Готовый перевод Lethal White R. Galbraith / Смертельная белизна Р. Гэлбрейт: 3

Я боролся с этим в одиночку и в полнейшей секретности.

Генрик Ибсен "Росмерсхольм"

Пока она шла по незнакомой Дептфорд-стрит, настроение Робин на какое-то мгновение перешло к беззаботности, а затем в голове возникла мысль, когда в последний раз она чувствовала себя так же и поняла, что прошло уже больше года. Заряженная энергией и согретая полуденным солнцем, красочными витринами магазинов и общим шумом и суетой, в настоящий момент она праздновала тот факт, что ей больше никогда не нужно видеть клинику Villiers Trust.

Ее терапевт была не довольна тем, что она прекращала лечение.

- Мы рекомендуем полный курс, - сказала она.

- Я знаю, - ответила Робин, - простите, но я думаю, это принесло мне ровно столько пользы, сколько требовалось.

Улыбка терапевта отдавала прохладой.

- Когнитивно-поведенческая терапия была замечательной, - сказала Робин. - Она действительно помогла справиться с тревогой, я собираюсь продолжать ее...

Она сделала глубокий вдох, сосредоточившись на низких каблуках туфель женщины Mary Janes, затем заставила себя посмотреть ей в глаза.

- ...но не нахожу эту часть необходимой.

Снова повисло молчание. После пяти сеансов Робин привыкла к ним. В нормальном разговоре сочли бы грубым или пассивно-агрессивным оставлять такие длинные паузы и просто смотреть на другого человека, ожидая, когда тот заговорит, но в психодинамической терапии, узнала она, это считалось нормальным.

Врач Робин дал ей направление на бесплатное лечение в Национальной службе здравоохранения, но лист ожидания был настолько длинным, что она решила, с молчаливой поддержки Мэтью, заплатить за лечение. Ей было известно, что Мэтью едва воздерживался от того, чтобы не сказать, что идеальным решением было бы отказаться от работы, которая довела ее до ПТСР и которая, по его мнению, оплачивалась слишком низко, учитывая опасность, которой она подвергалась.

- Видите ли, - продолжала Робин заготовленную речь, - моя жизнь в значительной степени связана с людьми, которые думают, что знают, что для меня лучше.

- Ну, да, - произнесла терапевт таким тоном, который за стенами клиники восприняли бы, как снисходительный, - мы обсудили...

- ...и...

Робин по природе своей была примирительной и вежливой. С другой стороны, терапевт в этой темной маленькой комнате с паучьим растением в тусклом зеленом горшке и гигантскими салфетками на низком сосновом столе неоднократно убеждала ее говорить неприкрашенную правду.

- ...и честно говоря, - сказала она, - вы кажетесь одной из них.

Снова пауза.

- Так, - произнесла терапевт со смешком, - я здесь для того, чтобы помочь вам сделать собственные выводы о...

- Да, но вы делаете это постоянно... нажимая на меня, - сказала Робин. - Это насильственно. Вы оспариваете все, что я говорю.

Робин закрыла глаза, и ее захлестнула сильная волна усталости. Мышцы ныли. Всю неделю она провела, собирая мебель, раскидывая коробки с книгами и развешивая картины.

- Я выхожу отсюда, - сказала Робин, снова открывая глаза, - чувствуя себя выжатой. Я иду домой к мужу и там он ведет себя точно так же. Он наполняет комнату долгим мрачным молчанием и спорит со мной по мелочам. Потом я звоню матери и дальше больше. Единственный человек, который все время не лезет ко мне в душу - это...

Она резко остановилась, затем сказала:

- ...мой партнер по бизнесу.

- Мистер Страйк, - ласково сказала терапевт.

Между Робин и терапевтом возник спорный вопрос в том, что она отказалась обсуждать свои отношения со Страйком, кроме как подтвердить, что он не знал, насколько сильно на нее повлияло дело Шаклуэлского потрошителя. Она настояла на том, что их личные отношения безотносительны к ее нынешним проблемам. С тех пор терапевт на каждом сеансе поднимала эту тему, но Робин постоянно отказывалась втягивать себя в обсуждение.

- Да, - сказала Робин. - Он самый.

- По вашему собственному признанию вы не в полной мере рассказали ему о вашей тревожности.

- Итак, - сказала Робин, игнорируя последнюю реплику, - Я пришла сегодня только для того, чтобы сообщить вам, что ухожу. Как я уже говорила, я нашла КПТ действительно полезной и собираюсь продолжать делать упражнения.

Терапевт казалась возмущеной тем, что Робин даже не собиралась оставаться на весь час, но Робин заплатила за сеанс и поэтому считала приличным уйти, как бы давая себе добавочный час в день. Она не чувствовала вины, не торопясь домой, чтобы продолжить распаковывать вещи, купив себе Cornetto и наслаждаясь им, бродя по залитым солнцем улицам своего нового района.

Преследуя собственную жизнерадостность, как бабочка, потому что боялась, что та может улететь, она вышла на более тихую улицу, заставив себя сконцентрироваться, чтобы прочувствовать незнакомый пейзаж. После всего она была рада, что оставила позади старую квартиру в Вест-илинге с многочисленными плохими воспоминаниями. Во время суда над Шаклуэлским потрошителем стало ясно, что он следил за Робин гораздо дольше, чем она того подозревала. Полиция даже сказала ей, что они думают, что он бродил вокруг Гастингс-роуд, прячась за припаркованными автомобилями, в нескольких ярдах от ее парадной двери.

Отчаявшись переехать, им с Мэтью потребовалось одиннадцать месяцев, чтобы подыскать новое жилище. Главная проблема заключалась в том, что Мэтью был полон решимости “сделать шаг вверх по имущественной лестнице", теперь, когда у него была новая более высокооплачиваемая работа и наследство покойной матери. Родители Робин тоже выразили готовность помочь им, учитывая ужасные ассоциации со старой квартирой, но Лондон был мучительно дорогим. Три раза Мэтью останавливал свой выбор на квартирах, которые находились, по трезвой оценке, далеко за пределами их ценового диапазона. Три раза им не удалось купить то, что как могла бы сказать ему Робин, продадут на тысячи дороже, чем они смогут предложить.

- Что за абсурд! - продолжал он говорить, - она не стоит того!

- Она стоит того, что люди готовы заплатить, - сказала Робин, расстроенная тем, что бухгалтер никак не вникнет в работу рынка. Она была готова переехать куда угодно, даже в одну комнату, чтобы избежать тени убийцы, который продолжал преследовать ее во снах.

На момент возвращения к главной дороге ее внимание привлек проем в кирпичной стене, который был окружен воротными столбами, увенчанными самой странной отделкой, какую она когда-либо видела.

Сверху воротных столбов, за которыми высилась высокая квадратная башня, на резных костях восседала пара гигантских, рассыпающихся каменных черепа. Такая отделка смотрелась бы у дома, подумала Робин, подойдя поближе, чтобы обследовать пустые черные глазницы, украшая фасад пиратского особняка в каким-нибудь фантастическом фильме. Заглянув в проем, Робин увидела церковь и замшелые могилы, лежащие посреди пустынного цветущего розария.

Она доела мороженое, бродя вокруг здания Святого Николая, - странного сочетания старой школы из красного кирпича, трансплантированной в грубую каменную башню. Наконец, она присела на деревянную скамейку, которая на солнце стала до неприятного горячей, потянула болевшую спину, вдохнула приятный аромат теплых роз и вдруг, совершенно против воли, перенеслась обратно в апартаменты отеля в Йоркшире, почти на год назад, где кроваво-красный букет роз стал свидетелем того, что произошло после того, как она бросила Мэтью на танцполе.

Мэтью, его отец, тетя Сью, родители Робин и брат Стивен собрались в номере для новобрачных, куда Робин ретировалась, чтобы скрыться от ярости жениха. Она стягивала с себя свадебное платье, когда они ворвались один за другим и потребовали объяснений.

Зазвучала какофония. Стивен, первый, кто понял, что сделал Мэтью, удалив звонки Страйка, начал кричать на него. Джеффри пьяно требовал узнать, почему Страйку разрешили остаться на обед, учитывая, что он не ответил на приглашение. Мэтью кричал на всех, чтобы они не вмешивались, что это между ним и Робин, в то время как тетя Сью снова и снова повторяла: “Я никогда не видела, чтобы невеста сбегала со своего первого танца. Никогда! Я никогда не видела, чтобы невеста сбегала со своего первого танца".

Тогда до Линды наконец дошло, что сделал Мэтью, и она начала его отчитывать. Джеффри бросился на защиту своего сына, требуя узнать, почему Линда хотела, чтобы ее дочь вернулась к человеку, который позволил ей получить удар ножом. Мартин пришел совершенно пьяный, и замахнулся на Мэтью по причинам, которые никто никогда благополучно не выяснял, а Робин скрылась в ванной, где, невероятно, учитывая, что она почти не ела весь день, ее вырвало.

Пять минут спустя она была вынуждена впустить Мэтью, потому что у него из носа текла кровь, и там, среди голосов родственников, все еще кричавших друг на друга в спальне по соседству, Мэтью попросил ее, с прижатым к носу комком туалетной бумаги, поехать с ним на Мальдивы, не в медовый месяц, больше нет, но чтобы вдвоем разобраться в отношениях. "Подальше", - как он выразился, указывая на источник крика, - "от этого. И там будет пресса", - обвиняюще добавил он. "Она приедет за тобой из-за Потрошителя".

Он холодно смотрел поверх окровавленной туалетной бумаги, взбешенный за то, что она унизила его на танцполе, злой на Мартина за то, что тот ударил его. В его приглашении сесть в самолет не было ничего романтичного. Он предлагал саммит, шанс для спокойной дискуссии. Если после серьезного обсуждения они придут к выводу, что брак был ошибкой, по окончанию двух недель они приедут домой, сделают совместное заявление и разойдутся своими дорогами.

И в этот момент несчастная Робин с пульсирующей рукой, потрясенная до глубины души разгоревшимися внутри чувствами, когда она ощутила на себе руки Страйка, зная, что пресса, возможно, даже сейчас пытается разыскать ее, увидела в Мэтью, если не союзника, то, по крайней мере, шанс сбежать. Идея сесть в самолет, улететь вне досягаемости цунами любопытства, сплетен, гнева, заботы и непрошенных советов, которые, как она знала, поглотят ее, пока она остается в Йоркшире, представилась ей глубоко привлекательной.

Поэтому они улетели, едва разговаривая во время полета. О чем Мэтью думал все эти долгие часы, она никогда не спрашивала. Она знала только то, что сама думала о Страйке. Снова и снова возвращалась она к воспоминаниям об их объятиях, наблюдая, как облака скользят мимо окна.

"Я влюблена в него?" - неоднократно спрашивала она себя, но так и не пришла к какому-либо твердому убеждению.

Ее рассуждения на эту тему длились несколько дней, и она не могла открыть Мэтью свои внутренние терзания, пока они гулялм по белым пляжам, обсуждая обострение напряженности и обиды, лежавшие между ними. Ночью Мэтью спал на диване в гостиной, а Робин - на двухспальной кровати наверху. Иногда они ругались, иногда замыкались в обиженном и яростном молчании. Мэтью следил за телефоном Робин, хотел знать, где он, постоянно забирал его и проверял, и она понимала, что он ищет сообщения или звонки от ее босса.

Хуже всего было то, что их не было. Очевидно, Страйк не был заинтересован в разговоре с ней. Объятие на лестнице, к которому ее мысли постоянно возвращались, как собака, к блаженному пряному фонарному столбу, казалось, значило для него гораздо меньше, чем для нее.

Ночь за ночью Робин ходила одна по пляжу, слушая глубокое дыхание моря, ее раненая рука потела под защитой резинового бандажа, телефон остался на вилле, так что у Мэтью не было предлогов, чтобы следить за ней и выяснять, говорила ли она тайно со Страйком.

Но на седьмую ночь, когда Мэтью вернулся на виллу, она решила позвонить Страйку. Почти не осознавая того, она выстроила план. В баре был стационарный телефон, а уж номер офиса она знала наизусть. Он будет перенаправлен на мобильный Страйка автоматически. Что она собиралась сказать, когда свяжется с ним, она не знала, но была уверена, что если услышит его голос, то ей откроется правда о ее чувствах. Когда в далеком Лондоне зазвонил телефон, во рту у Робин пересохло.

На телефон ответили, но несколько секунд никто не произносил ни слова. Робин прислушивалась к звукам, потом услышала хихиканье, и наконец кто-то заговорил.

- Алло? Это Корми-Уорми...

Когда женщина разразилась громким, хриплым смехом, где-то на заднем плане Робин услышала Страйка, полувеселого, полураздраженного и, конечно же, пьяного:

- Дай сюда! Серьезно, отдай...

Робин швырнула телефонную трубку на место. На лице и грудине выступил пот: она чувствовала себя пристыженной, глупой и униженной. Он был с другой женщиной. Смех безошибочно намекал на близкие отношения. Незнакомая девушка дразнила его, отвечая на мобильный, называя (как отвратительно) "Корми".

Она будет отрицать, что звонила ему, решила она, даже если Страйк спросит о пропущенном звонке. Она солжет сквозь зубы, притворившись, что не знает о чем он толкует...

Голос женщины в телефонной трубке повлиял на нее словно пощечина. Если Страйк мог уложить кого-либо в постель так скоро после их объятий - и она бы поставила свою жизнь на тот факт, что девушка, кем бы она ни была, либо уже переспала со Страйком, либо собиралась - значит он не сидел в Лондоне, терзая себя по поводу истинных чувств к Робин Эллакотт.

От соли на губах ей хотелось пить, пока она бродила в ночи, протопав глубокую канавку в мягком белом песке, а волны без конца обрушивались рядом с ней. Разве не возможно, спросила она себя, когда наконец выплакалась, что она путает благодарность и дружбу с чем-то более глубоким? Что она ошибочно приняла свою любовь к розыску за любовь к человеку, который дал ей эту работу? Конечно, она восхищалась Страйком и была к нему безмерно привязана. Вместе они пережили множество ярких событий, так что было естественно чувствовать близость с ним, но была ли это любовь?

Одинокая в благодатной, наполненной пищащими комарами ночи, пока волны вздыхали на берегу, а она укачивала больную руку, Робин напомнила себе, что для женщины приближающейся к двадцать восьмому дню рождения у нее слишком мало опыта с мужчинами. Мэтью был всем, кого она знала, единственным сексуальным партнером, островком безопасности на протяжении долгих десяти лет. Если она неровно дышит к Страйку - она прибегла к старомодному слову, которое могла бы использовать ее мать - может быть это естественный побочный эффект отсутствия разнообразия и экспериментов, которыми наслаждались большинство женщин ее возраста? Столь долго верная Мэтью, разве она не должна была однажды поднять голову и вспомнить, что существовали другие жизни, другие варианты? Разве она давно не стала замечать, что Мэтью не единственный мужчина в мире? Страйк, сказала она себе, был просто тем, с кем она проводила большинство времени, поэтому, естественно, именно на него она проецировала свои интересы, свое любопытство, свою неудовлетворенность Мэтью.

Взывая, как она говорила сама себе, к той части разума, которая продолжала жаждать Страйка, на восьмой вечер медового месяца она приняла трудное решение. Ей хотелось отправиться домой пораньше и объявить родственникам о расставании. Она должна сказать Мэтью, что дело тут не в ком-либо еще, но после мучительных и серьезных размышлений она не верит, что они достаточно хорошо подходят друг другу, чтобы оставаться в браке.

Ее все еще сопровождало смешанное чувство страха и паники, когда она толкнула дверь хижины, приготовившись к так никогда и не материализованному отпору. Ссутулившись, Мэтью сидел на диване и, увидев ее, пробормотал:
- Мама?

Лицо, руки и ноги его блестели в поту. Подойдя к нему, на внутренней стороне левой руки она увидела уродливую черную сетку вен, будто кто-то наполнил их чернилами.

- Мэтт?

Услышав ее голос, он понял, что перед ним не покойная мать.

- Мне... плохо, Роб...

Она бросилась к телефону, позвонила в отель, попросила врача. К тому времени, как тот прибыл, Мэтью то уплывал, то выплывал из бреда. На тыльной стороне руки у него нашли царапину и, обеспокоенные, пришли к выводу, что у него может быть панникулит, что как могла понять Робин по лицам обеспокоенного врача и медсестры, было серьезно. Мэтью продолжал видеть фигуры, двигающиеся в темных углах хижины, людей, которых там не было.

- Кто там? - продолжал он спрашивать Робин. - Кто вон там?

- Мэтт, там никого нет.

Сейчас она держала его за руку, пока медсестра и врач обсуждали госпитализацию.

- Не бросай меня, Роб.

- Я не собираюсь бросать тебя.

Она имела в виду, что сейчас она никуда не уйдет, не то, что она останется с ним навсегда, но Мэтью начал плакать.

- О, слава Богу. Я думал, ты уйдешь... Я люблю тебя, Роб. Я знаю, что облажался, но я люблю тебя…

Доктор дал Мэтью пероральные антибиотики и вышел, чтобы позвонить. В бреду Мэтью прижался к жене, благодаря ее. Иногда он впадал в состояние, когда ему снова казалось, что в пустых углах комнаты движутся тени, и еще дважды он бормотал о мертвой матери. Оставшись одна в бархатной темноте тропической ночи, Робин слушала, как крылатые насекомые сталкиваются с оконными сетками, поочередно утешая и ухаживая за человеком, которого любила с семнадцати лет.

Оказалось, что это не панникулит. В течение последующих двадцати четырех часов инфекция отреагировала на антибиотики. Когда он оправился от внезапной, жестокой болезни, Мэтью постоянно наблюдал за ней, слабый и уязвимый, каким она никогда его не видела, боявшийся, насколько ей было известно, что обещание остаться было временным.

- Мы же не можем все взять и вот так выбросить? - хрипло спросил он с кровати, в которой настоял оставаться врач. - Все эти годы?

Она позволила ему вспомнить о совместных хороших моментах, и напомнила себе о хихикавшей девушке, которая назвала Страйка “Корми". Она предполагала вернуться домой и попросить аннулировать брак, потому что брак еще не был заключен. Она вспомнила о деньгах, которые ее родители потратили в день столь ненавистной ей свадьбы.

Вокруг нее на церковном дворе над розами жужжали пчелы, когда Робин в тысячный раз задавалась вопросом, где бы она сейчас была, если бы Мэтью не поцарапался о кораллы. Большинство сеансов терапии, которые сейчас были прерваны, были полны ее потребности говорить о сомнениях, которые преследовали ее с тех пор, как она согласилась остаться в браке.

В последовавшие месяцы, и особенно, когда они с Мэтью достаточно хорошо ладили, ей казалось, что она поступила правильно, отдав брак на справедливый суд, но она никогда не забывала думать о нем с точки зрения судебного процесса, и это само по себе иногда приводило ее, бессонной ночью, к самобичеванию за малодушный отказ от того, чтобы высвободиться, когда Мэтью пришел в себя.

Она никогда не объясняла Страйку, что произошло, почему она согласилась попытаться сохранить брак на плаву. Возможно, поэтому их дружба стала такой холодной и отдаленной. Когда она вернулась из свадебного путешествия, то обнаружила, что Страйк изменил свое отношение к ней - и, возможно, признала она, что тоже изменила отношение к нему после того, что услышала в трубке, когда в отчаянии позвонила из Мальдивского бара.

- Все-таки осталась с ним? - грубо бросил он после взгляда на безымянный палец.

Его тон уязвил ее, как и тот факт, что он никогда не спрашивал, почему она попыталась, никогда не спрашивал о семейной жизни с того момента, никогда не намекал на то, что помнит объятия на лестнице.

Может потому что Страйк так распределял дела, а может и нет, они больше не работали вместе с момента Шаклуэлского потрошителя. Подражая старшему партнеру, Робин с холодным профессионализмом отстранилась.

Но иногда она боялась, что он больше ее не ценит, как когда-то, теперь когда она показала себя такой обычной и трусливой. Несколько месяцев назад состоялся неловкий разговор, в котором он предложил ей взять отпуск, спросил, чувствует ли она, что полностью восстановилась после нападения с ножом. Принимая это за пренебрежение к ее храбрости, боясь, что она снова окажется в стороне, потеряв единственную часть жизни, которую в настоящее время находила удовлетворительной, она настояла на том, что совершенно здорова и удвоила свои профессиональные старания.

В сумке завибрировал телефон, стоявший на беззвучном режиме. Чтобы посмотреть, кто звонит, Робин скользнула рукой внутрь. Страйк. Она обратила внимание, что он уже звонил, когда она говорила радостное "прощай" клинике Villiers Trust.

- Привет, - сказала она. - Прости, до этого не смогла ответить.

- Без проблем. Все в порядке?

- Да, - сказала она.

- Хотел, чтобы ты знала, я взял на работу нового сотрудника. Зовут Сэм Барклай.

- Отлично, - сказала Робин, наблюдая за мухой, мерцающей на крупной, розовой розе. - Чем он занимался?

- Армия, - сказал Страйк.

- Военная полиция?

- Э-э... не совсем.

Пока он рассказывал историю Сэма Барклая, Робин обнаружила, что улыбается.

- Так ты нанял покуривающего травку маляра-отделочника?

- Вайп, курящего вайп, - поправил ее Страйк, и Робин сказала бы, что он тоже улыбается. - Он следит за здоровьем. У него ребенок.

- Что ж, звучит... интересно.

Она помолчала, но Страйк ничего не ответил.

- Тогда увидимся в субботу вечером, - сказала она.

Робин чувствовала себя обязанной пригласить Страйка на вечеринку по случаю новоселья, потому что передала приглашение Энди Хатчинсу, их самому бессменному и надежному сотруднику, и ей показалось странным исключить Страйка. Она была удивлена, когда тот согласился.

- Да, тогда до встречи.

- Лорелей придет? - спросила Робин, стараясь произнести это как бы невзначай, но не уверенная в том, что ей это удалось.

Ещё в центральном Лондоне, Страйк подумал, что заметил в вопросе сардоническую ноту, будто побуждающую его признать, что у его подруги нелепое прозвище. Однажды заострив на этом внимание, он спросил, что за проблема с именем “Лорелей” и с удовольствием поспорил с ней, но ступать на эту территорию было опасно.

- Да, она придет. Приглашение было на двоих...

- Да, конечно, - поспешно вставила Робин. - Хорошо, увидимся...

- Подожди, - сказал Страйк.

Он сидел один в офисе, потому что отправил Дениз домой пораньше. Временная сотрудница не хотела уходить: в конце концов, ей платили по часам, и только после того, как Страйк заверил ее, что заплатит за целый день, она собрала весь свой скарб, болтая при этом без остановки.

- Забавная вещь произошла сегодня днем, - сказал Страйк.

Робин внимательно, не прерывая его, выслушала яркий рассказ Страйка о кратком визите Билли, к концу которого она и думать забыла о холодности партнера. Действительно, сейчас он звучал как Страйк годичной давности.

- Он определенно душевнобольной, - сказал Страйк, глядя на чистое небо за окном. - Возможно психопат.

- Да, но...

- Знаю, - сказал Страйк. Он взял блокнот, из которого Билли вырвал листок с недописанным адресом, и рассеянно развернул его свободной рукой. - Он душевнобольной, поэтому думает, что видел как задушили ребенка? Или он психически болен и видел, как задушили ребенка?

Некоторое время никто не произносил ни слова. Оба они прокручивали в голове историю Билли, зная, что другой занимается тем же. Эта краткая,товарищеская магия размышлений прервалась внезапно, когда кокер-спаниель, которого Робин не заметила, пока тот сопя пробирался сквозь розы, без предупреждения ткнул свой холодный нос в ее голое колено, так что она взвизгнула.

- Какого хера?

- Ничего... собака...

- Где ты?

- На кладбище.

- Что? Почему?

- Всего лишь исследую местность. Я лучше пойду, - сказала она, поднимаясь на ноги. - Дома меня еще ждет разобранная мебель.

- Как скажешь, - ответил Страйк, возвращаясь к своей обычной живости. - Увидимся в субботу.

- Мне очень жаль, - сказал пожилой владелец кокер-спаниеля, когда Робин сунула мобильный обратно в сумку. - Вы боитесь собак?

- Вовсе нет, - сказал Робин, улыбаясь и похлопывая собаку по мягкой золотистой голове. - Он удивил меня, вот и все.

Когда она направилась назад мимо гигантских черепов к своему новому жилищу, Робин подумала о Билли, которого Страйк описал с такой яркостью, что Робин показалось, будто она тоже встречалась с ним.

Она была настолько поглощена своими мыслями, что впервые за всю неделю Робин забыла взглянуть на паб "Белый лебедь", когда проходила мимо. Высоко над улицей, на углу здания, висел одинокий резной лебедь, который напоминал Робин, каждый раз, когда она проходила мимо него, о том злополучном свадебном дне.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74630/419292

Переводчики: Miledifire