглянулась.

Соклей изобразил для неё улыбку. Она нахмурилась. Но поскольку ни он, ни Телеф не вытаскивали ножей и не замахивались стульями, она успокоилась и ушла заниматься своими делами.

— Ха! — в голосе Телефа слышалось отвратительное ехидство. — Я послал стрелу прямо в цель. Менедем на твоем месте уже знал бы, что у неё под платьем. Раз она показывает лицо, легко покажет и всё остальное, стоит лишь захотеть.

— Да заткнёшься ты наконец? — Соклею хотелось крикнуть, но он понизил голос до сердитого шёпота, чтобы опять не привлечь внимание Зильфы. — Повторяю, ходить с непокрытым лицом здесь — совсем не то, что в Элладе. Кроме того, что доведёт меня до смерти быстрее, чем попытка соблазнить жену трактирщика?

— Менедема всё это не волновало бы, — ответил Телеф. — Он бы думал только о том, как получить своё. — Он был, без сомнения, прав. И говорил с восхищением. Но то, о чём Телеф говорил с похвалой, для Соклея заслуживало порицания. Моряк добавил: — Проблема может возникнуть только если ты ей не нравишься. Если нравишься — тогда тебе повезло.

— Это говорит лишь о том, сколько, а вернее, как мало ты знаешь, — сказал Соклей. Женщины, которых Менедем соблазнял, не жаловались и не выдавали его своим мужьям. Обычно он сам выдавал себя, безумно рискуя, чтобы получить желаемое. Ему повезло, что ушёл целым из Галикарнаса и из Тарента.

— Сдаюсь, — ответил Телеф. — Но скажи мне, что выгонишь её из своей постели, если она там окажется. Ну давай, попробуй, скажи.

— Этого не случится, так что и говорить не о чем. Гипотетические вопросы иногда полезны, но этот к ним не относится.

Как он и надеялся, умное слово заставило Телефа задуматься. Прежде, чем моряк снова завёлся, в гостиницу вошёл удовлетворённо ухмыляющийся Аристид. Телеф заглотнул остаток вина и поспешил прочь. Аристид опустился на освободившийся стул.
— Радуйся, — сказал он Соклею.

— Радуйся, — ответил тот. Когда Телеф возвратится, он станет шаг за шагом описывать то, что делал. Аристид не страдал таким пороком и удовлетворился тем, что сел и принялся присматривать за Соклеем. Чтобы не поощрять его делать что-то ещё, Соклей полуобернулся от него, потягивая вино.

Это значило, что его взор переметнулся к Зильфе. Интересно, какая она в постели, — подумал он. Ему не впервые приходил в голову этот вопрос. И на Телефа он не в последнюю очередь обозлился за наблюдательность. Если этот моряк заметил любопытство Соклея (это слово казалось ему безопаснее, чем "желание"), тогда значит и Зильфа заметила? Или, что ещё хуже, Итран?

Он наверняка знает, что жена у него приветливая и симпатичная, — думал родосец, — и, поскольку они не укрывают своих женщин от мира, как мы, должен понимать, что ее могут желать и другие мужчины. Моё восхищение ею не должно его раздражать — до тех пор, пока я только любуюсь, и ничего более.

Соклей опустил голову. Да, эта логика не лишена смысла. Проблема только в одном — когда речь заходит об отношениях мужчин и женщин, логика первой отправляется коту под хвост. Если Итран застанет его глазеющим на Зильфу, этот иудей может взревновать не хуже эллина, поймавшего мужчину, глазеющего на его жену.

И снова Соклей ощутил, что еще сильнее хочет узнать, насколько Зильфа склонна к супружеской измене. Может, все от того, что у него давно не было женщины, и визит в бордель поможет исцелиться. А может и нет. Он начал понимать, чем привлекает эта игра Менедема. Одна женщина, желающая тебя, стоит нескольких, ложащихся под мужчину лишь потому, что у них нет выбора.

Его брат всегда настаивал, что это правда, и Соклей насмехался над ним. Но сейчас он понял, что Менедем хотя бы отчасти знал, о чем говорит. И мало какое из открытий встревожило его сильнее.

Его глаза снова обратились к Зильфе, и рассерженный Соклей заставил себя отвернуться. Знает ли она, о чем он думает? Если да, что она думает? "О, боже, еще один постоялец собирается выставить себя дураком?" Или "Он хочет меня. Хочу ли я его?"

Как узнать? Соклей нахмурился и сжал кулаки. Без сомнения, он уже готов пойти по пути Менедема.
— Нет, — пробормотал он.

— Что "нет"? — переспросил Аристид.

— А, ничего. Не обращай внимания, — поспешно ответил Соклей и глотнул вина. Его уши горели. Как узнать, не рискуя при этом головой? Такой вариант вопроса нравился ему куда больше. Он не станет искушать судьбу, как Менедем.

Соклей почувствовал себя лучше, но ненадолго. Не будь он обучен избавляться от собственных заблуждений, возможно, удовлетворение продлилось бы дольше. А так ему пришлось задуматься о том, как вообще узнать, что он хочет. Мужчина, желающий женщину, редко мыслит здраво.

— Не в обиду, но может тебе пойти и взять женщину? — предложил Аристид. — Девочки в борделе за углом довольно приветливы, ну или делают вид.

Если бы он не добавил последнюю фразу, может, Соклей бы и согласился. А так он лишь напомнил о разнице между купленным и отданным добровольно.
— В другой раз.

— Они тут странные, знаешь? — продолжил Аристид. — Наши женщины палят волосы между ног или сбривают, как ты бреешь лицо.

Соклей дернул себя за бороду и возразил:
— Я не брею лицо.

— Ну, как ты брил бы, если бы захотел, — смутился моряк. — А здешние шлюхи не бреют свои заросли и не палят, просто позволяют им расти. На мой вкус это выглядит забавно.

— Думаю, да, — согласился Соклей. Некоторые мужчины сочли бы отличие возбуждающим, другие - отвратительным. Кажется, Аристид был близок к этому чувству. Сначала Соклей посчитал, что для него это не имело бы значения. Потом он представил Зильфу с треугольником волос между ног. Мысль возбудила его сильнее, чем он ожидал, но потому ли, что он представил волосатые потайные места, или потайные места Зильфы, понять он не мог.

— Приветствую тебя, господин, поприветствовала Зильфа, другого постояльца, вошедшего в гостиницу.

— Радуйся, — ответил тот по-гречески. Человек ненадолго задержался в дверях, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку. Увидев Соклея и Аристида он замахал: — Радуйтесь, родосцы, — и направился к их столу.

— Радуйся, Гекатей, — ответил Соклей. — Всегда приятно поговорить с эллином.

Аристид, похоже, не разделял его мнения. Моряк поднялся на ноги:
— Увидимся позже, молодой господин. Уверен, ты будешь здесь, когда я вернусь.
Он ушел до того, как Гекатей успел вспорхнуть на стул.

"Вспорхнуть" — подходящее слово, подумалось Соклею. Гекатей из Абдеры, полиса на южном побережье Фракии, походил на птицу: тощий, остролицый, шустрый.
— Как дела? — спросил он Соклея на ионическом греческом с сильной примесью аттического. Дорический акцент Соклея отличался тем же, и потому эти двое понимали друг друга лучше, чем их менее образованные и повидавшие мир соотечественники.

— Спасибо, хорошо.

— Чего желаешь, господин? — спросила Гекатея подошедшая Зильфа.

— Вино. Хлеб. Масло, — ответил он на очень плохом арамейском.

— И мне хлеба и масла, — сказал Соклей.

Когда Зильфа ушла, Гекатей вернулся к греческому.
— Завидую тебе, ты действительно говоришь на их языке. Я не думал, что он мне понадобится, когда начал путешествие по Иудее, но тут так мало эллинов, что пришлось начать учить эту ‘арабарщину. — Изредка, но только изредка, он глотал согласные на ионийский манер.

— Я говорю не так хорошо, как хотел бы.

— Мои исследования продвигались бы легче, если бы я мог издавать это забавное хрюканье, но, похоже, я справляюсь и без этого.

Зильфа вернулась с едой и вином. Обмакнув темный хлеб в оливковое масло, Соклей произнес:
— Кстати о зависти, о наилучший. Ты не представляешь, как я завидую тебе. Я по пути должен продавать и покупать. Я не могу путешествовать только из любви к мудрости.

Соклей завидовал и богатству, позволявшему Гекатею из Абдеры поступать именно так, но умолчал об этом, посколько считал первое более важным.

Гекатей пожал плечами.
— Когда я был в Александрии, то заинтересовался иудеями. Они такие необычные, — он закатил глаза. — И тогда я решил приехать сюда и узнать все сам.

— Тебе повезло, что люди Антигона не приняли тебя за шпиона Птолемея.

— Вовсе нет, мой дорогой друг, — тряхнул головой Гекатей. — Для меня написали письмо, где сказано, что я почитатель мудрости и путешествую лишь ради того, чтобы лучше узнать мир, в котором живу, и потому простым солдатам нельзя меня трогать.

— И оно сработало, когда ты добрался до границы? — спросил Соклей.

— Конечно, нет. Ясное дело, меня схватили, пытали и распяли, — ответил Гекатей. Соклей кашлянул и залился краской. Он и сам умел быть саркастичным, но в Гекатее из Абдеры встретил достойного соперника. Старший путешественник смягчился: — По правде говоря, офицеры Антигона были довольно услужливы. Насколько я слышал, Антигон и сам ученый человек.

— Полагаю, да, — сказал Соклей. — Я знаю, что Птолемей таков. Но вот в чем я совершенно уверен — так это в том, что не хотел бы рассердить ни одного из них.

— Не могу с тобой спорить, — согласился Гекатей. — Опять же, слабым лучше не попадать в лапы сильных. Так было со времен сотворения богами мира, если боги существуют, и так будет, пока люди остаются людьми.

— Хорошо, что ты сказал это по-гречески, и здесь не было Итрана, — заметил Соклей. — Если иудей услышит "если боги существуют", беды не оберешься. Они принимают свое невидимое божество очень, очень серьезно.

— Должен признать, ты прав. Так и есть, насколько я смог понять.

— Расскажи мне побольше, прошу тебя. Знания для меня, как еда и вода. Хотел бы я иметь возможность делать то, что делаешь ты.

"Хотел бы я не заботиться о том, как заработать себе на хлеб", вот что на самом деле он имел в виду. Вероятно, семья Гекатея в Абдере владела бескрайними землями или какими-то другими богатствами, если он мог проводить жизнь в путешествиях и исследованиях.

Улыбка Гекатея показалась Соклею снисходительной, но насмешка быстро исчезла. Что может быть приятнее, чем искренний интерес к тому, чем ты занимаешься?
— Как я говорил тебе в прошлый раз, эти иудеи пришли сюда из Египта.

— Да, я помню, — подтвердил Соклей. — Ты говорил, их заставила уйти какая-то хворь.

— Верно, — снова улыбнулся Гекатей, уже безо всякого превосходства. — Ты внимательно слушал, как я вижу.

— Конечно, о наилучший. Неужели ты сомневался?

— Честно говоря, да. Когда узнаешь, как мало люди интересуются прошлым и его влиянием на настоящее, приходишь к выводу, что подобные вопросы волнуют тебя одного. Ошибиться в этом — приятный сюрприз.

— Ты нашел меня. Пожалуйста, продолжай.

— С радостью. — Гекатей глотнул вина и собрался с мыслями. — Когда в Египте разразилась та чума, люди верили, что ее наслало какое-то божество.

— Неудивительно, — заметил Соклей. — У них не было Гиппократа, чтобы дать иное объяснение.

— Да, не было, — согласился Гекатей из Абдеры. — В то время, полагаю, примерно в период Троянской войны, Египет наполняли всевозможные чужеземцы, и...

— Прости, наимудрейший, но откуда ты это знаешь? — перебил Соклей.

— Во-первых, так говорят египетские жрецы. Во-вторых, у самих иудеев есть легенда, что они пришли в эту землю из Египта. Ты удовлетворен?

— Да, благодарю. Но историю делают источники и вопросы, которые ты им задаешь. Я хотел знать.

— Справедливо. Ты разбираешься в тонкостях, как я вижу. — Соклей едва не лопнул от гордости. Гекатей продолжил: — Все эти иноземцы, конечно же, поклонялись своим богам по собственным обычаям. Обычаи Египта были забыты. Египтяне, а точнее, как я подозреваю, но не могу подтвердить, их жрецы, боялись, что их боги не смилостивятся над ними и не прекратят чуму, пока египтяне не изгонят всех чужаков.

— И они их прогнали?

— Да, прогнали. Самые выдающиеся иноземцы собрались вместе и отправились в места вроде Эллады. Одними из их вождей были Данай и Кадм.

— Я слышал, что Кадм был финикийцем, — сказал Соклей.

— Да, и я. Возможно, он останавливался в Финикии по пути из Египта в Элладу. Но большинство изгнанников оказались в Иудее. Она недалеко от Египта, и в те времена никто здесь не жил, или так считается.

— Понятно. Но как обычаи иудеев стали такими странными?

— Я к этому и веду, о наилучший. В то время их вождем был человек выдающейся смелости и мудрости, некий Моисей. Он запретил им создавать любые изображения богов, поскольку не думал, что их бог похож на человека.

— Иудеи и сейчас придерживаются этого обычая, — сказал Соклей. — Я сам видел.

— Здесь трудно этого не заметить, — слегка надменно сказал Гекатей. — Поэтому жертвы, которые повелел приносить Моисей, отличаются от обычаев других народов. И их образ жизни тоже. После изгнания он установил для них довольно обособленный и враждебный к чужакам образ жизни.

— Не знаю, правда ли они враждебны к чужим или просто хотят, чтобы их оставили в покое, — заметил Соклей. — Они отнеслись ко мне совсем неплохо. Они просто не хотели, чтобы я рассказывал о жизни эллинов.

— Ну, если это не означает враждебность к чужакам, я уж и не знаю, что тогда, — возразил Гекатей.

Соклей наморщил лоб. Он видел изъян в логике собеседника, но решил оставить все как есть. Ведь Гекатей из Абдеры изучал иудеев гораздо тщательнее, чем он сам.
— Теперь, когда ты узнал так много, надеюсь, ты запишешь всё, чтобы другие эллины извлекли пользу из твоих изысканий, — сказал Соклей.

— Я намерен так и сделать, когда вернусь в Алесандрию. Хочу увековечить свое имя.

— Я понимаю, — вздохнул Соклей. "Ты тоже должен когда-нибудь что-то написать, — сказал он себе, — иначе кто же вспомнит тебя?" Он снова вздохнул, размышляя, найдется ли на это время.

8

— Радуйся, — сказала Эмастарт, когда Менедем утром вышел из своей спальни. — Как ты есть? — продолжила жена трактирщика на своем ломаном греческом, — Спать хорошо?

— Да, спасибо, я спал неплохо, — зевнул Менедем и почесался. В комнате точно есть насекомые. Но он не видел смысла жаловаться, в какой гостинице их нет? Да, среди них порой встречаются чистые, но это - как повезет.

Эмастарт месила тесто. Она оторвалась от работы с хитрой улыбкой.
— Ты не одинокий, спать совсем один?

— Спасибо, у меня все хорошо.
Она уже заходила с этой стороны. Ее попытки соблазнить забавляли бы, не будь они такими печальными и утомительными. "Это месть Соклея, — подумал Менедем. — Вот женщина, которую я не хочу, и никогда не захочу, и что же у нее на уме? Любовная интрижка, конечно".

И утонченными ее приемы никак не назовешь.
— Чтобы спать лучше, ты взять себе женщину. Женщина делает тебя усталыми, нет?

— Я и так устаю к концу дня, уж поверь.

— Давным-давно, я знаменитый красавица. Мужчины по всей Сидон биться за меня.

Менедем чуть не спросил, было ли это во времена Александра или его отца, Филиппа Македонского. Александр умер пятнадцать лет назад, а Филипп — почти тридцать. Будь Менедем на несколько лет моложе и жестче, он бы так и сделал. Но Эмастарт вряд ли его поняла бы, а если бы поняла, то обиделась. "От нее и так хватает проблем," — подумал родосец, и промолчал.

Когда он, как обычно, не клюнул на ее наживку, она одарила его убийственным взглядом. Яростно шлепая тестом, Эмастарт спросила:
— Правда есть что говорить про эллины?

— Понятия не имею, — невинно ответил Менедем, хотя прекрасно знал, что будет дальше. — И что же про нас говорят?

Эмастарт снова зыркнула на него. Может, надеялась, что он поможет, но он не стал, и она не постеснялась сказать то, что думала:
— Говорят, эллины скорее спать с мальчик, чем с женщина.

— Да ладно? — воскликнул Менедем, будто впервые о таком услышал. — Ну, если бы мы все время так делали, вскоре не осталось бы ни одного эллина, так ведь? — он подождал, пока она поймет, а потом одарил самой сладкой из своих улыбок. — Хорошего дня, — пожелал он и вышел из гостиницы.

Позади Эмастарт что-то сказала на арамейском. Менедем не понял ни слова, но звучало язвительно. Интересно, Соклей бы понял? Он тряхнул головой. Может, лучше не понимать.

— Жалкая старая шлюха, — проворчал он. — И чего муж ее не приструнит?
Спустя минуту, на ум пришла пара годных ответов. Возможно, Седек-яcон боится своей жены. Или же не хотел её, и ему было наплевать, что она вытворяет. "Да ну его к воронам," — думал Менедем, торопясь на "Афродиту". Он все дни предпочитал проводить не в комнате в городе, а на борту торговой галеры — может, не так комфортно, зато спокойнее.

— Радуйся, — приветствовал его Диоклей, едва Менедем подошел по причалу. Начальник гребцов оставался на борту "Афродиты". Время от времени он совершал вылазки в Сидон — за вином или в поисках дружелюбной женщины. В остальное время Диоклей довольствовался жизнью без крыши над головой и матраса для сна. Он, по-правде сказать, не изменял привычке спать сидя на гребной скамье, облокотившись на корабельную обшивку, чтобы не свалиться. Менедем представил всё это, и жена трактирщика показалась уже не такой противной.

— Радуйся и ты. Как здесь дела?

— Терпимо, капитан, терпимо, — ответил Диоклей. — Ты сегодня раньше обычного.

— Работа не ждет. — Менедем не всегда придерживался такого правила, но для этого требовалась причина куда более приятная, чем жена содержателя гостиницы. — Один грек из гарнизона Антигона рассказал мне о купце, торгующим дорогими тканями. Отнесу ему наш косский шелк, посмотрим, что можно за него взять в этой части света.

— Хорошая мысль, капитан, — согласился келевст. — Мы страшно далеко от Коса, сюда шелк попадает не каждый день и через руки четырнадцати посредников. Ты должен получить хорошую цену.

— Надеюсь, — Менедем спрятал улыбку. На родосском корабле любой мог со знанием дела поговорить о торговле.

— А этот сидонец знает греческий? – Диоклей задал еще один разумный вопрос, учитывая, что Соклей находился на пути к Энгеди.

— Тот солдат говорил, что знает. Торговец ведет дела с греками, и ему пришлось выучить.

— Хорошо, тогда желаю тебе удачи.

— Благодарю.
Менедем порылся в грузе, сожалея, что не заставил Соклея оставить ему более подробного описания. Однако, всё-таки отыскал мешки из промасленной кожи, защищавшей рулоны шёлка от морской воды. Они, конечно, оказались не очень тяжёлыми. Менедем перекинул три штуки через плечо и отправился к дому торговца тканями.

Эллины на македонской службе, как ему казалось, хорошо объяснили дорогу: улица напротив входа в храм Астарты (финикийской версии Афродиты), третий дом налево. Но где-то Менедем свернул не в ту сторону. В городе, построенном эллинами, он легко и сразу увидел бы храм — тот возвышался бы над крышами домов и лавок. Но сидонские постройки высокие. И как искать этот паршивый храм, — рассерженно думал он, — если они сами же его и упрятали?

Он попробовал поспрашивать у людей на улице, но те только непонимающе таращились на него и несли какую-то тарабарщину. Уже в который раз с тех пор, как приплыл сюда, он думал, что стоило бы провести часть зимы за изучением арамейского. Но наконец ему попалась пара солдат Антигона, как раз вынырнувших из винной лавки.

Они были, конечно, пьяными, но греческий понимали.
— Что, храм Астарты? — переспросил один. — Ты собрался к храмовым проституткам? Большинство там уродки.

— Нет, я не к проституткам, — вскинул голову Менедем и подумал "может быть, в другой раз". — Я пытаюсь отыскать дом возле храма.

— Девки уродливые, — повторил солдат. Его приятель объяснил Менедему, как найти храм, и даже не взял монетку, которую попытался ему дать родосец, что для эллина — маленькое чудо. Менедем последовал его указаниям и обнаружил, что они точны. Что, конечно, не чудо, но где-то близко.

"Третий дом налево, улица напротив входа," — бормотал Менедем, подходя к храму. Улица больше смахивала на переулок — узенькая и тесная. Босому Менедему с осторожностью пришлось выбирать дорогу. Когда он постучал в дверь третьего слева дома, изнутри загавкала собака. Похоже, немаленькая и злобная. Спустя минуту кто-то с той стороны двери произнёс что-то на арамейском.

Менедем ответил по-гречески:
— Это дом Закербаала, сына Тенеса, торговца тканями?

Внутри замолчали. Собака всё лаяла. Потом неожиданно взвизгнула и умолкла, как будто ее пнули. Из-за двери донеслось единственное, сказанное на греческом с жутким акцентом, слово: "Ждать".

Менедем подождал. После паузы, показавшейся ему слишком долгой, дверь отворилась. На него смотрел маленький крепко сложенный человечек.
— Я Закербаал. Ты кто, и чего тебе надо? — его греческий был значительно лучше, чем у его раба.

— Я Менедем, сын Филодема, с Родоса, — начал Менедем.

— А, парень с торговой галеры, — кивнул Закербаал. Мрачное лицо осветила улыбка. — Ты сейчас живешь в гостинице Седека-ясона, да? А скажи мне, его жена уже пыталась затащить тебя в свою постель?

—О, Зевс! — пробормотал Менедем, вытаращившись на торговца тканью. В следующее мгновение он сообразил, что лучше было бы помянуть здесь быстроногого Гермеса, посланца Богов и покровителя слухов. Он пришёл в себя настолько, что сумел кивнуть в знак согласия и сказать: — Да, ты прав, наилучший. Только как ты узнал?

— Купец прислушивается к тому, что говорят о купцах, господин, — отвечал финикиец. — Я размышлял, не обратишься ли ты ко мне. Или ты спросил про жену трактирщика? Так она в Сидоне известна, поверь мне. Но входи. Выпей со мной вина. Покажи свой товар. Что там у тебя?

— Косский шёлк, тончайшая ткань во всём мире, — гордо объявил Менедем.

— Я знаю и с удовольствием на неё посмотрю, — сказал Закербаал. Он реагировал вежливо и заинтересованно, но не настолько, как надеялся Менедем. Может Закербаал такой ловкий торговец? Или он ни разу не видел шёлка, не знает, что это за великолепная ткань? Менедем надеялся на последнее.

Он прошёл за финикийцем во внутренний двор, довольно голый по эллинским меркам, без сада. Собака рычала и бросалась на Менедема, но цепь её не пускала. Закербаал произнес что-то на своём гортанном наречии. Слуги принесли скамьи и увели собаку. Они поставили таз с водой, и Закербаал церемонно омыл руки. Менедем последовал примеру хозяина. Потом принесли закуски. Вино оказалось весьма приличным.
— Откуда оно? — поинересовался Менедем.

— Библ, мой господин, — пояснил Закербаал.

По обычаю финикийцев, вино подали неразбавленным. Это усиливало его букет, превосходивший всё, что до сих пор пробовал Менедем, даже вина наилучших урожаев Хиоса или Тасоса.
— Замечательно, — повторил он. Вкус вина не совсем соответствовал восхитительному цветочному аромату, но достоин того, чтобы пить, и настолько хорош, что Менедем даже подумал, не прихватить ли ему такого домой, на Родос.

Вместе с вином раб Закербаала принёс фиги, финики, изюм, и шарики из сушёного нута, поджаренные в оливковом масле с приправой из тмина. Менедем счёл их весьма вкусными, но довольно острыми. Приходилось пить больше вина, чтобы утолить жажду.

Пока гость ел и пил, Закербаал вёл любезную беседу о пустяках. Наконец, он сказал:
— Может будешь так любезен, мой господин, и покажешь мне свой прекрасный косский шёлк. Твой слуга наслышан о нём, буду рад оценить его качество.

— Буду счастлив, о благороднейший, — отвечал Менедем. Твёрдой рукой он развязал кожаный шнур на одном из мешков. И сознание у него оставалось ясным — или он так думал. Не настолько он глуп, чтобы выпить много неразбавленного вина, когда предстоит сделка. Он достал рулон наилучшего тончайшего шёлка и развернул на солнце, чтобы Закербаал мог видеть, какой он прозрачный. — Вообрази прекрасную женщину, одетую, а вернее, полуодетую в такое платье, — сказал он финикийцу.

Закербаал улыбнулся. Что бы он ни представил, ему это нравилось. Он потянулся к шёлку, но вежливо остановился прежде, чем его коснуться.
— Могу я пощупать?

— Конечно, — Менедем потянул ему великолепную ткань. — Во всём мире нет ничего подобного.

— Возможно, — только и сказал Закербаал. Его пальцы касались ткани — привычно и нежно, словно исследуя тело любимой женщины. Он поднёс шёлк к лицу, поглядел сквозь него, даже подышал. Потом опустил ткань и кивнул Менедему. — Неплохо. Очень неплохо. Однако, мой господин, я должен сказать, что видал и получше. Без обид.

— Что? Где? — возмутился Менедем. — Не бывает ткани лучше косского шёлка.
Он знал о многих уловках для снижения цены. Должно быть, это - очередная.
— Если имеешь получше, о прекраснейший, — обратился он к Закербаалу, с ноткой сарказма, которую тот мог заметить, а мог и нет, — прошу, покажи мне.

Менедем ожидал, что финикиец скажет, что ткань уже продана, или что видел её год назад в другом городе, или придумает какое-нибудь ещё объяснение. Но Закербаал снова кликнул раба и застрекотал на горловом арамейском. Раб поклонился и поспешил прочь, а Закербаал обратился опять к Менедему:
— Будь так любезен, подожди одно мгновение, мой господин. Тубалу принесёт ткань.

— Ладно, — Менедем с опаской отпил еще глоток вина. Мог ли Закербаал всерьез считать свою ткань лучше косского шелка? Менедем тряхнул головой. Навряд ли. Или варвар просто ошибается.

Тубалу отсутствовал намного дольше обещанного "мгновения". Менедем уже засомневался, вернется ли он вообще, но тот наконец появился с внушительным рулоном ткани в руках. Тубалу нес его нежно, как младенца. Менедем озадаченно повернулся к Закербаалу:
— Не хочу тебя обидеть, о наилучший, но это простой лен, и не лучшего качества.

— Да, это лен, — кивнул финикиец. — Но он лишь покрывает то, что внутри, как твои кожаные мешки для шелка. — Он так же бережно взял у Тубалу рулон и, развернув его, протянул Менедему ткань, скрывавшуюся внутри: — Вот. Убедись своими глазами, потрогай своими пальцами.

Менедем невольно выдохнул. Впервые он понял, что ощутил Соклей при виде черепа грифона. Перед его глазами тоже предстало нечто совершенно неожиданное и великолепное, никогда ранее не виденное ни одним греком.

Менедема не особенно интересовал череп — чтобы восторгаться древними костями, даже такими редкими, требовалось любить мудрость горячее, чем он. Но это... это совсем другое дело.

Он продемонстрировал Закербаалу тончайший косский шёлк. Но рядом с тканью, которую показывал финикийский торговец, тот шёлк всё равно, что грубая шерсть. Казалось, кто-то сумел натянуть на ткацкий станок нити воздуха. А нежный голубой цвет, как небо в прекрасный весенний день, ещё усиливал впечатление.

Потом Менедем осторожно коснулся ткани. И снова ахнул, но тише, чем в прошлый раз. Материя под рукой была нежной и гладкой, как кожа лучшей из гетер.

Закербаал даже не злорадствовал, просто кивнул, словно и не ждал ничего иного.
— Теперь ты видишь, мой друг.

— Я вижу. — Менедем никак не мог перестать гладить этот... шёлк? Он полагал, что это должен быть шёлк, хотя эта ткань тоньше, мягче, прозрачнее, чем изготавливали косские ткачи. Он заставил себя прекратить таращиться на неё и перевёл взгляд на Закербаала. — Я вижу, о наилучший, — на сей раз, это было буквально. — Я вижу, да, но не понимаю Я думал, что хорошо разбираюсь в тканях, но мне и не снилось что-то подобное. Откуда это?

— Я тоже хорошо разбираюсь в тканях, я так считал, — в тон ему ответил финикиец. Он с тем же восторгом, что и Менедем, смотрел на голубой шёлк. — Твоя косская ткань к нам время от времени попадает. Когда я впервые увидел эту, я думал, она почти то же самое. Потом присмотрелся и понял, что должен обладать ею, — он говорил, как эллин о прекрасной гетере.

Менедем только и мог, что склонить голову в знак согласия.
— Откуда она? — опять спросил он. — Коссцы убьют за то, чтобы сделать подобную ткань. Они, как и я, даже не представляли ничего столь прекрасного.
Ему, как торговцу, следовало бы оставаться невозмутимым и незаинтересованным. Он это знал. Однако, рядом с тем, что подобно чуду, не мог заставить себя притворяться.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/73481/407223

Переводчики: mrs_owl, nvs1408, Oigene