Готовый перевод Frank Sinatra Has a Cold / Фрэнк Синатра простудился: Essay

Фрэнк Синатра простудился, Апрель 1966

Фрэнк Синатра, держа стакан бурбона в одной руке и сигарету в другой, стоял в темном углу бара между двумя привлекательными, но выцветшими блондинками, которые сидели в ожидании, когда он скажет что-нибудь. Но он ничего не говорил. Он молчал в течение большей части вечера, только теперь в этом частном клубе в Беверли Хиллз он, казался еще более отдаленным, глядя сквозь дым и полумрак в большую комнату за баром, где десятки молодых пар теснились вокруг столиков или танцевали в центре под крикливый лязг фолк-рок музыки, ревущей из стерео. Две блондинки знали, как и четверо друзей Синатры, стоявших неподалеку, что это было бы плохой идеей начать разговор с ним, когда он был в этом настроении угрюмого молчания, настроения, которое вряд ли можно было считать необычным во время этой первой недели ноября, за месяц до его пятидесятого дня рождения.

Синатра работал над фильмом, который ему уже не нравился, он не мог дождаться конца съемок; он был утомлен всей этой суматохе по поводу свиданий с 20-летней Мией Фэрроу, которой этим вечером с ним не было; он был зол на телеканал CBS и документальный фильм о его жизни, который покажут через две недели, за то, что они вмешивались в его личную жизнь, и более того, строили предположения о его возможной дружбе с лидерами мафии; он беспокоился о своей главной роли в одночасовом шоу на NBC под названием «Синатра - Человек и его музыка», на котором он должен спеть восемнадцать песен голосом, который в данный конкретный момент, всего за несколько ночей до начала записи, был слабым, севшим и неясным. Синатра был болен. Он болел так часто, что большинство людей сочли бы это незначительным. Но когда болезнь овладевала Синатрой, она могла повергнуть его в состояние тоски, глубокой депрессии, паники, даже ярости. Фрэнк Синатра простудился.

Простуженный Синатра – это Пикассо без краски, Феррари без топлива – только хуже. Самая обычная простуда лишает Синатру этой не подлежащей страхованию драгоценности, его голоса, подрывая его на корню. И это влияет не только на его собственную психику, но и, похоже, вносит свою лепту в изменение состояния десятков людей, которые работают с ним, пьют с ним, любят его, полагаются на него в собственных благополучии и стабильности. Простуженный Синатра может, в каком-то смысле, повлиять на индустрию развлечений в тех же пределах, как внезапно заболевший президент Соединенных Штатов может поколебать национальную экономику.

Поскольку Фрэнк Синатра сейчас был вовлечен во множество дел, включающих многих людей - его собственная кино- и звукосаписывающая компании, частная авиалиния, фирма по производству ракетных частей, недвижимость по всей стране, личный персонал из семидясети человек - являются лишь частью силы, которой он является и которую представляет. Сейчас он казался воплощением абсолютно независимого мужчины, вероятно единственного в Америке, человека, который может делать все что хочет, потому что у него есть деньги, энергия и нет очевидного чувства вины. Кажется, что в эпоху когда молодые захватывают власть, протетуют, пикетируют и требуют перемен, Фрэнк Синатра выживает как национальное явление, один из немногих довоенных продуктов, которые выдержали испытание временем. Он - чемпион, сделавший великое возвращение, человек, который имел всё, потерял это, затем снова вернул, не позволив ничему встать на своем пути, сделав то, что немногие люди могут сделать: он коренным образом изменил свою жизнь, оставил семью, порвал со всем, что было близким, поняв в процессе, что лучший способ удержать женщину - это не держать ее. Сейчас у него есть любовь Нэнси, Эвы и Мии, лучших женщин представляющих три поколения, обожание его детей и свобода холостяка, он не чувствует себя старым, он заставляет стариков чувствовать себя молодыми, заставляет их думать, что если Синатра может делать это, то это можно сделать; не то что они смогли бы это сделать, но им все еще приятно знать, в пятьдесят, что это можно сделать.

Но сейчас, стоя здесь, в баре на Беверли-Хиллс, простуженный Синатра продолжал молча пить. Казалось, что он находится далеко отсюда, в своем собственном мире, и даже не слышит собственную песню, неожиданно включившуюся в соседней комнате. In the Wee Small Hours of the Morning.

Эта прекрасная баллада, записанная 10 лет назад, и сейчас вдохновляет множество сидящих молодых пар, уставших от твиста, встать и медленно двигаться по танцплощадке, плотно прижавшись друг у другу. Интонации Синатры точно выверены, но полны и изящны, придают более глубокий смысл простым словам: "В самый ранний утренний момент / Пока весь огромный мир крепко спит / Ты лежишь с открытыми глазами, думая о ней..." Как и множество его хитов, песня пробуждает чувство одиночества, будоражит остальные чувства, смешиваясь с тусклым светом, алкоголем, никотином и полуночным настроением, наполняет воздух афродизиаком. Несомненно, слова этой песни, и остальных вроде этой, заставляют миллионы людей чувствовать, что эта музыка создана для любви. И тем более несомненно, что по всей Америке множество людей ночью занимались любовью в автомобилях, пока не сел аккумулятор, в коттеджах на озере, на пляжах летними благоухающими вечерами, в укромных парках, в эксклюзивных пентхаусах и недорогих номерах, на яхтах, в такси и в кабинках для переодевания — везде, где можно услышать песни Синатры, везде эти слова смягчали, располагали к себе женщин и добивались их, разрезали последнюю нить сопротивления, награждая мужское эго неблагодарных любовников. Два поколения мужчин пожинали плоды его песен, были вечными его должниками, за что могли вечно ненавидеть его. Тем не менее, вот он, собственной персоной, ранним утром в Беверли-Хиллс, вне досягаемости.

Две блондинки, которые выглядели на тридцать с небольшим, были ухоженными и лощенными, их зрелые тела мягко облегали тесные темные костюмы. Они сидели, скрестив ноги, взгромодившись на высокие барные стулья. Они слушали музыку. Затем одна из них достала сигарету и Синатра быстро поднес ей зажигалку, при этом она взяла его за руку, взглянув на его пальцы: они были узловатыми и грубыми, а мизинцы были оттопырены, поскольку были настолько неподвижными от артрита, что он едва ли мог их согнуть. Он был, как обычно, безупречно одет. На нем был оксфордский серый костюм с жилетом, консервативно скроенный снаружи, но отделанный огненно красным шелком внутри; казалось, что его британские туфли сияли даже на нижней части подошв. Кроме того на нем был, и все, как казалось, знали об этом, удивительно правдободобный черный шиньон, один из шести, которых у него были, остальные были под присмотром неприметной маленькой седовласой леди, которая, держа его волосы в крошечной сумочке, следует за ним всюду когда бы он не выступал. Она получает 400 долларов в неделю. Но самой отличительной чертой в лице Синатры являются его глаза, ясно голубые и живые, глаза, которые за секунды могут стать холодными от злости, засветиться любовью или, как сейчас, отражать неуловимую отчужденность, которая заставляла его друзей быть тихими и отстраненными.

Лео Дурокэр, один из близких друзей Синатры, играл в бильярд в комнатке за баром. У двери стоял Джим Махоуни, пресс-секретарь Синатры, коренастый молодой человек с квадратной челюстью и прищуренными глазами, который походил бы на сурового ирландского полицейского в штатском, если бы не носил дорогие костюмы континентального покроя и элегантные туфли, зачастую украшенные отполированными пряжками. Также неподалеку стоял высокий, широкоплечий, весом две сотни фунтов актер по имени Брэд Декстер, который, казалось, постоянно выпячивал грудь, чтобы не был заметен его живот.

Брэд Дексер снялся в нескольких фильмах и телепередачах, проявив себя в качестве талантливого актера характерных ролей, но в Беверли-Хиллс он не менее известен подвигом, который совершил два года назад на Гаваях, проплыв несколько сотен ярдов и рискнув своей жизнью, чтобы спасти тонущего Синатру, который попал в отбойную волну. После этого Декстер стал одним из постоянных спутников Синатры и был назначен продюсером на его киностудии. Он занимает уютный кабинет рядом с люксом Синатры. Он в постоянном поиске литературных произведений, по которым можно было бы снять фильм с Синатрой в главной роли. Находясь с Синатрой в обществе незнакомцев, он нервничает, потому что знает, что Синатра пробуждает в людях и лучшее, и худшее: мужчины становятся агрессивными, женщины становятся соблазнительными; некоторые люди просто стоят рядом, скептически оценивая его; само его присутствие производит на всех некий опьяняющий эффект; и сам Синатра, будучи, как сегодня, в плохом настроении, может стать раздражительным или напряженным; а в итоге – скандал. Поэтому Брэд Декстер пытается предвидеть опасность и заранее предупредить Синатру. Он говорит, что чувствует сильную потребность защитить Синатру, и в момент откровенности признается: «Ради него я убить готов».

Хоть это признание и кажется до нелепого мелодраматичным, особенно вне контекста, оно тем не менее отражает ту фанатичную преданность, которая свойственна большинству близких друзей Синатры. И, похоже, не признаваясь в этом, Синатра ищет в людях эту черту: До конца; Всё или ничего. Это в Синатре говорит сицилийская кровь. Своим друзьям, если они хотят ими остаться, он не дает никаких англо-саксонских поблажек. Но если они верны ему, то Синатра отвечает им полной взаимностью - шикарные подарки, доброе отношение, ободряющие слова в минуту грусти, лесть в минуту успеха. Но они должны помнить одно. Он Синатра. Босс. Патрон.

Я увидел сицилийскую сторону Синатры прошлым летом в нью-йоркском баре Джиллис; то был единственный раз, когда мне удалось увидеть Синатрц вблизи, не считая сегодняшней встречи перед его выступлением в этом калифорнийском клубе. Бар Джиллис, расположенный в Манхэттене на западе Пятьдесят второй улицы, - это место, где Синатра выпивает, когда приезжает в Нью-Йорк; и в задней комнате у стены для него стоит персональный стул, на котором кроме него никому сидеть не разрешается. Когда он сидел в нем за длинным столом, в окружении своих ближайших нью-йоркских друзей, в число которых входит владелец бара Джилли Риццо и его синеволосая жена Хани по прозвищу Печальная еврейка, - произошло довольно странное действо. Той ночью десятки людей (одни из них – друзья Синатры, другие – просто знакомые, третьи – ни те, ни другие) объявились у бара Джиллиз. Они пришли туда, как к алтарю. Чтобы отдать дань уважения. Они приехали из Нью-Йорка, Бруклина, Атлантик-Сити, Хобокена. Среди них были пожилые актеры, молодые актеры, бывшие профессиональные боксеры, усталые трубачи, политики, мальчик с тростью. Там была толстая женщина, которая сказала, что помнит, как Синатра в 1933 доставлял ей газету «Джерси Обсервер». Там были пары среднего возраста, которые говорили, что слышали выступление Синатры в придорожной гостинице «Растик Кэбин» в 1938 и что они «Уже тогда знали, что у него талант!» Или что они слышали, как он пел с оркестром Гарри Джеймса в 1939, или с Томми Дорси в 1941 («Да, эту песню – «Я никогда больше не улыбнусь» - ее он пел однажды в одной дыре рядом с Ньюарком, а мы танцевали…»); или что они помнят его выступление в театре «Парамаунт», когда девушки падали в обморок, и эти его галстуки-бабочки, «Голос»; а одна женщина вспомнила о своем бывшем знакомом, Александре Дорогокупце, восемнадцатилетнем грубияне, который бросил в Синатру помидор, и о той девчушке с балкона, которая пыталась забить его до смерти. Что стало с Александром Дорогокупцем? Та женщина не знала.

Они вспомнили те времена, когда успех покинул Синатру и он пел дурацкие песни вроде «Мэйзи Доатс», вспомнили, как он вернулся к славе; и в тот вечер все они, десятки человек, стояли у входа в бар Джиллис, но не могли войти. И некоторые из них ушли. Но большинство осталось, в надежде, что скоро им удастся протиснуться внутрь мимо локтей и задов напивающихся у барной стойки, заглянуть в заднюю комнату и увидеть сидящего там Синатру. Они хотели лишь одного - увидеть его. Они по несколько секунд молча вглядывались в дым и пристально на него глядели. Затем они разворачивались, протискивались к выходу и шли домой.

Вышибалы, стоящие у входа в Джиллис, знали в лицо всех близких друзей Синатры, и сопровождали некоторых из них в заднюю комнату. Но и оказавшись там, подобраться к Синатре было не так-то просто. Тем вечером Фрэнку Гиффорду, бывшему футболисту, удалось продвинуться за три попытки лишь на семь ярдов. Те, кто каким-то чудом оказывался от Синатры на расстоянии рукопожатия, не жали ему руку; вместо этого они просто дотрагивались до его плеча или рукава, или просто вставали рядом, чтобы он их заметил, а когда он, узнавая, подмигивал, махал, кивал им или выкрикивал их имена (он великолепно запоминал имена), они разворачивались и уходили. Они отметились. Они отдали дань уважения. Когда я наблюдал за этим ритуалом, у меня создалось впечатление, что Фрэнк Синатра живет одновременно в двух мирах, в двух ипостасях.

С одной стороны, он весельчак – например, когда он говорит и перешучивается с Сэмми Дэвисом-младшим, Ричардом Конте, Лайзой Минелли, Берни Масси или любыми другими представителями шоу-бизнеса, сидящими за столом; с другой стороны, например, когда он кивает или машет своим пайсанос, стоящим неподалеку от него (Эл Сильвани, менеджер в боксе, работающий на кинокомпанию Синатры; Доминик Ди Бона, занимающийся его гардеробом; Эд Пуччи, бывший нападающий-футболист весом триста фунтов, его адъютант), Фрэнк Синатра – Патрон. А точнее, он относится к тем, кого в Сицилии традиционно называют uomini rispettati – важные люди - это люди, одновременно величественные и скромные; любимые всеми и щедрые по натуре; чьи руки целует каждый житель каждой деревни; которые лично сделают всё, чтобы исправить несправедливость.

Фрэнк Синатра многое делает лично. Под рождество он лично выбирает десятки подарков для своих близких друзей и родственников, помня, у кого какие любимые украшения, цвета, размеры рубашек и платьев. Когда в Лос-Анджелесе полгода назад из-за оползня его друг-музыкант лишился дома и жены, Синатра лично приехал, чтобы помочь ему, нашел ему новый дом, оплатил все медицинские расходы, которые не покрыла страховка, а затем лично проконтролировал, как был обставлен новый дом, вплоть до замены столовых приборов, постельного белья, покупки новой одежды.

Тот же самый Синатра иногда становится настолько раздражительным, что может в припадке гнева обрушиться на одного из своих пайсонос за малейшую оплошность. Например, когда один из его людей принес ему сосиску с кетчупом, которым Синатра, видимо, ненавидит, он швырнул в него бутылку, забрызгав его кетчупом с ног до головы. В окружении Синатры работают в основном крупные мужчины. Но похоже, это его не пугает и не побуждает сдерживать свой импульсивный темперамент в минуты ярости. Они никогда не дадут ему сдачи. Ведь он Патрон.

Иной раз, желая угодить, люди реагируют на его желания с чрезмерным рвением. Когда он однажды в Палм-Спрингс невзначай обмолвился, что его большой оранжевый джип стоило бы заново покрасить, его слова были переданы по цепочке, их тон усиливался и в итоге они превратились в приказ покрасить джип немедленно, сейчас же, без промедления. Чтобы его выполнить, нужно было нанять целую бригаду, которая работала бы всю ночь по повышенному тарифу, о чем, в свою очередь, необходимо было сообщить обратно по цепочке для одобрения свыше. Когда послание дошло до Синатры, он вообще не знал, о чем речь; а когда понял, то с усталым выражением лица признался, что ему наплевать, когда джип будет покрашен.

Однако пытаться предугадать его реакцию – неразумно, поскольку он абсолютно непредсказуемый человек настроения и личность большого размаха; он человек, который реагирует так, как подсказывают ему инстинкты, – внезапно, эффектно, резко, и никто не может предсказать, как именно. Юная леди по имени Джейн Хоаг, журналистка из лос-анджелесского отделения журнала «Лайф», которая училась в одной школе с дочерью Синатры Нэнси, однажды была приглашена на вечеринку в дом бывшей жены Синатры в Калифорнии, устроенную Фрэнком Синатрой, который поддерживает с бывшей женой очень теплые отношения. В самом начале вечеринки мисс Хоаг, опершись о стол, на котором стояли две алебастровые птички, случайно толкнула локтем одну из них, она ударилась об пол и разбилась вдребезги. По словам мисс Хоаг, дочь Синатры вскрикнула: «Это же любимая…» - но прежде, чем она успела закончить предложение, Синатра оборвал ее своим взглядом, и на глазах у сорока умолкших гостей подошел к столу, быстро столкнул одним пальцем вторую птичку, разбив ее вдребезги, а затем нежно приобнял Джейн Хоаг и сказал: «Ничего, малыш», совершенно ее успокоив.

Синатра сказал пару слов блондинкам. Затем он повернулся спиной к бару и пошел по направлению к бильярдной. Один из друзей Синатры занял его место, чтобы составить компанию девушкам. Брэд Декстер, беседовавший с кем-то в уголке, последовал за Синатрой.

Комнату наполнял стук бильярдных шаров. Там было около дюжины зрителей, в основном - молодых мужчин, наблюдавших, как Лео Дурокэр играет против двух не очень умелых соперников. Многие члены этого частного клуба - это актеры, режиссеры, писатели, модели, которые в большинстве своем гораздо моложе Синатры и Дурочера и которые гораздо проще одеты. Многие девушки с распущенными волосами, свисающими ниже плеч, были одеты в облегающие брюки и очень дорогие свитера; а многие юноши - в синие или зеленые велюровые рубашки с высокими воротниками, узкие брюки и итальянские кожаные туфли.

По тому, как Синатра смотрел в бильярдной на этих людей, было видно, что они не в его вкусе, но он откинулся на спинку стоявшего у стены высокого стула, держа в руке стакан, и ничего не сказал, а лишь наблюдал, как Дурокэр гоняет туда-сюда бильярдные шары. Молодые люди, привыкшие видеть Синатру в клубе, обращались с ним без почтения, хотя и не говорили ничего оскорбительного. Это были крутые ребята, по-калифорнийски расслабленные, а самым крутым из них был, похоже, невысокий парень с хорошей реакцией, острым носом, бледно-голубыми глазами, светлыми волосами и в очках с прямоугольной оправой. На нем были коричневые вельветовые брюки, зеленый свитер из шетлендской шерсти, бежевый замшевый пиджак и егерские ботинки, приобретенные им недавно за 60 долларов.

Фрэнк Синатра, откинувшийся на спинку стула и шмыгающий простуженным носом, не мог свести глаз с этих егерских ботинок. Сначала, остановив на них взгляд на несколько секунд, он затем отвернулся; но теперь он снова сосредоточил на них всё внимание. Владельцем ботинок, стоявшим в них и наблюдавшим за игрой, был Харлан Эллисон, писатель, который только что закончил работать над сценарием к фильму «Оскар».

В конце концов Синатра не сдержался.

- Эй! - крикнул он слегка осипшим, но сохранившим мягкость, голосом. - Это итальянские ботинки?

- Нет, - сказал Эллисон.

- Испанские?

- Нет.

- Это английские ботинки?

- Да не знаю я, - бросил Эллисон, хмуро глядя на Синатру, а потом отвернулся.

В бильярдной вдруг наступила тишина. Лео Дурокэр, низко нагнувшийся над столом, приготовившись нанести удар кием, остался в таком положении. Все замерли. Затем Синатра поднялся со стула и своей медленной высокомерной походкой двинулся к Эллисону, стук его шагов был единственным звуком в бильярдной. Затем, глядя свысока на Эллисона с приподнятой бровью и хитрой улыбочкой, Синатра спросил: «Думаешь, будет буря?»

Харлан Элиссон сделал шаг в сторону.
- Послушайте, зачем Вы вообще со мной разговариваете?

- Мне не нравится, как ты одет, - сказал Синатра.

- Жаль Вас расстраивать, - сказал Эллисон, - но я одеваюсь так, как мне нравится.

Тогда бильярдная наполнилась гулом, и кто-то сказал: "Идем, Харлан, пойдем отсюда". А Лео Дурокэр нанес свой удар и и сказал: "Да, идем".

Но Эллисон остался на месте.

Чем ты занимаешься? - спросил Синатра

Я сантехник, - сказал Эллисон.

- Нет-нет, он не сантехник, - крикнул через стол другой молодой человек, - он написал сценарий "Оскара".

- Ах да, - сказал Синатра, - я его видел, фильм - полное дерьмо.

- Странно, - сказал Эллис, - он ведь еще даже не вышел в прокат.

- А я его видел, - повторил Синатра, - и это полное дерьмо.

Затем крайне взволнованный Брэд Декстер, кажущийся очень большим на фоне маленькой фигуры Эллисона, сказал: Давай, парень, я не хочу, чтобы ты здесь больше находился.

Эй,- прервал Синатра Декстера, - разве ты не видишь, что я разговариваю с ним?

Декстер был смущен. Тогда же его отношение изменилось, голос стал мягким и он сказал Эллисону, почти с мольбой: Почему ты упорно мучаешь меня?

Ситуация становилась всё нелепее, и было похоже, что Синатра лишь наполовину серьезен, возможно, он отреагировал так бурно просто от скуки или плохого настроения; в любом случае, перебросившись с Синатрой еще парой фраз, Харлан Эллисон покинул бильярдную. К тому времени новость о перепалке Синатры с Эллисоном достигла танцпола, и кто-то пошел искать управляющего клуба. Но тут кто-то еще сказал, что управляющему уже обо всём доложили, и он быстро вышел из клуба, запрыгнул в машину и уехал домой. Поэтому в бильярдную пошел помощник управляющего.

Не хочу здесь видеть никого без пиджака и галстука, — отрезал Синатра.

Помощник кивнул и пошел обратно к себе в кабинет.

Следующее утро стало началом очередного напряженного дня в жизни пресс-секретаря Синатры Джима Махоуни. У Махоуни болела голова, и он был обеспокоен, но не произошедшим накануне инцидентом. Во время перепалки между Синатрой и Эллисоном Махоуни сидел с женой за столиком в соседнем зале, и, возможно, даже был не в курсе произошедшей мелодрамы. Она продлилась всего около трех минут. А через три минуты после ее завершения Фрэнк Синатра, наверняка, навсегда о ней забыл… Эллисон же, наверняка, навсегда ее запомнил. Ведь в тот предрассветный миг он, как и сотни человек до него, внезапно оказался вовлечен в ссору с Синатрой.

И хорошо, что Махоуни не было в бильярдной, у него и так много забот. Он переживал из-за простуды Синатры и из-за того провокационного документального фильма, который, несмотря на протесты и запрет Синатры, должны были показать на канале CBS меньше чем через две недели. Утренние газеты были полны намеков на то, что Синатра, возможно, подаст на канал в суд, а телефоны Махоуни звонили непрерывно, и сейчас он был на связи с Нью-Йорком и разговаривал с Кей Гарделла из «Дэйли Ньюз»: «… всё верно, Кей… была договоренность, что они не будут задавать некоторые вопросы о личной жизни Синатры, а Кронкайт взял и сказал: «Фрэнк, расскажи мне о своих связях». Эта тема, Кей… Эта тема не должна была подниматься…»

Говоря по телефону, Махоуни откинулся на спинку своего кожаного кресла, медленно покачивая головой. Махоуни – тридцатисемилетний мужчина крепкого телосложения; у него круглое румяное лицо, тяжелая челюсть и узкие бледные глаза; он производил бы впечатление драчуна, если бы не говорил с такой явной и спокойной искренностью и если бы не так тщательно подбирал себе гардероб. Его костюмы и туфли всегда высшего класса, что при знакомстве с ним Синатра заметил первым делом; а в его просторном кабинете напротив бара стоит электрический полировщик обуви и стойка с коричневыми деревянными плечиками, на которые Махоуни может вешать свои пиджаки. Рядом с баром висит фотография президента Кеннеди с автографом и несколько снимков Фрэнка Синатры; в других же кабинетах рекламного агентства Махоуни фотографий Синатры нет; когда-то в приемной висел его большой портрет, но, по всей видимости, это оскорбляло других звездных клиентов Махоуни, и поскольку Синатра всё равно никогда не бывает в агентстве, его убрали.

Но присутствие Синатры всё равно ощущается, и если бы сегодня у Махоуни не было оснований о нем беспокоиться, он бы их придумал; а чтобы беспокойство не ослабевало, он окружает себя маленькими сувенирами, которые напоминают ему о прошлых волнениях. В его наборе для бритья есть баночка со снотворным, выданным аптекарем из Рино; на баночке указана дата похищения Фрэнка Синатры младшего. На столе в кабинете Махоуни стоит вырезанная в дереве копия письма о выкупе Фрэнка Синатры, написанного в связи с вышеуказанным инцидентом. У Махоуни есть привычка: когда он сидит за столом и волнуется, он теребит жестяной игрушечный поезд, который у него всегда под рукой; этот поезд – сувенир из фильма «Поезд фон Райена», в котором снимался Синатра; для тех, кто близок к Синатре, он символизирует то же, что зажим для галстука в форме PT-109 – для тех, кто был близок к Кеннеди; и Махоуни начинает катать поезд вперед-назад по рельсам длиной шесть дюймов; вперед-назад, клик-клак-клик-клак. Это его талисман.

Затем Махоуни вдруг отложил поезд. Секретарша сообщила, что ему поступил важный звонок. Махоуни поднял трубку и его голос стал даже мягче и искреннее, чем прежде.
- Да, Фрэнк, - сказал он, - Так… так… да, Фрэнк…

Положив трубку, Махоуни тихим голосом объявил, что Фрэнк Синатра улетел на частном самолете, чтобы провести выходные в своем доме в Палм-Спрингс, что в шестнадцати минутах полета от его дома в Лос-Анджелесе. Махоуни снова начал волноваться. По его словам, точно такой же самолет Lear jet, как тот, на котором отправился Синатра, недавно разбился в другой части Калифорнии.

В следующий понедельник, облачный и не по сезону прохладный калифорнийский день, более сотни человек собралось внутри белой телестудии, просторного помещения, большую часть которого занимает белая сцена, с белыми стенами и десятками болтающихся светильников и ламп; она напоминала огромную операционную. В этой студии примерно через час канал NBC должен был начать съемки одночасовой передачи для показа в цвете вечером 24 ноября, которая бы рассказывала, в пределах выделенного времени, о двадцатипятилетней карьере Фрэнка Синатры в качестве эстрадного артиста. В отличие от документального фильма о Синатре канала CBS, в этой передаче не предполагалось затрагивать те аспекты его жизни, которые он считает личными. Большую часть этого часа Синатра будет исполнять свои хиты, проложившие ему дорогу из Хобокена в Голливуд; лишь изредка они будут прерываться видеороликами и рекламой пива Бадвайзер. До простуды Синатра возлагал много надежд на это шоу; он увидел в нем возможность не только сыграть на ностальгии давних поклонников, но и заинтересовать своим творчеством любителей рок-н-ролла; это был своего рода ответный удар «Битлз». Это подчеркивалось в пресс-релизе, подготовленном агентством Махоуни, в котором было написано: «Если вам случайно надоели поющие школьники с густыми космами, под которыми можно спрятать ящик дынь… то, возможно, вы оцените по достоинству эксклюзивную передачу под названием «Синатра – человек и его музыка».

Но сейчас в этой лос-анджелесской студии NBS из-за неопределенности с голосом Синатры стояла атмосфера напряженного ожидания. Сорок три музыканта из оркестра Нельсона Риддла уже прибыли, а некоторые уже разыгрывались на белой сцене. Дуайт Хемион, молодой светловолосый режиссер, получивший награду за телепередачу о Барбаре Стрейзанд, сидел в стеклянной кабинке лицом к оркестру и сцене. Операторы, техники, охранники, представители Бадвайзера в ожидании стояли вперемешку напольными светильниками и камерами, а также около десятка женщин, работавших секретаршами в других частях здания и пробравшихся в студию, чтобы понаблюдать за съемками.

За несколько минут до одиннадцати до главной студии по длинному коридору долетела весть, что кто-то видел, как Синатра шел через парковку и с виду был вполне здоров. Собравшиеся явно вздохнули с облегчением, но когда худая элегантно одетая мужская фигура приблизилась, они к своему ужасу поняли, что это не Фрэнк Синатра. А его дублер. Джонни Дельгадо.

У Дельгадо такая же походка, как у Синатры, такое же телосложение, а при некоторых ракурсах он и лицом похож на Синатру. Но он производит впечатление довольно скромного человека. Пятнадцать лет назад, в начале своей актерской карьеры Дельгадо пробовался на роль в фильме «Отныне и во веки веков». Его взяли, как он узнал позже - в качестве дублера Синатры. В последнем фильме, где снимался Синатра, «Нападение на «Королеву», в котором его герой со своими сообщниками пытается угнать лайнер «Королева Мэри», Джонни Дельгадо заменил Синатру в некоторых сценах в воде; а теперь, в этой студии NBC, он должен стоять под жаркими лучами прожекторов, помечая на сцене места, где будет стоять Синатра, для операторов.

Через пять минут появился настоящий Фрэнк Синатра. Он был бледен, а его голубые глаза, казалось, немного слезились. Он не смог избавиться от простуды, но решил всё равно попытаться спеть – из-за плотного графика и тысяч долларов, уже потраченных на оркестр, рабочих и аренду студии. Но когда Синатра, по пути в свою небольшую комнату для репетиций, заглянул в студию и увидел, что сцена и платформа для оркестра стоят не рядом, хотя он специально об этом попросил, его губы сжались, и он явно очень расстроился. Через несколько секунд из его репетиционной донесся стук кулаков по крышке пианино и голос аккомпаниатора Билла Миллера, который мягко сказал: «Не расстраивайся ты так, Фрэнк».

Затем пришел Джим Махоуни и еще один человек, и принес новость о том, что утром в Нью-Йорке умерла Дороти Килгаллен. Она на протяжении нескольких лет была заклятым врагом Синатры, а он в отместку нелестно отзывался о ней во время своих выступлений в ночных клубах, и теперь, хоть она и умерла, он не изменил свое отношение.- Дороти Килгаллен мертва, - повторил он, идя из репетиционной в студию, - похоже, теперь мне придется менять сценарий выступлений.

Когда он вошел в студию, музыканты подняли инструменты и замерли на своих местах. Синатра несколько раз прочистил горло, а затем, отрепетировав с оркестром несколько баллад, спел Don't Worry About Me, остался доволен, и, неуверенный в том, как долго он еще продержится в голосе, вдруг стал нетерпелив.

- Может, начнем уже записывать? – крикнул он, глядя вверх на стеклянную кабинку, где сидел режиссер Дуайт Хемион и его подчиненные. Они были сосредоточены на пульте управления, склонив над ним головы.

- Может, начнем уже записывать? – повторил Синатра.

Помощник режиссера, стоявший в наушниках рядом с камерой, повторил в точности слова Синатры в микрофон, чтобы их услышали в кабинке: "Может, начнем уже записывать?"

Хемион не ответил. Возможно, динамик был отключен. Его реакцию было не видно из-за бликов, создаваемых лучами прожекторов, отражавшимися от стекла.

- Может, я уже надену пиджак и галстук, - сказал Синатра, на котором был желтый свитер с высоким горлом, - " и запишем уже..."

Вдруг в динамике раздался очень спокойный голос Хемиона: "Ладно, Фрэнк, ты не мог бы отойти..."

- Нет, я не мог бы отойти, - рявкнул Синатра.

Тишина, которая прозвучала в ответ из кабинки, продлилась всего пару секунд, пока Синатра не прервал ее словами: «Когда мы перестанем делать всё так, как всё делалось в 1950, вот тогда, возможно, мы…»; и Синатра набросился на Хемиона, попутно сетуя на неприменение современных технологий в процессе создания таких передач; затем, вероятно, не желая зря тратить голос, он умолк. А Дуайт Хемион, оставшийся настолько терпеливым и спокойным, будто он и не слышал ничего из того, что сказал Синатра, обрисовал начало программы. А через несколько минут Синатра считывал свои вступительные реплики, которые последуют после песни Without a Song, с больших карточек-шпаргалок, показываемых стоящим рядом с камерой сотрудником. Покончив с этим, он приготовился делать то же самое на камеру.

- Фрэнк Синатра, акт 1, страница 10, дубль 1, - выкрикнул человек с хлопушкой, прыгнул в кадр, щелкнул и выпрыгнул обратно.

- Вы когда-нибудь задумывались о том, - начал Синатра, - каким был бы наш мир без песен? ... Это было бы ужасное место... Есть повод задуматься, правда?...

Синатра умолк.

- Простите, - сказал он, добавив, - мне нужно выпить.

Они начали заново.

- Фрэнк Синатра, акт 1, страница 10, дубль 2, - крикнул прыгун с хлопушкой.

- Вы когда-нибудь задумывались о том, каким был бы наш мир без песен?... - На этот раз Фрэнк Синатра прочитал текст без остановок. Затем он отрепетировал еще несколько песен, раз или два прерывая оркестр, когда ему не нравилось, как звучал тот или иной инструмент. Сложно было сказать, как долго продержится его голос, ведь съемки еще только начинались; однако пока что все в студии, кажется, были довольны, особенно, после того, как он спел старую и всеми любимую песню "Нэнси", написанную более двадцати лет назад Джимми Ван Хьюзеном и Филом Сильверсом в честь первой из троих детей Синатры, когда она была совсем маленькой. "If I don't see her each day I miss her. . . . Gee what a thrill Each time I kiss her. . . "

Какого черта ты здесь делаешь, Дуайт?

Тишина из будки управления.

У тебя тут вечеринка или что, Дуайт?

Не проведёте меня в его комнату?

В гараже?

"Нет же!" - перебил Донахью, тряся головой, — "Я не думаю, что это правильно."

Старик улыбнулся.

Хорошо, Фрэнк.

Хорошо.

Она в порядке, Фрэнк.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/7503/22731

Переводчики: velucha, GemiBillyBob, alcherito, luvvy

November11, Pompilus, velo