Готовый перевод Gentleman captain / Джентльмен капитан: 20-23

Глава двадцатая

Своему собственному сыну.

Волна тошноты смыла все мои чувства куда-то в глубину живота. Я потянулся к подлокотнику кресла, нащупал его со второй попытки, и сел. Передо мной стояла леди Макдональд, одновременно и самая желанная для меня из всех, кого я когда-либо знал, и самая вероломная.

Она кратко поведала мне о своём безнадёжном браке, и я слушал её рассказ — не враждебный, и не торжествующий. Сир Коллум Макдональд из Ардверрана обходился с ней грубо. Сначала такое случалось нечасто, изредка. Но время шло, и поводом для его ярости стала её неспособность дать мужу наследника. Самый древний, самый достойный род дворянской Шотландии угасает по её милости, твердил он. Его жестокая месть принимала разные формы, моральные и физические. Она всё это терпела. Она была так молода и полна надежд, когда прибыла в Ардверран. Она думала, что сумеет изменить мужа, или, быть может, подарит ему ребёнка, внезапно став почитаемой матерью наследника рода Макдональдов. Но после многих лет, омрачённых бесплодием, жестокостью и насилием, она пришла к пониманию, что жизнь супруги Макдональда навек останется невыносимой.

А потом началось восстание Гленкэрна против Кромвеля, и Макдональд отправился на юг Шотландии, воевать. Спустя всего несколько дней, по морю, для противодействия тому же восстанию, в Ардверран прибыла английская военно-морская эскадра, и капитан-англичанин явился в замок, дабы засвидетельствовать своё почтение. За внешним щегольством, Годсгифт Джадж был человеком надёжным, внимательным и добросердечным. Он отразил ответное нападение Кэмпбелла, он защищал и успокаивал леди Нив. Связь между ними росла и крепла — морской капитан-пуританин и католичка-графиня, заброшенные судьбой в замок на краю света. Она не знала, была ли это любовь — по крайней мере, так она утверждала. Но эти двое остались вдали от дома, в таком месте, где против обоих действовали враждебные силы, и этого оказалось достаточно. А вскоре появилось и доказательство, что вина за неспособность леди Нив зачать наследника Ардверрана лежала полностью на её муже.

Когда сир Коллум Макдональд вернулся в Ардверран, корабль Джаджа уже плыл на юг. Макдональд получил ранение при подавлении безнадёжного мятежа Гленкэрна непобедимыми войсками лорд-протектора. Слишком слабый, чтобы избить жену, что он сделал бы, находясь в здравии, Ардверран только бессильно злился. Её спасло тайное заступничество Макдональда из Килрина, единственного, кто знал, что произошло. Когда её положение стало заметно, он, опасаясь за неродившегося ребёнка, отправил весть Джаджу. Тот решил раз и навсегда разобраться со злобным сиром Коллумом Макдональдом — и во имя верности Кромвелю, и ради спасения своей женщины и ребёнка. По её словам, рассказ Джаджа о том бое на артиллерийской батарее был вполне правдив. За исключением одной важной детали.

— Смерть Коллума не была достойной. Его батарея уже сдалась и ожидала милости. Но Годсгифт Джадж твёрдо решил, что Макдональд из Ардверрана в этот день умрёт. Он казнил его, капитан. Во имя Республики. Однако, сказать по правде, это было наказанием за зло, причинённое мне, защита нашего неродившегося ребёнка, — её глаза были мертвенно холодны, но я заметил в них слёзы. Они так и остались непролитыми. — Я простила ему то, что он сделал, капитан, — продолжала она. — И я каждый прожитый день приношу ему за это безмолвную благодарность.

Она сказала, что корабль Джаджа оставался у них надолго, капитан увидел рождение собственного ребёнка, который был без вопросов принят в клан Дональдов как их новый глава, сир Йен, баронет Ардверрана. Для Джаджа, который знал, что ему не суждено будет видеть, как растёт его сын, это, видимо, послужило значительным утешением.

До тех пор, пока на горизонте не появилось нечто гораздо большее.

Королевство для его сына.

Тот час в огромном холле замка Ардверран показался чем-то нереальным. Я застыл в своём кресле — ведь если даже мой разум не мог справиться с чудовищностью её слов, то что говорить о моих ногах? Она всё это время мерила холл шагами, ходила кругами вокруг меня, временами останавливалась так близко, что я мог рассматривать чётки, висевшие у неё на груди. Мы оба лишь говорили, и только. Я хотел правды, и потому мои вопросы были откровенными. Но я чувствовал, что ей нужны эти объяснения, что она хочет всё оправдать как для себя, так и для меня. Возможно, она тоже понимала, что при иных обстоятельствах, когда этот план ещё не свершился, отношения наследника Рейвенсдена и графини Нив могли сложиться иначе. Поэтому мы говорили с откровенной честностью тех, кто понимал, что они недостаточно хорошо знают друг друга, и никогда более не получат шанса узнать, поскольку больше не встретятся.

Я спрашивал, когда заговор впервые возник, и чьими руками.
— Как большинство такого рода людей, воинов-пуритан, мой капитан Джадж видел в возвращении вашего короля конец всех своих ожиданий лучшего мира, конец всего, за что он сражался. Как многие, он признал поражение и, подчиняясь вашему королевскому указу, с горечью принёс клятву верности и повиновения.

Я сам был тому свидетелем — лакеи, временщики и фанатики наперегонки бросились отыскивать покорного законника или клирика и засвидетельствовать свою вечную преданность Церкви и королю. Странно думать, что Годсгифт Джадж смешался с толпой этого бесстыжего сброда.

— Поначалу он, на самом деле, пытался снискать расположение ваших кавалеров. Но потом, когда он увидел, с какой готовностью Карл Стюарт доверяет тем, кто совсем недавно сражался против него и как слепо соглашается с примирением, то начал разрабатывать большой план. Он написал мне втайне, а я, в свою очередь, написала дядюшке. Всё это — замысел Джаджа, Мэтью, хотя деньги шли из Рима и Амстердама. А теперь у нас есть даже неявная поддержка Испании — благодаря идиотскому выбору португальской невесты для вашего короля, единственному браку из всех, который мог нанести смертельное оскорбление двору короля Филиппа. Да, Мэтью. Сын Годсгифта Джаджа станет лордом этих островов, что послужит сигналом для начала восстания в Англии дабы свергнуть вашего немощного короля. Вот как это будет.

Я всё ещё сопротивлялся, но уже чувствовал холодную хватку страха в собственном теле. Это выглядело абсурдно и в то же время, вполне могло увенчаться успехом.
— Гленраннох будет против вас, — сказал я. — Я сам буду против вас.

— Но даже этот достойный генерал и его Кэмпбеллы не сумеют устоять против армии, которую мы вскоре соберем. Кроме того, дорогой Мэтью, поддержать нашу обретенную независимость скоро явится армия Нидерландов. Так что, сам видишь, тебя я не боюсь, — после этих слов она склонилась и поцеловала меня.

Нидерланды? Значит, всё зависит от них? А я знал голландцев. Что-то в сказанном ею было не так, но я не мог определить, что именно. Зная этот народ, зная их страну, я понимал, как хитро они всё это организовали. Моя жена из Нидерландов, её брат капитан их корабля, Гленраннох служил им генералом, я жил среди них...

Разумеется. Что ж, по крайней мере, я вполне информирован.

Я снова собрал все силы и встал. Я смотрел на неё, такую высокую и изящную в свете огня, потом сдержанно поклонился, отдавая дань вежливости.
— Мне следует вас поздравить, миледи. Думаю, вы добились почти невозможного — поддержки всех Генеральных Штатов. Все их "величия" вместе? По правде говоря, это так непохоже на голландцев, где одна провинция выступает против другой, что я поражён.
Её лицо и то, как она стиснула руки, сказали мне, что я попал в цель. Я не сводил с неё глаз, и моя улыбка исчезла.
— Да, я знаю голландцев, миледи. По любому поводу их мнения разойдутся, это верно как то, что солнце встаёт и садится. Это не государство, а недоразумение, и поддержку вы получите лишь отчасти.

Каждый великий тайный план, каждый заговор в истории имел свой изъян, некую фатальную слабину. Успех или неудача зависели от того, своевременно ли эта слабость проявится. В этом и состоял недостаток плана моей графини и её возлюбленного — вся их схема опиралась на государство, которое вовсе и не государство, а гидра. Тем не менее, графиня быстро взяла себя в руки.

— Капитан, нам окажут достаточную поддержку. План секретный, и будет исполнен быстро. Скорее, чем вы думаете.

Кивнув мне, она направилась к винтовой лестнице. Наконец, мы вышли на крышу древней башни замка Ардверран.

С восточной стороны в соответствии с моими приказами, к Ардверрану медленно приближался "Юпитер". Его добыча, корабль с вооружением, стоял пустой и безмолвный неподалеку от причала. Теперь, слишком поздно, я понял, чем на самом деле он был. Приманкой.

Потому что там, позади "Юпитера", из пролива вышел и скользил вдоль мыса несомненно знакомый контур — "Ройал Мартир". Узнаваемый, но с двумя значительными изменениями: королевская носовая фигура была обезглавлена, в точности как её прототип, покойный король Карл Первый. И ещё — флаги на корабле казались одновременно странными и ужасно знакомыми. Две из четырех частей флага несли красный крест на белом фоне, крест святого Георгия, а две другие — белый крест на синем, крест святого Андрея. Цвета старой и беспощадной Британии тех времён, когда Англия и Шотландия были собраны вместе силой армии Кромвеля.

И я понял, чем стал корабль. Он не был больше "Ройал Мартир", не царственный мученик. Теперь он нёс имя и флаг своего подлинного хозяина.

Он снова стал "Республикой".

Леди приблизилась ко мне. Пальцы графини-предательницы коснулись моей руки, но я резко отшатнулся.

— Вы по-прежнему мой гость, Мэтью, — мягко заговорила она. — Ардверран веками оставался верен старым обычаям и законам. Вы знали это, когда явились сюда ночью, знали, что вы в безопасности под крышей тех, кто вас пригласил. И вы правы. Я не допущу, чтобы мой гость пострадал. Вы можете оставаться здесь, или я позабочусь о том, чтобы вас благополучно доставили в Англию.

— Кому нужна безопасность без чести? — я не смог справиться с горечью в голосе. — Я капитан этого корабля. Я ответственен за сто тридцать душ на нём. Я в ответе за них перед Господом и перед королём, которого предал ваш драгоценный капитан Джадж.

Она с грустью посмотрела на меня.
— Ваш "Юпитер" обречён, Мэтью. Джадж рассказал мне, что у вас меньше орудий, чем у него, и команда меньше. Не вам с ним тягаться. Его корабль уничтожит ваш, — она протянула руку, её пальцы нежно коснулись моих. — Вернетесь назад, на корабль, и убьёте себя.

Я впервые возненавидел ее.
— Мы, Квинтоны, умеем сражаться и умирать, если обречены. Я доверюсь Богу и своим людям. Вы позволите, миледи?

Я отступил на шаг и сделал поклон, скорее насмешливо, чем галантно. Я увидел слёзы в её глазах, но подумал, что у нее хорошая практика, и она не допустит их дальнейшего пролития.

— Тогда ступайте, Мэтью. Отправляйтесь туда, и умрите.

Но я ещё какое-то время молча стоял. Я смотрел на неё, отбросив скромность и этикет, я знал, что больше нам не увидеться. Я вглядывался в это лицо, столь бледное, я смотрел на волосы — их трепал ветер, и солнце заявляло на них права. Я рассматривал её всю, с головы до ног, и в тот миг хотел, чтобы судьба нас к такому не привела. Она была самой прекрасной женщиной, какую я встречал в своей жизни.

Я склонил голову, как у могилы той, кого когда-то любил. А потом развернулся и оставил её одну.

Ланхерн и его команда по-прежнему верно дожидались на пирсе, хотя все смотрели в восточную сторону, на два приближавшихся корабля. Они доставили меня назад, на "Юпитер", где меня встретили выстроившиеся на палубе моряки, молча наблюдавшие за приближением своего капитана. Я поднялся на палубу и прошёл сквозь них на шканцы, где меня встречали Вивиан, Лэндон, Гейл, Стэнтон и Кит Фаррелл. "Ройал Мартир" — "Республика" находилась ещё где-то в полумиле от нас, неспешно двигаясь со слабым юго-западным ветерком. Но на военный совет времени уже нет, как нет его и для объяснений.

Я им коротко пояснил, что теперь Джадж наш враг, что его корабль поднял флаги Кромвеля и намерен нас уничтожить. Я приказал очистить палубы, и вскоре послышался стук и грохот — разбирали перегородки кают, включая и мою собственную, чтобы создать единую орудийную палубу по всей длине корабля. Следующим я отдал приказ канонирам занять места у орудий левого борта.

В этот момент ко мне подошёл Кит Фаррел. Очень тихо, чтобы не слышал никто другой, он предостерёг меня.

— Людям требуется объяснение, сэр. Вы не можете приказать им сражаться против своих же и не сказать почему.

Он был прав. Многие из экипажа ещё толпились на палубе и негромко переговаривались между собой, бросая взгляды на шканцы. Среди них сновали и боцман Ап, и его люди, но они тоже выглядели растерянными. Я сделал глубокий вдох и вскарабкался на поручень, цепляясь за ванты, чтобы удержать равновесие.

Вся команда столпилась передо мной, не сводя глаз, в которых сменяли друг друга страх и надежда. Я пытался представить, какие слова произнёс мой дед, бросив свою команду против строя Непобедимой армады. Я постарался представить, что сказал отец на поле Нейзби, готовя своих кавалеристов к атаке против далекого строя парламентской кавалерии. А потом, сам не знаю как, мне стало не нужно ничего представлять. Я окинул взглядом свою команду и заговорил.

— Парни, корабль, который мы называли "Ройал Мартир", потерян для нас. Он опять зовётся "Республикой", мы сойдёмся с ним в битве, которая Божьей волей станет последней в нашей гражданской войне. После битвы я прослежу, чтобы этот корабль опять обрёл своё честное имя, имя благословенного короля Карла Первого, — некоторые офицеры мрачно закивали. — Да, я не слишком хорошо знаю море. Всем вам это известно. Однако я происхожу из рода тех, кто знал, как сражаться, и сам король вверил мне этот корабль. Я надеюсь исполнить свой долг и перед королём, и перед своим родом. Итак, парни, исполните и вы свой долг, если не ради меня, то ради них. — Я извлёк шпагу, поднял её, салютуя им, моим людям, и выкрикнул: — За Бога, за короля и за Корнуолл!

Команда подхватила призыв и повторила его раз пять-шесть. Я видел, что даже магометанин Али Рейс кричал, выражая верность Богу, которому не служил, я видел слёзы чернокожего Карвелла, который клялся во имя Корнуолла, земли, лежащей в трех тысячах миль от его дома.

Потом юный Джеймс Вивиан шагнул ко мне и обнажил свою шпагу, чтобы вернуть мне салют.
— Капитан, — произнёс он так тихо, что слышали только находящиеся на шканцах, — мы с вами не всегда сходились во мнениях, но с той минуты, как вы взошли на борт этого корабля — возможно, вы не поверите — вы пользуетесь поддержкой и уважением каждого на нижней палубе. — Потом Вивиан обернулся, взмахнул шпагой и громко воскликнул: — Корнуолл был верен покойному королю, сэр, и верен нынешнему, и каждому корнуольцу известно, что никто достойнее не отдал жизнь за короля, чем ваш отец. Для всех нас честь и привилегия служить и умереть рядом с вами, наследником Рейвенсдена!

Он обернулся к столпившейся команде и крикнул:

— За капитана Квинтона и за Рейвенсден!

И они подхватили призыв.

Затем вперёд выступил Френсис Гейл, ибо теперь наступало время нам обратиться к тому единственному, в чей воле было спасти всех нас. Я прошёл к левому борту в надежде, что команда решит, будто я снова рассматриваю приближающуюся "Республику". На самом деле, я просто надеялся скрыть бежавшие по лицу слёзы.

— О наш великий и всемогущий Господь, который правит и властвует всем, — начал Гейл, и его голос разнёсся над почтительно смолкшими людьми и над морем. — Ты восседаешь на престоле, судия праведный, к Твой мудрости обращаемся, предаём себя в Твои руки, суди нас и наших врагов. Силой Своей, о Господи, приди и спаси нас. Не отдаёшь Ты победу в битве сильнейшему, но можешь спасти многих ценой нескольких.
Гейл посмотрел на приближающуюся "Республику", и я заметил, что многие матросы оторвались от молитв и посмотрели туда же.

— К тебе с верою прибегаем и тебе с любовию молимся, буди щит несокрушим, огради молниеносным мечем твоим от всех враг видимых и невидимых, — Гейл запнулся, оторвался от молитвенника, импровизируя на ходу, — Господи, убереги нас от ужасов безжалостной гражданской войны, приведи нас в целости в твою благословенную гавань. О Господи, взываю к милости твоей, даруй нам победу. Аминь.

Команда с готовностью эхом повторила "Аминь!", немало из них, по обычаю всех папистов, внезапно почувствовали потребность перекреститься. В этот момент Джеймс Вивиан снова шагнул вперёд и протянул мне руку, дотронувшись другой до полей шляпы.

— Какие будут приказы, капитан Квинтон?

Я поклонился ему. Потом выпрямился и протянул руку. Он немедля её пожал.

— Я думаю, мистер Вивиан, сегодня почти не потребуется отдавать приказы, — ответил я. — Команда знает свои боевые посты и знает, что делать. А всё остальное — в руках Господа нашего. Да пребудет он в сей день с вами, Джеймс.

Он улыбнулся.
— И с вами, Мэтью.

А после Вивиан повернулся и просто кивнул собравшейся внизу под нами команде. Уоррент-офицеры и старшины в свою очередь сделали то же самое. По этой безмолвной команде все тут же засуетились, однако, засуетились целенаправленно. Барабанщик и трубачи проиграли сигнал. Расчеты орудий верхней палубы уже находились на местах, и я слышал хлопанье откидываемых крышек орудийных портов на главной палубе, скрежет выкатываемых пушек. Матросы карабкались по такелажу, чтобы оставить только боевые паруса: грот, фок и фор-марсель. Остальные разворачивали парусиновый чехол - красную материю шириной в ярд, подвязанную к поручням по всему кораблю, дабы скрыть матросов от вражеских мушкетов.

Я опять обернулся к Вивиану — из всех офицеров на шканцах остались лишь он, Малахия Лэндон и Кит Фаррелл.

— Мистер Вивиан, — сказал я, — будьте любезны, поднимайте наш стяг и вымпелы. Стяг короля.

— С вашего позволения, сэр. Капитан Харкер ещё взял на борт стяг, к которому он, как и я, и большинство экипажа, испытывал особенную привязанность. Крест Святого Пирана. Флаг Корнуолла. Вы позволите, капитан, поднять его на бизани?

— Разумеется, мистер Вивиан. Пускай Джадж и его изменники точно знают, против кого сражаются.

Наш флаг заскользил вверх и на топе бизани под громкие приветствия матросов горделиво развернулся белый крест на черном фоне. Подготовившись таким образом, мы ждали, когда "Республика" нападет на нас. Мы могли бы попытаться сбежать, но это подставило бы нас под пушки Ардверрана и корабля, доставившего оружие, а гостеприимство леди Макдональд не заходило так далеко, чтобы они остались брошенными. Чем попадать под перекрестный огонь, я предпочел подождать и попытать шансы против Годсгифта Джаджа. Корабль против корабля.

Явился Маск, принесший кирасу, что носил мой отец до самой гибели при Нейзби, которая стала моей потому, что Чарльз от такого наследия отказался. Маск закрепил её на моей груди и отступил на шаг, рассматривая меня.

— Ну, капитан, значит время пришло. Я ведь видел погребение и вашего деда, и отца. И не думаю увидеть, как вы к ним присоединитесь — я боюсь, сегодня жнец придёт и за старым Маском.

После этих слов, несмотря на жнеца, Маск занял место рядом со мной, ведь он был кем угодно, только не трусом. За его поясом заткнуты два пистолета и кинжал, и я знал, что он использует их защищая в первую очередь меня, а не себя.

Я окинул палубу взглядом. Матросы уже у пушек, ядра в стволах и ждут только, когда пальники наводчиков воспламенят заряды. Джеймс Вивиан шел между расчетами на свой пост перед грот-мачтой, ободряя матросов. Там же был и наш неофициальный новый рекрут — Макферран, который как-то ухитрился не сойти на берег, когда следовало, а присоединился к мальчишкам, подносящим снизу порох и ядра к пушкам.

Ползит, Тренанс и Тренинник вместе управлялись с одной пушкой на миделе. Карвелл, входивший в расчет соседнего орудия, обернулся и улыбнулся, потому что увидел старого сотрапезника — графа д'Андели. Француз поднялся на шканцы: обнаженная шпага в руке готова вписать еще одну кровавую главу в блистательные анналы его древнего рода. Кит Фаррелл стоял рядом со мной, как при гибели "Хэппи Ресторейшн". Его глаза постоянно перебегали от парусов к берегу и на "Республику", просчитывая ветер, прилив и расстояние. Это же делал и я.

Внезапно Джон Тренинник начал петь. Английские, заученные наизусть слова вслед за ним запел его орудийный расчёт, потом все остальные на верхней палубе. Я услышал, как припев подхватили внизу — низкими, почти скорбными голосами. Старинная прощальная песнь моряков — тоска разлуки, 'Loth to Depart'.

Носовые пушки "Республики" дали залп.

Звук бьющегося стекла и расколотого дерева сообщил мне, что орудия Джаджа попали в цель. Маск поспешил вниз, проверить ущерб, и прежде, чем он вернулся, пушки врага снова выстрелили. Два ядра врезались в корпус нашего корабля, прямо перед кормовой галереей. Я услышал крик и понял, что мы понесли первую потерю. Я надеялся, что это не Маск.

— Мистер Стэнтон, — крикнул я, — выстрелите из ретирадных орудий, цельтесь выше — по такелажу!

— Есть, капитан!

Джаджу не имело смысла стрелять нам по такелажу и мачтам, потому что это тактика слабого корабля: обездвижить противника, чтобы потом сбежать. Джадж изучал военную тактику в плавучих бойнях англичан с голландцами: стрелять точно по корпусу более легких и слабых голландских кораблей. Прямо как мы сейчас — более слабый и легкий противник, если сравнивать мощь бортового залпа. "Республика" могла послать более пятисот фунтов металла за раз, а мы могли вернуть чуть меньше половины, даже если сможем выстрелить из всех пушек одновременно и в одном направлении.

Две кормовые пушки "Юпитера" выстрелили. Одно ядро даже не задело "Республику", другое лишь пробило фок. Я отдал приказ перезарядить и снова стрелять по готовности. "Республика" снова дала залп первой, задолго до того, как мы подготовились. Ещё два удара попали куда-то в корму. Стэнтон прислал сообщение, что одно из ретирадных орудий сбито со станка. Мы выстрелили из второго орудия, и в парусе Джаджа появилась ещё одна дыра, однако, "Республика" неуклонно продвигалась вперёд. Через считанные минуты она встанет с нами борт о борт и введет в дело почти всю батарею правого борта.

— Не стрелять, ребята! — крикнул я. — Как только они приблизятся, тогда и дадим им хороший корнуольский залп!

Матросы по левому борту вяло отреагировали. Все понимали, что это просто бравада. Все знали, что за залп у них. Все знали, что могут сделать орудийные расчёты "Республики".

Приближаясь к нашей корме, передние пушки правого борта "Республики" выстрелили, внеся дополнительный хаос в остатки моей каюты. Теперь нас окутывали клубы дыма, едкий туман, что скрывал все морские баталии. Наш барабанщик и трубачи продолжали продолжали выбивать воинственный ритм, но в их глазах застыл страх.
На шканцы поднялся один из помощников Скина и доложил, что у нас уже три убитых, еще трое искалечено — у одного в брюхе гигантская щепка. Помощник Пенбэрона сообщил, что поврежден руль, но можно управлять через колдершток. Через прореху в дыму я глянул на верхнюю палубу и увидел неутомимого Вивиана, тот что-то кричал расчетам, подбадривал, наклонялся помочь. Пока он пробирался вперед, его спутник двигался к корме: в руке зажат клинок, подбадривает матросов и одновременно выкрикивает грязные ругательства. Я узнал преподобного Фрэнсиса Гейла.

Нам следовало выстрелить первыми. У нас было совсем мало шансов против большего корабля с лучшей командой. Если мы выстрелим первыми и повыше, смесью ядер и цепных книппелей, то сможем сбить одну из мачт. А если повезет, то и снести голову Годсгифту Джаджу.

Наконец я увидел его на шканцах "Республики". Исчезли и нарядное одеяние, и пудра с его лица. Он стоял там, мрачный и невозмутимый, в простом камзоле и с непокрытой головой. Кажется, он не отдавал приказов, но я понимал, что их и не требовалось. Команда "Республики" была хорошо подготовлена к этой минуте. Джадж знал, что должно произойти.

При виде меня он чуть улыбнулся. Я поднял рупор и крикнул: "Огонь!".

Задняя часть нашей батареи левого борта выпалила. Вышло лучше, чем когда мы практиковались мористее Айлы. Залп вышел практически одновременным, облако серого дыма поплыло к нам, эта завеса немного разошлась и Роже д'Андели радостно крикнул:

— Капитан, вы попали! Браво, mes braves!

Однако Кит Фаррелл тоже смотрел на "Республику".
— На ней слегка повреждён такелаж. Несколько ядер пробили грот, еще парочка попала в корпус. Она лишь слегка поцарапана, капитан.

Я видел Годсгифта Джада с воздетой шпагой в руке. Я глянул вниз, на нашу палубу, на мой экипаж. Они, как и я, готовились умереть. Рука Джаджа опустилась, и с жутким слитным рёвом разверзлись врата Ада.

Глава двадцать первая

Я ослеп мгновением раньше, чем оглох. Спустя ещё миг я умер.

Слитный бортовой залп "Республики" — это действительно адская штуковина. Дым и пламя из двадцати двух огромных пушек. Их рёв превзошел всякий гром, что я когда-либо слышал. Я ощутил дыхание бога у себя на лице. Уши разорвало от боли, послав смертельные муки дальше, вниз по глотке. Все чувства умерли. Я ничего не видел, ничего не слышал, ничего не ощущал. Это смерть. Я умер. Руки двух ангелов потянули меня в рай.

Знакомый мне лысый ангел сказал:
— В него не попали.

А французский ангел ответил:
— Да, месье Маск, оглушён ядром. На волосок промахнулись.

Ангелы аккуратно подняли меня и прислонили к фальконету. Зрение медленно прояснялось. Маск склонился ко мне, рядом стоял граф. А за ними — картина побоища. Наша грот-мачта наклонилась под невозможным углом. Большая часть такелажа изорвана. Взглянув вниз, сквозь дым я увидел, что весь левый фальшборт разбит. В верхней палубе зияют огромные дыры. По меньшей мере три пушки сбиты.

Вся палуба покраснела от плоти и крови. Ползит и Тренинник возились с Тренансом, вернее, с тем, что от него оставалось — я смог узнать только торс и голову этого высокого и стройного человека, который когда-то помог спасти мою жизнь. А посреди всего этого стоял Джеймс Вивиан, залитый кровью, с огромной раной на голове, и отдавал команды.

Я с трудом приподнялся выше и сквозь самую большую из пробоин в настиле взглянул на нижнюю палубу. Снесло половину колдерштока и рулевого с ним вместе. Кит Фаррелл, державший остатки колдерштока, крикнул, что несмотря на случившееся, включая и предчувствия Пенбэрона, наш руль всё ещё слушается. Я увидел чью-то руку, валяющуюся в луже крови, и оторванную ногу неподалёку.

Маск заметил мой взгляд. Его голос звучал приглушённо — мои уши до сих пор отказывались слышать как раньше, но я смог разобрать слова.
— Это всё, что осталось от мастера Лэндона, упокой Господь его лицемерную душу.
Так осуществились страшные предсказания Малахии Лэндона из прочтенных им небесных карт.

Я поднялся немного пошатываясь, стараясь удержать равновесие, и окликнул своего лейтенанта, который раздавал матросам приказы убрать рухнувший такелаж, чтобы освободить нашу батарею.

— Мистер Вивиан! Ответный огонь, из всех пушек!

Орудийный расчёт Джулиана Карвелла немедля откликнулся на команду, как и пара пушек на нижней палубе. Я услышал крик Стэнтона, подбадривавшего людей, и возблагодарил Бога за то, что в бою мои офицеры проявляли себя куда лучше, чем за обеденным столом. Но на этом выстрелы с "Юпитера" закончились, а шпага Годсгифта Джаджа опять взметнулась вверх. Нам не выдержать ещё одного бортового залпа, не так скоро...

"Республика" снова опоясалась пламенем.

Опять пороховая вонь, такая же ярчайшая вспышка, такой же грохот. Но ни одно ядро не пролетело рядом со мной. После предыдущего бортового залпа "Республика" проплыла чуть вперед, и этот залп пришелся, когда она оказалась в подошве волны, да ее еще раскачивало ветром. Большая часть двадцати двух ядер пришлась в нижнюю часть нашего корпуса, в главную палубу.

Я отправил юнгу доложить об ущербе, однако он не вернулся. Я прокричал Вивиану приказы и побежал вниз по трапу с рулевой площадки на главную палубу.

Даже если моей бессмертной душе суждено провести в Аду вечность, преисподняя больше меня не пугает, ибо я видел худшее.

Нижняя палуба "Юпитера" являла собой разорванный в клочья мир. В корпусе зияли четыре или пять огромных дыр, и сломанные доски расщепились в самое смертоносное оружие. Ко мне пошатываясь шёл матрос, из его горла торчал огромный дубовый обломок. Он рухнул, и кровь хлынула мне под ноги. То, что дальше за ним, я смутно видел сквозь дым, но я слышал стоны раненых и умирающих. Пострадавшие просили о помощи, звали матерей и возлюбленных. Поперёк палубы валялись опрокинутые орудия. Под ближайшим я увидел троих раздавленных, а точнее, их останки. В лужах крови валялись руки и головы. По всей палубе размазаны внутренности. Подошедший матрос из команды Стэнтона должным образом поприветствовал меня, доложил, что кишки принадлежат главному канониру, и разрыдался.

Меня стошнило.

Подошедший помощник плотника коснулся пальцами лба и доложил, что мы получили несколько пробоин по ватерлинии, Пенбэрон посадил людей за помпы, но кому-то нужно прыгнуть за борт и заделать течи пробками со смолой и паклей. Я собрался с духом и отправил его обратно с капитанским приказом: когда бой закончится и можно будет выделить человека для работы, все течи должны быть ликвидированы. Но в душе я вовсе не был уверен, что через час здесь еще останутся люди, как и в том, что ещё будет существовать корабль, требующий починки.

Френсис Гейл возник рядом со мной, я не понял, откуда. Весь в потёках грязи и крови, он, однако, выглядел уверенным и целеустремлённым, и я был рад его видеть.
— У нас ещё хватит людей, чтобы драться на этой палубе, капитан. Но ещё один залп или два — и с нами будет покончено.
Он сейчас был воином со шпагой в руке. Гейл снова встретил в бою старого врага, и его это радовало.

Я кивнул и попробовал собраться с силами и сказать что-нибудь, но он уже отошёл от меня и выкрикивал приказы нашим канонирам, словно был для этого рождён. Ко мне тут же подбежал один из слуг Малахии Лэндона, передал приветствия от мистера Фаррелла, а также и его просьбу возвратиться на шканцы.

Я снова выбрался к дневному свету. "Республика" подошла совсем близко к нам и стояла ярдах в пятидесяти. Паруса свёрнуты, якорь опущен. Орудия откатили назад для перезарядки, но когда их снова выкатят, стрельба наверняка продолжится до тех пор, пока от "Юпитера" и его команды ничего не останется. В любой момент нас ждёт новый смертоносный бортовой залп. Когда мы с Китом Фарреллом обсуждали подобную ситуацию, он говорил, что сделать можно только одно. Но для этого уже поздно...

Я окинул шканцы взглядом. Фаррелл, д'Андели и Финеас Маск почему-то смотрели в сторону кормы, а не на "Республику". Я присоединился к ним — подошёл к остаткам кормового поручня, над которыми до сих пор реял наш потрёпанный стяг. Дым последнего залпа "Республики" до сих пор оставался густым и при слабом ветре и в закрытом проливе окутывал нас как саван. Я не мог разобрать, на что все они смотрят.

Дым немного рассеялся. Тем же курсом, что и "Республика", в пролив входил мой таинственный корабль. Чёрный корпус, высокие мачты. Огромный незнакомец двигался прямо на нас. Его экипаж убирал паруса с мастерством и скоростью, до которых далеко даже команде Джаджа. Так умели только голландцы. А они теперь наши враги — так сказала мне моя коварная леди, графиня Коннахт. Значит, этот второй корабль присоединится к Годсгифту Джаджу и прикончит нас...

Но тогда, увидев чёрный корабль, она была так же потрясена, как и я.

Не все голландцы наши враги.Таков был мой аргумент леди Нив, и теперь он оказался последним и решающим аргументом для её любовника, отца ребёнка, который должен был бы стать королём. Не отдаёшь Ты победу в битве сильнейшему...

Команда чёрного корабля подняла свой стяг. Я хорошо его знал, ибо достаточно долго прожил под ним. Именно его я видел, когда мы с Корнелией вышли из церкви после венчания. Красный, белый и синий реяли над кораблём — цвета провинции Зееланд. На бизани взвился чёрно-бело-чёрный флаг города, хорошо мне знакомого, города, что когда-то был моим домом.

Это "Вапен-ван-Веере".

Это Корнелис.

Я увидел на палубе "Республики" наблюдающего Джаджа, оценивающего нового противника. Его матросы уже кинулись выкатывать орудия по левому борту. Зачем ему тратить время на разбитый и погибающий "Юпитер"? Разобраться сначала с Корнелисом, а потом, между делом, прикончить нас. Разумеется, он должен был знать про этот новый корабль, его леди должна была рассказать о нём. Я вспомнил слова, сказанные мне Джаджем, когда я впервые обедал на его корабле. Он уже сражался с голландцами, он их побеждал. "Вапен-ван-Веере" не мог его напугать. В лучшем случае, фанатичное высокомерие могло позволить Джаджу смотреть на него как на достойного противника. Безусловно, это куда более серьезный враг, чем несчастные и немощные "кавалеры" с "Юпитера" и их неопытный и невежественный юный капитан.

С правого борта "Республики" в нас выстрелили из четырёх орудий, причинив небольшой ущерб баку. Джадж, видимо, решил, что этого хватит, чтобы нас занять, а он пока разберётся с настоящим противником. Я обернулся к Киту и Джеймсу Вивиану, раненая голова которого была замотана окровавленной повязкой. Маск, неизменно державшийся возле меня со своими пистолетами, подался ближе, чтобы услышать.

— Итак, мистер Фаррел, — я говорил почти с облегчением, — помните, что мы обсуждали вчера? Как капитан более слабого корабля может изменить ситуацию? И вы, мистер Вивиан, помните, что говорили мне о методах боя, которые предпочитал ваш дядя с его командой? Джентльмены, я следую вашим советам. Пришло время наказать капитана Джаджа за предательство нашего короля и убийство капитана Харкера.

При упоминании о судьбе дяди, Джеймс Вивиан признательно кивнул.
— Но сэр, — сказал он, — вы уверены, что этот зееландский корабль на нашей стороне? И даже если так, достаточно ли ему места, чтобы вступить в бой с "Ройял Мартир"?

— Что касается последнего, лейтенант, я оставляю это на усмотрение его капитана. Но да, он с нами, а не то ему крепко достанется от острого языка сестры. Его сестры, и моей супруги.

Впервые за все долгие годы знакомства Финеас Маск воззрился на меня с крайним изумлением.

"Вапен-ван-Веере" приближался. Похоже, Корнелис взял курс к другому берегу, напротив Ардверрана. Если глубина воды там достаточна, он сможет подойти к "Республике" слева и драться с ней борт к борту.

— Капитан! Они теряют ветер! — крикнул Кит.
Я и сам это видел. Матросы на реях "Вапена" допустили, что паруса начали хлопать. Даже я понимал, что он потеряет ход задолго до того, как поравняется с "Республикой". — Нет-нет, так нельзя, — со страдальческим видом продолжал Кит. — Ни один капитан не отдаст такого приказа, здесь нет места, пролив слишком узкий. Это дикое сумасшествие. Корабль выбросит на подветренный берег...

Казалось, что несмотря на хаос и боль, все на борту "Юпитера" замерли, и, затаив дыхание, наблюдали. Медленно, медленно нос "Вапена" поворачивался к побережью Ардверрана. Как и всем большим кораблям, ему требовалась целая вечность для разворота. "Вапен" оказался вдвойне уязвимым, поскольку с убранными парусами Корнелис мог управлять только рулем. Корабль потеряет управление. Не дотянет до "Республики" и его выбросит на берег, или его уязвимый бак, столь мучительно медленно поворачивавшийся, окажется под ударом полного левого бортового залпа Джаджа.

Четыре пушки батареи правого борта "Республики" снова выпалили по нам, разбив бушприт. Что бы ни намеревался сделать Корнелис или какой бы промах ни совершил, мы должны шевелиться и сами. Мы всё ещё сохраняли слабый ход, и настало время отдать приказы.

— Мистер Вивиан! — закричал я, — вооружите людей для абордажа! Мистер Фаррелл! Лево руля!

"Юпитер" мучительно медленно подчинялся движению остатков колдерштока. Жестокий обстрел Джаджем нашего корпуса по крайней мере позволил уцелеть части парусов и такелажа, достаточных, чтобы сохранить ход. Разрыв между нами и "Республикой" постепенно сокращался. Джадж, должно быть, понял наши намерения, и четыре его орудия правого борта начали стрелять чаще. К ним присоединилось ещё два. Пока я наблюдал, как мои матросы на верхней палубе разбирали абордажные сабли, полупики и ножи, ядро начисто оторвало голову последнему из помощников штурмана. Мгновение его тело оставалось в вертикальном положении, потом повалилось на палубу.

Мы медленно ползли к "Республике". Джадж тоже положил руль на левый борт и начал уклоняться.

Слишком поздно. "Вапен" завершил поворот. Корнелис рассчитал расстояние, ветер и прилив точнее старика Ньютона. Голландский корабль решительно приблизился, встав прямо поперек кормы "Республики", образовав букву "Т". Нет, Корнелис не ошибся. Сейчас он отдавал двойной якорь, а паруса как можно сильнее перебрасопили к правому борту, придвигая корабль еще ближе к "Республике".

— Он забирает ветер у "Республики"! — вскричал Кит, уже радуясь. — О господь всемогущий, в жизни не видел ничего подобного! Так совершенно выполнить маневр в столь узких водах, а теперь он ее просто выпотрошит продольным огнем, Богом клянусь!

Первый бортовой залп "Вапена" был столь же мощным, как и у "Республики". Встань они борт к борту, это была бы честная схватка равных. Но продольный огонь в корму это другое дело. Бортовой залп поразил самую слабую часть корабля Джаджа, вообще любого корабля — корму. Кормовая галерея и окна капитанской каюты разлетелись в щепки. Обе ретирадные пушки — единственные пушки на корабле, способные стрелять назад, скорее всего, тут же вышли из строя. Учитывая, что на "Республике" главная палуба очищена для сражения, ядрам "Вапена" ничего не мешало, и они пронизывали корабль насквозь. Это была бойня.

"Республика" больше по нам не стреляла. Теперь мы подошли уже близко, нас разделяло лишь несколько ярдов. Оставив Кита Фаррелла на шканцах командовать "Юпитером", мы с Д'Андели бросились вниз, на бак, где сосредоточилась моя команда. Правый борт "Республики" нависал над нами. Я чувствовал запах смерти с её главной палубы, где "Вапен" учинил разрушения. Прямо надо мной из орудийного порта торчала половина человеческой головы, единственный уцелевший глаз безучастно глядел в никуда.

Потом останки нашего бушприта врезались в бак "Республики". Два корабля сцепились в путанице рваного такелажа и разбитого рангоута. Моему измученному разуму показалось, будто оба корабля вскрикнули от боли, когда дерево ударилось о дерево. Я поднял шпагу, вскочил на наш поручень и крикнул:
— Ко мне, "юпитерцы"!

Адский грохот возвестил, что Корнелис снова прочесал "Республику" продольным залпом, я воспользовался моментом, схватился за канат и подтянулся вверх, "юпитерцы" с пронзительным воплями последовали за мной, жаждая крови и мести. Ланхерн, Тренинник и Карвелл ползли следом за мной. Рядом взбирался Фрэнсис Гейл с длинным кавалерийским палашом в руке. Через поручень над нами свесились головы, я услышал, как Вивиан скомандовал дать залп из мушкетов и крикнул, чтобы мой авангард пригнулся. Головы над нами исчезли, и я повел своих людей через поручень на верхнюю палубу "Республики".

Команда Джаджа сгруппировалась на миделе. Наша стрельба их не задела. Они построились в три шеренги, как это было принято в Армии нового образца: первый ряд присел на одно колено, второй ряд пригнулся, третий ряд стоит в полный рост. Каждый ряд навел на нас тридцать с чем-то мушкетов. Они будут стрелять по очереди, ряд за рядом, пока не сбросят наши тела обратно в море.

"Единственное, что ты можешь сделать, мой мальчик", — казалось, прозвучал у меня в ухе знакомый, но невозможный голос. Я указал шпагой на вражеский строй и атаковал.

Первый ряд дал залп, и моё бедро обожгло болью. Я споткнулся, но удержался и вбежал в мушкетный дым, размахивая шпагой направо и налево. Я ощутил, как клинок впился в чью-то плоть и понял, что добрался до первого ряда и заглянул в дуло мушкета матроса, стоявшего во втором ряду. Гейл отбил это дуло палашом, а я ткнул шпагой того, кто его держал. Мои парни были уже с нами, и строй мушкетеров сломался.

Пусть они и выглядели как Армия нового образца, но это всего лишь матросы с ружьями. Должно быть, Джадж рассудил, что одного строя и перспективы перекатывающегося огня хватит, чтобы смутить "юпитерцев". Ему нужно было быстро с нами разделаться, если он хотел воспользоваться шансом и совершить маневр уклонения от ужасающих залпов пушек Корнелиса. Но мы оказались слишком близко, и, сохранив выдержку и атаковав их до того, как они перезарядят мушкеты, мы могли победить. И, похоже, мы смогли, потому что никто в мире не смог бы с такой скоростью броситься на наведенные в упор мушкеты, чем сотня кровожадных корнуольцев.

Сейчас всё свелось к свирепой рукопашной. "Вапен ван Веере" произвел еще один разрушительный залп по главной палубе (видели ли они вообще, что "юпитерцы" пошли на абордаж?), и я услышал крики умирающих. Бойню на верхней палубе окутал дым. Люди Джаджа обнажили дирки и абордажные сабли, и между "кавалерами" и "круглоголовыми" с так и не угасшей яростью вспыхнула ожесточенная драка. Я рубил палашом направо и налево, пытаясь пробиться на шканцы.

Я увидел, как рукоположенный в сан Фрэнсис Гейл одним ударом палаша срубил голову противника. Сквозь едкий дым заметил, как Тренинник и Ползит тычут противника клинками в живот. А юный Макферран не по годам свирепо орудует устрашающих размеров дирком.

Горячая кровь плеснула мне на лицо и рубашку, я не понимал, чья она и откуда. Возможно даже — моя. Я слышал, как один вопль сменяется другим и характерные звуки металла, скрежещущего по металлу или разрывающего живую плоть. Палуба стала скользкой от крови, казалось, даже сам воздух светится багровым. Смрад стоял, как на скотобойне.

Мои люди тоже погибали. Я увидел, как Ситон, рогоносец из Лоо, рухнул, получив пулю в живот из офицерского пистолета. Я столкнулся с Джеймсом Вивианом, с ног до головы покрытым чужой кровью, — по крайней мене, я так надеялся — жутко ухмыляющимся, сражающимся в своей первой битве и повергающего своего первого врага. Мы наконец-то подружились, я и он, братья по оружию. Потом сумятица боя нас разделила, мне в кирасу ударила полупика, боль скрутила бедро мучительно сильной хваткой. Я убил своего противника, убил еще одного. Затем обернулся, снова ища взглядом Вивиана.

Сквозь дымку я увидел его всего в паре ярдов от меня. Эту картину я не забуду никогда: он смотрит на меня широко распахнутыми голубыми глазами, светлые волосы в струпьях засохшей крови. Он всё еще улыбался. Лицо залито кровью, и с ужасающей уверенностью я знал, что это его собственная. Затем лейтенант рухнул вперед, и я увидел торчащий у него в спине кинжал.

Позади него вызывающе щерился тот, кого я немедленно узнал. Мой противник в ночь, когда я принял в Портсмуте командование "Юпитером". Линус Брент.

До этого момента "юпитерцы" лишь удерживали свои позиции, но при виде своего убитого лейтенанта Джон Тренинник завыл, как волк, что-то закричав на корнуольском. Его голос перекрыл все крики, стоны умирающих, лязг оружия. Мои матросы замерли, их рыдания начались как глухое рычание, которое мгновение спустя обернулось воплем ярости. Джеймс Вивиан, их лейтенант, убит. Джеймс Вивиан, корнуоллец и один из них. Джеймс Вивиан, убитый племянник убитого капитана Джеймса Харкера.

Обезумевшие "юпитерцы" ударили с новой силой. Я увидел, как Али Рейс размахивал над головой смертоносным турецким скимитаром, а во все стороны отлетали отрубленные конечности. Вон там Джон Тремар, коротышка-отец близнецов пробил себе путь сквозь противника в два раза больше него, а за ним Джулиан Карвелл, как свинью, насадил кого-то на полупику.

Тут послышался новый звук. Я услышал его сразу же после еще одного залпа "Вапена". В нашей битве настало внезапное краткое затишье, как это иногда бывает, когда обе стороны почти намеренно решают перевести дыхание, перед тем как возобновить схватку. Звук доносился откуда-то издалека, но даже в этой адской мясорубке ошибиться было невозможно. Где-то на побережье Ардверрана пронзительно визжали волынки. Роже д'Андели протиснулся ко мне, глубокая кровавая ссадина обезобразила его щеку, клинок залит кровью английских предателей. С горящими глазами он указал на берег:

- Глянь, Мэтью. Вон наш генерал едет.

Через холм над Ардверраном валило войско Кэмпбеллов с волынщиками впереди. Сбоку от них маршировал полк в красных королевских камзолах, а впереди всех на коне ехал Колин Кэмпбелл из Гленранноха, облаченный в полный кавалерийский доспех и в великолепный черно-золотой шлем. Длинный плащ складками опускался на круп коня, грудь пересекала оранжевая перевязь.

Либо он оказался прав насчет своей раны, либо обладал такой силой тела и духа, чтобы скакать, несмотря ни на что. Над ним реяли флаги клана Кэмпбеллов, Соединённых Провинций и вздыбленный красный лев короля Шотландии. Как и предсказывал великий генерал, он вёл свою последнюю армию.

Я посмотрел на замок Ардверран и увидел, как от причала отходит бёлин Макдональдов, его нос указывал в открытое море. Я мог разглядеть только мою леди Нив, графиню Коннахт, стоящую на корме вместе с маленьким сыном и наблюдающую крушение всех своих надежд. В какой-то момент мне показалось, что она смотрит прямо на меня, потом рядом со мной выстрелила пушка, и дым скрыл их из виду.

Д`Андели и я уже почти добрались до трапа на шканцы. Вот мы сразили двух солдат в мундирах Армии нового образца. Еще выше, на шканцы...

На шканцах "Республики" остался только один человек. И здесь наконец-то я увидел настоящее лицо капитана Годсгифта Джаджа.

Глава двадцать вторая

Вокруг нас больше не было ни людей, ни кораблей. Джадж сосредоточенно посмотрел мне прямо глаза, а я в его. Франт умер. Теперь, без макияжа, париков и мушек худощавое лицо Годсгифта выглядело лицом настоящего воина. Передо мной стоял убийца, готовый убивать за своего бога, свою женщину и своего сына. В руке он сжимал окровавленную абордажную саблю. Глубокий порез поперек груди, казалось, совсем его не беспокоил. Однако его глаза смотрели устало, а когда он заговорил, голос оказался утомленным и хриплым.

— Корабль на корабль, Квинтон, я бы тебя победил. Ты знаешь это. Это голландец поменял шансы, мой благородный капитан.

Я недоверчиво обошел его, пытаясь сдержать свой гнев, обрести контроль над своими чувствами.
— Это ты и твоя графиня вовлекли голландцев в это дело, капитан Джадж. Чтобы дать твоему сыну королевство, так она объяснила. Но, возможно, кое-кто знает голландцев лучше тебя. Например, вот этот, благородный генерал.

Армия Гленранноха рассыпалась, окружая Ардверран. На мгновение обернувшись, я подумал, что замок напоминает лишь призрак самого себя. Позади Джаджа лежал молчаливый "Вапен ван Веере" с наведенными на разбитый корпус "Республики" пушками. Всего в сотне ярдов я мог видеть Корнелиса на его шканцах. Я поднял левую руку, приветствуя его, а он неловко поднял правую, потому что помнил: если сделает это быстро, то вызовет еще один бортовой залп, и меня может разнести в клочья.

Я снова перевел взгляд на Джаджа.
— А еще мой шурин, капитан ван-дер-Эйде, вон там.

Впервые с момента нашего знакомства Годсгифт Джадж казался по-настоящему изумленным.
— Твой шурин? — переспросил он. Потом улыбнулся. — Да, конечно, так и есть. Папы, кардиналы и графини могут интриговать как угодно. Господь знает, я задумал всё, как я и хотел. Но человек предполагает, а Господь располагает. — Он вздохнул. — Значит, божественная справедливость.

Джадж сощурился, его губы скривились в жестокой усмешке.
— Что я за невезучий дурак. Я приказал убить Джеймса Харкера, чтобы развратник Чарльз Стюарт заменил его каким-нибудь ничтожеством. И я был очень доволен результатом. — Он издевательским жестом отдал мне честь, — но Бог решил, что этим ничтожеством станет зять лучшего голландского капитана. К тому же из фракции, ненавидящей наше дело. Что это, капитан, божественная справедливость или божественная ирония?

Я вспомнил Джеймса Вивиана и ощутил боль. Я знал эту историю, но слышать её из его ядовитых губ было невыносимо.

— Ты убил Харкера?

Во взгляде Джаджа отсутствовали угрызения совести.
— Приказал его убить, да, конечно. Кто же еще, Квинтон? И его слугу. И этого презренного перебежчика Уоррендера, который пытался выдать наше дело Харкеру. Сейчас это ничего не стоит, ибо мы оба знаем, что я не сойду с этого корабля живым. Или ты убьёшь меня, или твои люди растерзают, если я убью тебя. Вот что на самом деле означает чушь Чарльза Стюарта о примирении нас, старых врагов. Единственное истинное примирение лежит в могиле, — он улыбнулся блеклой, злобной усмешкой. — А это то место, капитан, куда мы направляемся.

— Но как...? — спросил я и замер.

— Тебе интересно, как, капитан? — Джадж приподнял бровь, затем оглядел палубу и кивнул на человека, хорошо мне знакомого. — Видишь Линуса Брента, помощника моего врача? Полезный тип. В юности он был учеником старого хирурга в Чипсайде, а тот долгое время баловался алхимией. Есть мало зелий с которыми не знаком мой Линус. Как жаль, что его клинок не сделал с тобой в Портсмуте того, Мэтью Квинтон, что его яды сделали с Харкером.

В этот момент Джадж поднял саблю в приветствии. Распираемый яростью я встал в боевую стойку. Я не стану салютовать этому убийце и предателю. Это просто мясо, которое нужно порубить на куски и отомстить за Джеймса Вивиана, Джеймса Харкера и Натана Уоррендера. Я смотрел на Джаджа, и моя ярость прорвалась наружу.

— Во имя Господа Бога и короля, пробил час твоей расплаты, Годсгифт Джадж.

— Мне плевать на твоего короля, Мэтью Квинтон. Мне по душе старая добрая идея Республики Англия. А еще главнее — любовь всей моей жизни и будущее моего сына.

Его губы растянулись в усмешке, он шагнул вперед, воздел клинок над головой и рубанул мне по плечу, но я был готов, и кавалерийский палаш моего отца заблаговременно отбил абордажную саблю. Я ответно нанес удар Джаджу в бок, но для простого морского пехотинца он оказался очень подвижен, замахнулся и снова нанес рубящий удар в то же плечо. Я опять парировал и сделал выпад ему в грудь, но Джадж инстинктивно бросил клинок вниз и отбил
палаш. Наши клинки со звоном столкнулись, заскрежетала сталь. И снова я не смог пробить его оборону. Абордажная сабля хорошая штука, когда сражаешься на корабле или в толчее схватки, она режет и пронзает плоть как нож мясника, и Джадж мастерски ей владел, это уж точно.

Однако один на один, на море или на суше, два фехтовальщика — это только клинки и выучка. Годсгифт Джадж изучал мастерство владения саблей на море. Я получил своё от моего дяди Тристана, а тот учился искусству боя у своих брата и отца. Да, тогда я не был выдающимся фехтовальщиком, еще нет, как не был и морским офицером.

Но я — сын, племянник и внук величайших фехтовальщиков. Пусть Корнелис и Кит Фаррелл оставят при себе свою морскую премудрость. В тот миг ушли мои невежество и сомнения. Я держал в руке палаш и сделал то, ради чего столетиями рождались и жили поколения Квинтонов.

Я нанес мощный рубящий удар в пояс Джаджу, который он неуклюже парировал. Он явно привык расправляться со своими противниками одним ударом, максимум двумя. Он устал, и мы оба это знали. Я сделал выпад ему в грудь, но мой противник как-то ухитрился, взметнул саблю вверх и отразил мой удар. Я нанес рубящий ему в плечо, но он отбил и это.

"Перебрось в левую руку", — мальчишкой слышал я крик дяди Тристрама. Никто подобного не ожидает.

Но Годсгифт Джадж не оплошал. Он устал, но его реакция оставалась превосходной, а интуиция - непревзойденной. Как только я поменял руки, он ударил меня справа, вскрыв мне предплечье. Я вскрикнул и увидел, как кровь заливает мою руку и пальцы. Я отшатнулся, чтобы перевести дыхание, но Джадж наступал, нанося удары и ругаясь, как последний пират. Я парировал удары, держа палаш левой рукой, но теперь слабел я: этой рукой я владел хуже, и внезапно у меня закружилась голова.

Я слышал какие-то крики: грязно ругался Маск, Роже д'Андели призывал контратаковать и нанести удар Джаджу в пах. Я продолжал парировать сабельные удары, голова у меня кружилась, я видел опасно раскачивающуюся бизань "Республики", хотя знал, что она стоит неподвижно. Послышался другой голос: "Лучшая рука, парень. Забудь юного Тристрама. Выпад лучшей рукой."

Джадж взмахнул саблей и нанес мне удар в голову. Одним движением я перебросил палаш в правую руку, и на мгновение, всего на одно это мгновение, боль в предплечье ушла. Я ткнул клинком ему в бок, почувствовал, как тот скрежетнул по ребрам и прошел насквозь.

Мы сошлись лицом к лицу, я чувствовал запах его пота и его смерти. Глаза Джаджа были от меня всего в паре дюймов и смотрели прямо мне в душу. Я видел, что он уже уплывает прочь, и от меня, и от этого мира.

— Она того стоила, — его голос затухал, но я его слышал. Он вцепился мне в руку, и я ощутил невыносимую боль. — Ты это знаешь. Она и мой сын.

Секунду я смотрел в глаза живого человека, через мгновение — уже в глаза мертвеца.

Я оттолкнул тело Годсгифта Джаджа. Словно сквозь туман я слышал восторженный крик корнуольцев и голландцев, в один голос приветствующих наследника Рейвенсдена. Пытаясь устоять на ногах, я почувствовал чью-то руку на локте, кто-то рядом указывал вверх. Я перевёл взгляд на кормовой флагшток, где Мартин Ланхерн ликующе поднимал королевский флаг на возвращённом "Ройял Мартир".

Я смотрел, как большой алый флаг разворачивается на ветру и сливается с красной пеленой, застилающей мне глаза.

Я очнулся — Маск и доктор Скин, видимо, наперебой старались вернуть меня к жизни. В руке и бедре пульсировала боль. Кажется, я лежал на мешках под чем-то вроде навеса, натянутым, как я смутно видел, на шканцах "Юпитера". На такелаже висели зажжённые фонари, их мерцающие огни дополняли последние отблески вечернего света.

Маск сказал, что моя каюта слишком разрушена, чтобы положить меня там, а Скин дополнил, что орлоп переполнен мертвыми и умирающими с обоих кораблей, и там меня тоже не разместить. Я разобрал еще два голоса позади них и увидел обеспокоенные лица Кита Фаррелла (на нем запеклась чужая кровь) и моего шурина. Корнелис бесстрастно смотрел на меня. Я попытался изобразить улыбку и приветственно поднять руку, и застонал от боли.

Лицо Корнелиса эмоциональностью могло посоперничать с гранитом. Он мрачно посмотрел на меня и склонил голову.
— Итак, брат Маттиас, морской бог уберёг тебя во второй раз.

Кит наклонился и поднес воду к моим губам.
— Всё кончено, сэр, — мягко сказал он. — Остатки команды Джаджа сдались, как только увидели, что он упал. Армия генерала Кэмпбелла завладела замком.

Я улыбнулся его честному доброму лицу. Затем попытался немного приподняться, но не смог. Я посмотрел на окровавленные повязки и понял, что клинок Джаджа нанес мне глубокую рану. Ко мне наклонился Скин и сказал, что проникни клинок Джаджа хоть чуток глубже, то все ткани руки, всё что заставляет её жить и двигаться, было бы безвозвратно искалечено. Интересно, где же тогда я нашёл силы для последнего удара, отправившего его на тот свет? Я вспомнил голос, но в голове всё плыло и я не мог понять, принадлежал ли этот голос нашему миру или загробному, или вообще никакому.

Маск и Кит Фаррел подошли ближе и помогли мне чуть приподняться на импровизированном ложе. За разбитыми поручнями, через залив я мог видеть берег и стены замка Ардверран, освещаемые кострами войска Кэмпбелла, который окружил и занял крепость. Движение, казалось, придало мне сил, и я спросил про наши потери.

— Сорок четыре человека погибли, сэр, — сообщил Кит, отводя взгляд. Получается почти треть команды. — Ещё пятьдесят четыре ранены, из них дюжина вряд ли выживет.

Скин молча кивнул. Боже мой, подумал я, всего сорок человек остались невредимыми. Ни один корабль за все сражения последней войны с голландцами не понёс столь ужасающих потерь.

— А офицеры? — наконец спросил я.

На шканцах стало тихо. Даже Корнелис, мой храбрый шурин, смотрел в сторону.

— Преподобный Гейл. Пенбэрон, плотник, — после долгого молчания произнес Скин.

— Что? — спросил я, пытаясь подняться, опираясь на левую руку. — Только эти двое погибли? — Но пока я произносил эти слова, меня накрыла волна воспоминаний. Я вспомнил Малахию Лэндона, которого разнесло на куски у меня на глазах, и беднягу Джеймса Вивиана, убитого наповал Линусом Брентом.

— Только эти двое выжили, сэр, — ответил Скин, склонив голову, — еще несколько помощников боцмана и плотника. Да и Пенбэрон заполучил огромную щепку промеж ребер. Но он выживет, с божьей помощью.

Корнелис шагнул вперед и склонился надо мной. Я взял его за руку, пытаясь пожать.
— Твой капеллан, Маттиас. Никогда не видел священника равного ему. Он уже сейчас исполняет обязанности твоего лейтенанта, подгоняет людей и распоряжается о ремонте, а затем молится над погибшими и умирающими.

— Боцман Ап? — спросил я.

— Погиб, сэр, — Фаррелл не поднимал взгляда и положил руку мне на плечо, — мушкетная пуля сразила его.

— А Дженкс?

Лицо Маска нависало надо мной, свет фонарей придавал ему ещё более неприятный вид, чем обычно.
— Пытался атаковать их полубак, — сказал он. Запнулся о свой костыль, упал прямо на клинок, — он шмыгнул носом, вытер глаза. — Я был с ним рядом, держал его, когда он умирал. Он говорил перед смертью, сэр. Довольно неловко. Сказал, как он счастлив умереть рядом с графом Рейвенсденом.

Я улыбнулся — я понимал, что этот человек, сражавшийся вместе с моим дедом, перед смертью прежде всего вспоминал те славные дни. Он умер как жил, преданным и отважным.

— А Певерелл? — наконец спросил я. — Что c казначеем? — Стоявшие вокруг меня переминались с ноги на ногу и переглядывались. — Ну же?

— Похоже, во время боя он пытался укрыться в хлебной кладовой, сэр, — неохотно ответил Кит, — но одно из последних ядер с "Ройял Мартир" попало ниже ватерлинии, пробив в кладовой дыру. Мешки с хлебом перекрыли ему доступ к люку, и он захлебнулся. Тело лежит на нижней палубе, сэр. Мы вложили ему в руки его распятие.

Оставался только один.
— А граф д'Андели? Месье ле Блан? — я боялся услышать ответ.

Корнелис улыбнулся. Он, должно быть, уже слышал о внезапном дворянстве моего парусных дел мастера.
— Он невредим, брат, и сейчас командует твоим призом. Мы с трудом помешали ему поднять на флагштоке стяг с лилиями короля Луи.

— Посмотрите, сэр, — указал Кит.

Я посмотрел влево и увидел "Ройял Мартир", плавучую развалину. Мрачные матросы трудились над такелажем и жуткими пробоинами в корпусе. А на шканцах я заметил улыбающегося Роже д'Андели, его ни с кем не спутаешь даже в сумерках. Он обернулся и приветственно взмахнул нелепо огромной коричневой шляпой с перьями, должно быть, похищенной из гардероба Годсгифта Джаджа. Выглядел Роже как самый настоящий капитан военного корабля.

Память быстро ко мне возвращалась, и я спросил:
— А что с людьми Джаджа? Что с этим убийцей, Линусом Брентом?

Пока спрашивал, я обратил внимание, что за спинами моих ближайших соратников собрался целый круг обеспокоенных моряков. Я увидел Мартина Ланхерна, Джорджа Ползита, Джулиана Карвелла, Али Рейса и Джона Тренинника. Вместе с ними стоял их новый боевой товарищ, юный Макферран. При упоминании Брента они нервно переглянулись и уставились на меня.

Кит Фарелл прервал неестественное молчание.
— Брент мёртв, сэр. Погиб в бою.

Из Кита плохой лжец, я уже это знал. С другой стороны, Финеас Маск ещё в меньшей степени позволял врать в своём присутствии. Его лицо скривилось, и он насмешливо хмыкнул.

— Когда ты упал, все подумали, что ты мёртв. Пронеслось, что Брент убил капитана Харкера, как и бедного лейтенанта Вивиана. Они отплатили ему тем же.

Тогда и только тогда я заметил, что мои корнуольцы уж как-то очень сильно обагрены кровью, и, фигурально выражаясь, не меньше обагрены и их руки. Значит, Джеймс Харкер и Джеймс Вивиан отомщены.

С каждой минутой я чувствовал себя всё лучше. Я попросил виски и откусил от ужасного овсяного хлебца, столь любимого шотландцами. Жизнь возвращалась ко мне, я приказал выжившим офицерам вернуться к своим обязанностям, отослал Скина на нижнюю палубу ухаживать за ранеными. Уверившись, что я ожил и не собираюсь умирать, кружок моих помощников растаял. Гибель столь многих всех уравняла и создала на моих шканцах подобие демократии.

Кит Фаррелл, Фрэнсис Гейл и Ланхерн поделили меж собой роли лейтенанта, штурмана, боцмана и главного канонира, и распорядились о самом срочном ремонте. К этому моменту корабль уже очистили от убитых. Вскоре я услышал, как скрипка Али Рейса аккомпанирует узнаваемому голосу Джона Тренинника в попытке поднять настроение выжившим "юпитерцам".

Маск и Корнелис остались около меня. Моему шурину на своем корабле делать было нечего: я видел "Вапен" уголком глаза, он стоял на двойном якоре. Безупречный и почти неповрежденный.

— Брат, — позвал я, даже не зная, что сказать моему суровому родственнику, но следовало попытаться, — ты спас нас. Ты спас меня.

Корнелис снова улыбнулся и похлопал меня по руке. Я постарался не вздрогнуть от боли.
— Я меня были свои приказы, брат Маттиас. Твоё спасение — дело случая, хотя, когда я впервые встретился с генералом и поговорил с ним... - он заметил моё удивление и кивнул, - да, Маттиас. Гленраннох был моим союзником. Это произошло несколько дней назад, вскоре после моего прибытия в эти воды, именно тогда он сообщил мне имя второго капитана. Меня посетила мысль, что на всё воля Божья, а уж предначертанность судеб — тем более.

Даже одержав победу и заслужив признательность за спасение моей команды, Корнелис смог свести всё к скучным кальвинистским наставлениям. Но я еще раз его поблагодарил и пожал руку.

— Я должен написать твоей сестре, — произнес я, порадовавшись своей находчивости, — но, полагаю, моя правая рука еще долго будет бездействовать. Если я продиктую, брат, ты напишешь? Она поверит тому, что мы оба положим на бумагу, — Корнелис кивнул. — Маск, — позвал я, — нужно будет написать еще и моей матери.

— Она не поверит ни слову из того, что ты расскажешь ей, если это будет написано моей рукой, — заявил мой верный слуга, шаркая прочь.

Я подумал о генерале Гленраннохе и о секретах, на которые мог бы намекнуть.
— Есть такие слова, которым она поверит, Маск, не переживай. Но погоди, — тот уже собирался ускользнуть, — мне еще потребуется рука, чтобы написать письма герцогу Йоркскому и королю. Неподходящая работа для исполняющего обязанности казначея королевского корабля, но, возможно, ты согласишься разок взвалить на себя эту ношу?

Маск выпучил глаза. Как я и рассчитывал, старого прохиндея в равной степени поразила как перспектива писать самому королю, так и внезапное и неожиданное повышение в ранг флотского офицера. Он как-то ухитрился милостиво кивнуть, а затем исполняющий обязанности казначея "Юпитера" напыщенно удалился, чтобы взять перо, чернила и бумагу.

Я взглянул на замок Ардверран. Крепость леди Нив кишела Кэмпбеллами, а королевский полк оккупировал причал и охранял грязных пленных с корабля Джаджа. На крыше главной башни я мог видеть генерала — та самая наблюдательная позиция, с которой всего несколько часов назад мы с графиней смотрели, как корабль Джаджа приближался с наветра к "Юпитеру".

Свет маяка (башня служила им в ночное время) освещал генерала. Казалось, он смотрит прямо на меня, и на мгновение мне захотелось поприветствовать его взмахом руки, но он уже повернулся посмотреть на черно-золотой флаг клана, гордо реявший над этой новой крепостью Кэмпбеллов.

Это последнее, что он видел в своей жизни. В ту же секунду мощный взрыв разнес башню на куски. Сначала я увидел, как рухнули стены, мгновением позже всё поглотил огромный столб дыма, а в следующую секунду донесся звук взрыва, столь же оглушительный, как и недавние бортовые залпы. Огромные камни рухнули в воду как ядра, какие-то даже врезались в наш побитый корпус. Языки пламени взметнулись в проломе, где только что стояли стены и крыша.

Длинный запальный фитиль, спрятанный где-то в глубине замка, сработал. Многовековой Ардверран исчез. Генерал Колин Кэмпбелл из Гленранноха тоже исчез, а с ним и все загадочные государственные секреты, что знали лишь он и моя мать. Моя леди Нив, моя прекрасная графиня-предательница, все-таки отомстила. И отомстила в полной мере.

Глава 23

Две недели мы стояли на якоре под разрушенными, дымящимися руинами Ардверрана. Первым же делом, конечно, погребли наших погибших. Фрэнсис Гейл взял на себя всю организацию погребения в крохотной церквушке неподалеку от мыса. Всех здоровых матросов отправили рыть общую могилу. Они трудились два дня почти без отдыха, пока последнее тело бережно не уложили в место его последнего упокоения.

Мне подумалось, что это прекрасное место, чтобы упокоить наших павших: легкий ветерок доносит запах раннего утёсника, а внизу искрится море. Для погибшего Гленранноха и его родичей ничего нельзя было сделать, и это меня печалило, но, возможно, руины замка Ардверран это подходящий мавзолей для великого воина.

Джеймс Вивиан, как королевский офицер и отпрыск древнего корнуольского рода, заслуживал лучшего. Для столь молодого человека он удивительно много размышлял о своей смертности, о том, какие похороны он бы предпочел, по крайней мере, так сказал Гейл. Он будто бы жил в постоянной уверенности в собственной близкой кончине, этот смелый и благородный молодой воин, о котором я так несправедливо злословил.

Поэтому в тот прекрасный солнечный шотландский день мы вверили его тело глубокому морскому заливу около Ардверрана. Мы обернули его тело флагом Святого Пирана, и когда оно скользнуло в воду, утяжеленное пушечными ядрами в ногах и шее, Джон Тренинник запел старую корнуольскую песню, похоронную песню из другого места и времени:
— My agaran rosen wyn mar whek mar dek del dyfhy.

Рулевой старшина Ланхерн начал переводить:
— Когда я впервые встретил тебя, любовь моя, твоё лицо было прекраснее розы, но теперь твоё милое лицо побледнело, стало таким, как невинная белая роза.
"Юпитерцы", выстроившись у бортов и заполнив ванты, подхватили припев на родном языке.

Я люблю белую розу во всем великолепии,

Я люблю белую розу, когда она цветет,

Я люблю белую розу, когда она растет.

Потому что роза напоминает мне о тебе.

Это была какая-то сверхъестественная и красивая песня. Я видел, как по многим лицам текли слёзы, ибо юный Вивиан пришелся по сердцу этим грубым просолённым морским волкам. Я также сильно по нему горевал. Горевал по дружбе, что могла вырасти между нами. Не знаю, возможно я тоже плакал. Когда корнуольскую прощальную песню унес ветер, далекие пушки "Юпитера" начали салютовать, через залив эстафету подхватило громоподобное эхо пушек "Вапена ван Веере", а затем пушек корабля, который его временный капитан называл на французский манер "Ле Мартир Руаяль".

Воздав должное павшим, мы, выжившие, занялись текущим ремонтом. Корнелис и траурно одетые управители Гленранноха прислали людей в помощь, но в этой безлесой земле ремонт — дело медленное и непростое. Что касается меня, я мало что мог поделать, только подбадривать помощников плотника и остальных матросов, потому что сам Пенбэрон всё еще оставался слишком слаб.

Почти каждый день приходили полные страдания и советов, касающихся моего выздоровления, письма от Корнелии. Несколько раз доставляли посылки со зловонными зельями (каждый раз со всё более отвратительным запахом), которые, как она клялась, ускорят мое выздоровление. Лишь позже я узнал, что только прямой запрет моего брата помешал ей поспешно и в одиночку отправиться в Шотландию, чтобы ухаживать за мной.

Раны мои затянулись. Царапина от мушкетной пули на бедре зажила быстрее глубокого пореза предплечья (этот шрам всё еще заметен, иногда он служит источником резкой боли, напоминая мне о давней битве у побережья Ардверрана).

Выживших с «Ройял Мартир» уже допросили", и я узнал, как тщательно Годсгифт Джадж набрал себе команду из тех, кто, как он знал, верен тому, что они называли "Старое доброе дело". Все — фанатики, поклявшиеся свергнуть монархию и снова превратить Британию в пуританскую республику. Все, кроме одного, потому что Джаджу не удалось согласовать назначение на должность лейтенанта своего кандидата, и ему против воли назначили Натана Уоррендера: человека, столь же фанатично преданного, как и любой из его команды, но внутри него произошел раскол между верностью и чувством долга, между делом, которому он служил так долго, и королевской властью, вернувшей его на военную службу.

Похоже, Уоррендер сильно обеспокоился, когда узнал о заговоре. Как человек чести, он категорически возражал против скрытности и вероломства их плана. Он уговаривал своих соратников и Джаджа отказаться, но безуспешно. Поэтому, четко осознавая, что рискует жизнью, Уоррендер организовал (вероятно, воспользовавшись помощью своего племянника-"юпитерца") встречу с Харкером на берегу, на которой хотел сообщить ему о заговоре.

Для меня осталось загадкой, встретились они или нет. Должно быть, Уоррендеру было непросто покинуть корабль — я внезапно вспомнил двух мрачных громил, как тени следовавших за ним по пятам. Не слуги, как я тогда подумал, а стража. А еще, разумеется, анонимная записка, найденная при Харкере: "Не сходите на берег сегодня...".

Кто написал ее? Пенгелли? Страстный роялист, он мог не доверять своему родичу, сражавшемуся против горячо любимого короля. А возможно, Уоррендер запоздало обнаружил, что смерть Харкера — это часть плана и как раз просил его остаться на корабле? В любом случае, Харкер роковым образом проигнорировал предупреждение и сошел на берег, где его как-то отравил клеврет Джаджа — Линус Брент, и Харкер вскоре умер, прямо на виду у команды "Юпитера". Пенгелли, спасая свою жизнь, бежал, но удрал недалеко. С ним тоже расправились.

Что же касается Уоррендера, то Годсгифт Джадж был отнюдь не дураком. Отлично зная, что еще одна смерть в самом начале миссии вызовет подозрения и приведет к расследованию, Джадж держал Уоррендера под стражей до тех пор, пока не разделил наши корабли у побережья Ардверрана, после чего уже не нужно было ни оставлять Натана Уоррендера в живых, ни притворяться самому.

Почему Уоррендер не восстал против маскарада, что Джадж заставил его играть — загадка, над которой я размышляю по сей день. Возможно, он думал, что раз его оставили в живых, ему как-то удастся изнутри разрушить планы Джаджа. Или, возможно, он пока мог цеплялся за жизнь в надежде на бегство. Кто знает, как каждый из нас поведет себя, оказавшись в роли живого мертвеца?

Мальчишкой я однажды видел, как один из викариев старого Джерми в Рейвенсдене сидел на полу трансепта нашей церкви. Его окружали тысячи кусочков витражного стекла, разбитого фанатичной толпой, стремящейся уничтожить в нашем уголке Бердфоршира все до последнего следы так называемого "папизма".

Я помню, как медленно и кропотливо он собирал разбитые куски в драгоценные изображения святых. И собрал. Они снова стали целые, как когда-то раньше. Все в трещинах, но узнаваемые. В те дни, стоя на якоре у Ардверрана, я ощутил себя на месте нашего викария, собирая всё больше кусочков этой головоломки, и, наконец, весь этот мерзкий заговор собрался воедино у меня в голове.

В те две недели, пока его корабль не отплыл домой, я часто обедал с Корнелисом. Я был очень ему благодарен, но всё же обнаружил, что столь частое общение с моим шурином наполнило мою чашу терпения.

Однако, я начал подозревать, что это свидетельствует скорее о моих ограниченных возможностях, чем о его. Тем не менее, я с радостью от него узнал, как распуталась голландская часть заговора. Корнелис рассказал, что его втайне от всех отправил великий пенсионарий де Витт с миссией помешать криптокатоликам Амстердама, желающим получить невероятные торговые концессии от Папы и его семьи. Всё это стало известно задолго до того, как Корнелис узнал, что меня в спешке назначили в эскадру, отправленную королем Чарльзом.

Как и королевские шпионы, де Витт узнал об отправке оружия, но, обладая острым умом и тотальной подозрительностью, выяснил намного больше нашего короля. Де Витт знал полную картину заговора и отправил своего лучшего помощника проследить, чтобы амстердамцы и католики не достигли своих целей.

Мы говорили о Шимиче, несостоявшемся убийце Гленранноха. Они должны были немало ему заплатить, чтобы перекупить. Гленраннох всё равно должен был умереть, чтобы расчистить дорогу армии Макдональдов, но мы нечаянно дали нашим врагам намного больше возможностей. Убив генерала, когда я и Роже д'Андели ехали вместе с ним, позволило бы свалить смерть генерала на нас, людей короля. А наши трупы никак не смогли бы опровергнуть данное обвинение.

Подобная стратегема несомненно бы смутила и расколола клан Кэмпбеллов, отвратив их от короля и ослабив перед грядущей резней, задуманной Макдональдами. Подобную стратегему мог породить только мозг Годсгифта Джаджа или графини Нив. Из соображений неуместного рыцарства или, скорее, некоего иного чувства, я предпочел во всем винить первого.

Много времени я провел и с обретшим умеренность в питие Фрэнсисом Гейлом. Похоже, сама возможность утопить свой жаждущий мщения меч в республиканских телах изгнала его внутренних чудовищ.

Гейл много говорил о своем новом желании обрести спокойный деревенский приход или стать сельским деканом, восторгался своими методами обучения юного Андреварты, чей сметливый ум и потенциал для церковной карьеры однажды далеко превзойдут его собственные достижения. По крайней мере, он так сказал.
Со своей стороны, я обнаружил, что могу свободно говорить с ним о своих собственных чудищах и демонах. Его беседы — как светские, так и духовные — служили мне утешением, потому что все эти смерти, произошедшие как в первом моем командовании, так и во втором, тяжко на меня давили.

Граф д'Андели, он же Роже Леблан, в итоге отплыл с Корнелисом в Нидерланды, чтобы там прощупать французских собратьев-изгнанников, прогневавших того или иного министра или любовницу короля Людовика, на предмет возможности вернуться домой. Расставаясь, он поклялся мне в вечной дружбе и уважении, поцеловал меня на французский манер, провозгласил, что мы снова встретимся, что, конечно, мы многажды и сделали, и всегда с риском как для себя, так и для королевских домов, которым служили.

Финеас Маск наслаждался своим новым статусом исполняющего обязанности казначея "Юпитера", его восхищала задача наполнения нашей пострадавшей кладовой по смехотворным для короля ценам.

Затем он сошел на берег в увольнение, которое более чем заслужил, и исчез для "освежения духа и тела". Через три дня он вернулся в несколько расхристанном виде: карман камзола оторван, под глазом чернеет фингал и поведал приукрашенную историю о удивительно красивой женщине в Обане и недоразумении с ее многочисленными братьями. Удивительно, но благодаря этому происшествию матросы стали намного лучше относится к старому мошеннику, даже несмотря на его изменившуюся наружность и жесточайший контроль над корабельными припасами. Казалось, он нашел свое собственное — и вполне удобное — место в корабельной иерархии.

Долгие часы я провел с новым, сильно застенчивым лейтенантом Фаррелом, которого я назначил исполняющим эти обязанности. Я не сомневался, что это повышение абсолютно незаконно, но, как он сам сказал, когда новости об его неизбежной отмене доберутся до берегов Ардверрана, на склонах Мулла успеет вырасти лес. И не один раз.

К концу этого месяца я запомнил название если не каждой веревки или троса, то уж точно каждой мачты, паруса и рея. Что гораздо важнее, я запомнил имя каждого матроса и каждый день легко легко переходил от одной группы обедающих к другой, встречая лишь улыбки и приветствия. Несколько человек попросили свидетельства об их хорошей службе, что я с радостью и сделал, но большинство сообщили, что с удовольствием последуют за мной на другой корабль, если мне дадут таковой под командование, и только в противном случае станут искать других капитанов.

Это меня несказанно обрадовало, я даже не ожидал, насколько, и я много размышлял над этим. Кроме того, я корпел над картами и лоцией и вскоре мог проложить курс на бумаге, во всяком случае, от Ардверрана до Портсмута, Чатема или Смрины. Кит, в свою очередь, мог правильно написать свое полное имя и мое, а любое количество других слов самым необычным образом, иногда даже почти правильно.

В мой последний день на борту "Юпитера" я стоял на шканцах вместе с Китом, который рассказывал мне о течениях и приливах этого залива, объясняя, как я могу понять их, едва глянув на воду. В этот момент я заметил приближающуюся к нам небольшую лодку. Я подумал, что это еще один рыбак или мелкий торговец и перестал обращать на нее внимание. Однако чуть позже к недавно отремонтированному рулю меня позвал исполняющий обязанности боцмана, Монкли — лучший из помощников бедолаги Апа, которого я временно повысил. Одетый с иголочки юный блондин (моложе бедняги Вивиана) необычно меня поприветствовал.

— Капитан Квинтон, сэр, — пропищал он, — я Бассетт, королевский посланец. Примите поздравления от Его Величества короля, Его Королевского Высочества герцога Йоркского и Его Высочества принца Руперта. Его Величество передает особые пожелания, сэр, и просит вас навестить его в Хэмптон-Корте первого числа следующего месяца.

Когда я в последний раз сошел со шканцев "Юпитера", команда трижды прокричала мне "ура". Я снял шляпу в ответ.

Мартин Ланхерн, как и требовала его должность, командовал гребцами, что отвезли меня на берег. Среди них были Джордж Ползит, Джон Тренинник, Джулиан Карвелл и юный Макферран. Всё время, пока гребли, они глупо мне улыбались. Кита Фаррела я оставил исполняющим обязанности капитана, что, по его словам, стало одной из самых быстрых карьер за всю историю флота.

Моё последнее воспоминание о нем в этом плавании такое: Кит сидит в моей каюте за столом, выводя горделивый адрес на своем первом в жизни письме, адресованном его матери: "Корабль его величества "Юпитер", на йакаре, заммок Арверин, Шатландия, от литинанта Кристофера Фаррела, исполняющего обязанности капитана..."
Его мать, чья орфография столь же отвратительна, несомненно, будет в восторге не менее месяца. На самом деле, как потом рассказал мне Кит, она радостно наливала всем клиентам эль бесплатно, пока толпы, стекавшиеся из Уоппинга, не заставили судей Мидлсекса временно закрыть ее таверну, после того как одного мужчину задавили до смерти.

Тем временем королевский посланец Бассет, Финеас Маск и я налегке отправились на юг. Эскорт Кэмпбеллов сопроводил нас мимо Инверарея к озеру Гойл. Оттуда бёлин Кэмпбеллов, всё еще несущий черный вымпел в знак гибели своего вождя, вез нас по мрачному морскому заливу, мимо тёмных, окруженных морем башен Кэмпбелла, салютовавших, пока мы проплывали мимо, и через широкий залив Ферт-оф-Клайд, а затем вверх по реке до Глазго.

Там мы попрощались с последней группой Кэмпбеллов. Конечно, история рассказывает нам, что между Кэмпбеллами и Макдональдами осталось множество нерешенных проблем. Самая известная их стычка — это резня, устроенная Кэмпбеллами Макдональдам в заснеженных пустошах Гленко в третий год правления уже покойного короля Вильгельма. Ничего не зная о столько далеком будущем, только о близкой перспективе, ждущей нас в далеком Лондоне, мы взяли лошадей и поскакали мимо Клейдесдала и Лиддесдейла, останавливаясь на диких шотландских постоялых дворах, где на нас смотрели как на жителей Луны.

Мы въехали в Англию около Ланеркоста, где услышали о прибытии на остров новой королевы и о ее свадьбе с нашим королем в старинной гарнизонной церкви Портсмута. Постоялые дворы улучшились, чего нельзя было сказать о гостеприимстве, по крайней мере, пока мы не оказались южнее Ковентри — снова в землях цивилизованных речей и поведения.

Я подумывал ехать в Лондон через Рейвенсден, где смог бы переночевать в последнюю ночь уходящего месяца и всё еще вовремя прибыть на встречу с королем. Но несмотря на отчаянное желание повидать Корнелию, наличествовала и более пугающая перспектива повидать и мать. Я очень хотел поговорить с ней, и мне придется рассказать ей о моих встречах с Гленраннохом и о постигшей его участи. Спокойными холодными ночами Гебридских островов я перебирал в голове слова генерала гораздо чаще, чем бы мне этого хотелось.

Оставалось загадкой, что же их объединяло. Возможно, это было нечто важное. Но что-то во мне не желало, пока не желало, сильно задумываться об их общем прошлом. Отложу-ка я это на потом, решил я, и мы выбрали дорогу через Стони Стратфорд, где я отослал Маска: сначала в аббатство: сообщить моим женщинам удобоваримое состояние дел, а затем в Портсмут, чтобы привести моего коня, Зефира, который, несомненно провел всё это время, покрывая кобыл в конюшне гостиницы "Дельфин". Бассет и я поднажали и провели последнюю ночь нашего путешествия в особо зловонной таверне в Барнете.

На следующий день, вскоре после полудня, мы подъехали к дворцу Хэмптон-Корт. Это монструозное кирпичное свидетельство суетности кардинала Уолси и ненасытности отобравшего его короля Генриха, больше не являлось любимой королевской резиденцией. Возможно потому, что ни с того ни с сего приглянулось старине Кромвелю.

Несмотря на это "пятно", наш благородный король Чарльз на свой медовый месяц выбрал его.
Мирная интерлюдия, думал я с сожалением, прежде чем король познакомит свою королеву с вородоворотом скандалов, политики и непристойностей, что потрясли стены старого Уайтхолла. Бассетт исчез, чтобы сообщить о нашем прибытии, а я в одиночестве стоял в огромном внутреннем дворе, даже не зная, насколько запачкана и покрыта пылью моя дорожная одежда. Вскоре он вернулся с Томом Чиффинчем, который коротко кивнул мне.

Бассет торопливо попрощался. Он оказался напыщенным и неулыбчивым юношей. больше никогда не встречал его, хотя и слышал, что несмотря на все старания стать клевретом великого человека, через три года его уделом стали лишь чума и заполненная известью могила.

Чиффинч вёл меня коридорами Хэмптон-Корта, столь древними, но упорядоченными, совершенно непохожими на хаотичное переплетение Уайтхолла. Вдоль стен выстроилась привычная свита просителей и придворных, с кислыми минами из-за удаления от лондонского комфорта. На меня было направлено немало подозрительных взглядов — должно быть, я выглядел юным выскочкой, грязным после долгой поездки. Молодые женщины, надушенные и разодетые напоказ, и так же напоказ декольтированные, посматривали на меня с любопытством, а иногда и заинтересованно. Однако мы миновали их всех и вышли в парк за дворцом.

По своему обыкновению, где бы король ни останавливался, он совершал краткие прогулки среди деревьев и зелени, одетый в строгий лёгкий камзол, в пышном чёрном парике и такой же чёрной шляпе. Вокруг сновали его собаки, ни на шаг не отстававшие от величественного монарха, в то время как мрачная свита следовала за ним в отдалении. Завидев меня, король поднял руку, безмолвно приказывая своим спутникам отступить подальше, за границы слышимости. Я поклонился, и он поманил меня.

— Итак, Мэтт, — мрачно произнёс он, — вы всё-таки едва не потеряли мой корабль.

Я глядел на него спокойно и прямо, поскольку был одним из немногих при дворе, кому хватало роста смотреть королю в глаза. Непередаваемо уродливое лицо Чарльза Стюарта ещё пару секунд оставалось бесстрастным и мрачным, а потом расплылось в широчайшей улыбке. Глаза заблестели, и он потрепал меня по плечу.

— Отличная работа, капитан. Богом клянусь, великолепный результат, — он еще раз сжал мне плечо и убрал руку. — В какую ужасную историю мы тебя втянули, причем сами же ее и заварили.

Король пошел вперед, махнув, чтобы я пристроился рядом. Свита следовала сзади на почтительном расстоянии, которое увеличилось из-за сердитого Тома Чиффинча, что шел за нами в нескольких шагах.

— Плохо дело, Мэтт, — ровно произнес он, — капитан Джадж изменник. Убил бедного Харкера, а? Те, кто его рекомендовал, теперь сконфужены. Знаешь, Джадж даже отказался от лакомого командования в Средиземном море, уверенный, что его друзья проследят, чтобы мы узнали о заговоре ровно столько, чтобы отправить в Шотландию эскадру. Он знал, что окажется единственным подходящим командиром для этой задачи. Гениально, Мэтт. Дьявольски, но гениально, — король вздохнул.

— А тут еще и голландцы, разумеется. Весьма неприятно, что де Витт превзошел меня, однако на этот раз у него есть оправдание. Слава Господу, ему хватило мозгов отправить твоего шурина и его корабль, как только он узнал о заговоре. Да уж, де Витт — мудр, как Давид, можно и так сказать. Проклятье, мне это нравится, — король громко расхохотался и шлепнул себя по бедру. — Расскажу об этом королеве, хотя, Богом клянусь, она не ухватит всю соль этой шутки, но, быть может, она поймет ее лучше Джейми, пускай и не говорит ещё по-английски.

— И мой шурин и графиня Коннахт что-то говорили мне о махинациях голландцев, Ваше Величество, — спокойно ответил я.

Хорошее настроение Чарльза Стюарта внезапно испарилось.
— Нет никакой графини Коннахт, капитан Квинтон. Этот титул не признали ни мой благословенный отец-король, ни я, только титул леди Макдональд из Ардверрана. — Его черные глаза полыхнули холодной злобой. — В любом случае, сейчас она в безопасности в архиепархии своего дяди, вне моей досягаемости.
Лишь много позже я узнал, что король неоднократно пытался добраться до нее самым прямым образом, но на своей земле итальянские убийцы кардинала О'Дара оказались удачливее своих английских коллег.

Длинноухая собака схватила короля за пятку и хрипло гавкнула. На королевском лице вновь появилась любезная маска. Он бросил собаке палку и рассеянно произнес:
— Мэтт, знаешь ли ты, что этой ночью я снова должен быть в Португалии? Моя леди Кастлмейн в ярости, но она так располнела от беременности, что у нее нет сил бросаться на меня с кулаками. Хотя Бог знает, какую цену мне придется заплатить после того, как она разрешится от бремени.

Королевская любовница была известна своим нравом. Чарльз Стюарт угрюмо окинул взглядом большой сад, придворных и, наконец, меня. Казалось, он спохватился и произнес:
— Бедняга Кэмпбелл. Хотел бы я встретиться с ним. Знаешь, он мог бы стать мне полезным. Жаль, что я ошибочно счел его предателем. — Король повернулся и посмотрел мне прямо в глаза — на его смуглом лице промелькнуло грустное и торжественное выражение. Собака тяжело дыша сидела у его ног, терпеливо ожидая возобновления игры. — Даже короли могут ошибаться, Мэтт. Некоторые, увы, чаще остальных. Но я стану учиться. Штаны Господни, да, я научусь.

Я знал, что любая аудиенция монарха коротка, и сколько бы времени она не продлилась, его немного. В голове теснилось множество мыслей, и мне следовало воспользоваться моментом.

— Ваше Величество, — начал я, — могу ли я просить, моя команда...

— Все выжившие уже получили щедрую королевскую премию, — быстро ответил король, — но она идет с одним условием, тем же самым, что я налагаю и на тебя. Молчание, Мэтт.

— Ваше Величество?

— Молчание, — он повернулся, медленно пошел вперед, я пошел следом. — Твой брат подробнее пояснит мои мотивы, когда ты повидаешься с ним. Видит Бог, Чарли известны куда более важные тайны. Но эти события, — он неопределенно махнул украшенной драгоценностями рукой, — их никогда не было, капитан. Как же обрадовались мои враги, знай они об этой угрозе моему шотландскому трону.

Что капитан Джадж обвел вокруг пальца меня и моих доверенных советников, что в моих собственных водах произошло сражение вроде как моих же двух кораблей! Насколько слабым я стану выглядеть, Мэтт? Я только два года как вернулся на трон своих предков, и если я хоть в чем-то уверен, так это в том, что не отправлюсь еще раз в странствия. — Король остановился и шагнул ко мне, его лицо оказалась в паре дюймов от моего.

— И как же мне примирить обе стороны, что недавно воевали друг против друга, — произнес он резким шепотом? — если станет известно, что они снова сражались друг с другом? Нет, Мэтью Квинтон. Вот тебе новая истина: "Ройял Мартир" и "Юпитер" отправились в Шотландию с исследовательской миссией. Там их угораздило во время сильного шторма заплыть в опасные воды. "Юпитер" получил повреждения, большая часть команды погибла, но корабль уцелел. Увы, "Ройал Мартир" угодил в водоворот Корриврекан и погиб со всем экипажем, включая его преданного капитана, о котором мы все скорбим.

Действительно новая истина. Теперь я уже стар, старее всех моих знакомых, как когда-то мой дед. Я живу в мире, где каждые несколько недель появляются новые истины — новая война, новый министр или новый король. Даже новая религия, хотя религия кажется в наши дни весьма временной истиной. Истина — это то, что люди у власти утверждают истинным, даже если это гнуснейшая ложь.

Кому не повезло помнить старые истины — должен забыть, потому что им велено забыть, а настоящая истина, единственная вечная истина, которую мы знаем из Священного Писания, погребена под всем остальным. Последние шестьдесят лет моей жизни, прошедшие с того дня, доказывают это: можно изменить, отменить или перестроить истории целых народов, если так нужно для какой-то цели, особенно если это отвечает целям людей, обладающих властью.

Впервые я усвоил этот урок тем днем в садах Хэмптон-Корт. И позднее неоднократно с этим встречался. Я даже делал так сам, и не раз.

Я заметил, что король ищет взглядом своих собак и уже поворачивается к придворным, и знал, что его терпение почти закончилось. Я быстро спросил, что случится с теми, кто так неудачно выжил после поражения "Ройял мартир". Оказалось, их судьба уже предрешена: в скором времени их отправят в Индии, где станут содержать как рабов на самых отдаленных плантациях вместе с замшелыми ирландцами и неграми вроде Карвелла.

— Конечно, поползут шепотки и сплетни, — сказал король Чарльз. — Но, в конце концов, Мэтт, кто в Лондоне поверит диким россказням с шотландских островов? Это слишком далеко, среди людей, склонных к преувеличениям и мифам, в стране, о которой мало кому из англичан есть дело. Битва в тех местах, разрушенный до основания замок там, где кровная месть приводит к подобному почти еженедельно?

Гнилозубая улыбка расколола его уродливое лицо пополам.
— Нет. Никому нет дела, по крайней мере, никому из уважаемых людей. Это станет вчерашним слухом, если только не появится свидетельств людей с хорошей репутацией. Знатного капитана корабля прежде всего.

Произнеся это, король протянул правую руку. Я замешкался на секунду, затем склонился поцеловать большой золотой перстень с печаткой, который король получил при коронации.

Сегодня я бы по-другому реагировал на предложение короля солгать, особенно если предложение последовало бы от одного из этих придурков-германцев. Тогда я был молод и как всякий юноша верил в чистоту добра и зла, не замечая, что это лишь две стороны одной монеты с толстым слоем металла между ними. Я низко поклонился своему государю, удовлетворенно улыбнувшемуся и хлопком ладоней подозвавшему Чиффинча.

Чиффинч с готовностью шагнул вперед и достал из сюртука бумагу, которую вручил мне. Я с удивлением развернул ее: это было подписанное и скрепленное печатью короля назначение в Конную гвардию. Я уставился на вершину моих жизненных желаний. Я почти явственно услышал гордость в голосах Корнелии и матери, когда они узнают об этом. Но я услышал или почувствовал и другие голоса. Решение должно быть принято либо мной, либо за меня. Я перевел дыхание и посмотрел на короля.

— Я моряк, Ваше Величество, — произнёс я так спокойно, как мог, — как и мой дед до меня.

Чарльз Стюарт изумленно поднял бровь.

— Благодарю вас, сир. Но у меня есть просьба... — я перевел дыхание и продолжил, — и я прошу дать мне ещё один корабль.

Историческая справка

Мэтью Квинтон — вымышленный, но основанный на весьма реальном историческом типе, «джентльмен-капитане» флота Карла II, персонаж. При Реставрации монархии в 1660 году, король столкнулся с трудной задачей создания нового офицерского корпуса из двух совершенно непохожих элементов. В течение 1650-х годов низкорожденные профессиональные моряки — «парусиновые куртки», командовавшие кораблями Республики, — приобрели огромную репутацию за знания и победы в битвах, особенно в Первой англо-голландской войне (1652–54).

Эта война, вызванная конкуренцией за господство в морской торговле и взаимными подозрениями из-за политических и религиозных принципов, засвидетельствовала серию всё более всеобъемлющих британских побед, последовавших за принятием «линейной тактики», системы бортовых залпов, описанной Мэтью Квинтоном после катастрофических артиллерийских учений "Юпитера" неподалеку от Айла.

После Реставрации многие победоносные капитаны Республики подозревались в политической и религиозной нелояльности, и чтобы уравновесить их и вознаградить своих верных сторонников, Карл II и его брат Джеймс, лорд-адмирал (а позже король Джеймс II английский и VII шотландский), назначили капитанами высокорожденных молодых людей, даже если у них было мало морского опыта или он вообще отсутствовал. В первые годы неизбежно произошло много конфликтов между двумя типами капитанов, и попытки братьев короля подавить прошлые разногласия не всегда заканчивались успешно.

Военно-морская карьера Мэтью Квинтона это, по сути, смесь историй многих реальных джентльмен-капитанов 1660-х годов. В этом, первом из его приключений, прототипами, оказавшими наибольшее влияние, стали капитаны Фрэнсис Дигби, второй сын графа Бристоля, Уильям Дженненс (дядя Сары, будущей герцогини Мальборо) и Джордж Легж, позже лорд Дартмут, который (как и Мэтью) потерял свой первый корабль всего через несколько недель.

Персонаж Годсгифта Джаджа тоже вымышлен, но, опять же, основывается на вполне реальном типе: бывшие капитаны Республики, отчаянно пытающиеся убедить новую королевскую власть в своей лояльности, часто появляются на страницах дневника Пипса. Прототипы Джаджа это Ричард Хэддок и Джон Лоусон, у обоих была весьма радикальная прошлая жизнь, но они приспособились к восстановленной монархии. В отличие от Джаджа, ни один не предал своего короля, и оба умерли в рыцарском достоинстве.

Я детально исследовал напряженность в офицерском корпусе Стюарта в двух документальных книгах: "Флот Пипса: корабли, люди и война, 1649–89" (2008) и «Джентльмены и парусиновые куртки: офицеры и матросы флота Ресторации» (1991).

Не было никакого заговора, чтобы свергнуть короля Карла II и восстановить королевство островов, история которого (и гибель) именно такая, как описала графиня Коннахт. Тем не менее, напряженные и крайне нестабильные 1660-63 гг. полнились реальными или вымышленными слухами о заговорах с целью свергнуть монарха и вернуть Республику. Самым серьезным стало восстание Пятых монархистов в Лондоне в январе 1661 года, предвосхищавшее неизбежное правление Христа на Земле. Этот период хорошо описан в «Реставрации» Рональда Хаттона, в то время как сам Лондон прекрасно описан в «Лондон периода Реставрации» Лизы Пикард.

Напряженность отношений между кланами Кэмпбеллов и Макдональдов после казни графа Аргайла и история королевства островов были по большей части именно такими, какими они описаны в этой книге (за исключением изобретенного мной фиктивного клана Ардверрана). Колин Кэмпбелл из Гленранноха также выдуман, но он стал более старым и боевым воплощением Джона Кэмпбелла, позже первого графа Бредбэйна.

Существует много свидетельств о трагическом конфликте между Кэмпбеллами и Макдональдами: я воспользовался «Великой враждой» Оливера Томсона и более старыми историями отдельных кланов. Гленраннох также является представителем двух реальных исторических типов: юных шотландцев, которые устремились на юг ко двору короля Якова I и VI, и шотландцев, превосходно показавших себя во всех значительных европейских армиях во время Тридцатилетней войны 1618-1648 гг.
Графиня Коннахт не имеет конкретного исторического прототипа (хотя «бегство графов» в 1607 году остается одним из самых важных и острых моментов в истории Ирландии).

Замок Ардверран — результат вдохновения четырьмя очень реальными крепостями залива Малл: Ардторниш, Дюарт, Тиорам и, прежде всего, Мингари, под стенами которой среди скал покоятся останки военного корабля Республики, чуть меньшего, чем "Юпитер", разбившегося во время малоизвестного «восстания Гленкэрна» 1653–54 гг.

Бёлин хорошо описан в "Галера Западного Хайленда" Денниса Риксона; эти прямые потомки скандинавских драккаров все еще строились и в восемнадцатом веке. Это может показаться маловероятным, но бесплатная библиотека в глуши, где Фрэнсис Гейл узнал о связях графини с папской курией, фактически существовала (хотя и была основана в 1680 году). Она всё еще действует, однако я взял на себя смелость перенести её примерно на сто миль к западу от фактического местоположения в Иннерпеффре в Пертшире.

Атака принца Руперта при Нейзби и штурм Дроэды произошли в основном так, как описано, хотя последнее вызывает споры и по сей день: недавний «ревизионизм» допускает, что Кромвель не приказывал расправиться с женщинами и детьми, как рассказал Фрэнсис Гейл, эта версия вызвала значительную переоценку событий в Ирландской Республике и за ее пределами. "Кромвель: достопочтенный враг" Тома Рейли находится в центре этого противоречия.

Византийская структура и политика Нидерландов в семнадцатом веке были в основном такими, как я их описал, хотя для ясности я упростил некоторые наиболее сложные реалии. Хорошим руководством по теме являются: «Голландская республика в семнадцатом столетии: золотой век» Маартена Прака и Дианы Уэбб и монументальная «Голландская республика: взлет, величие и падение» Джонатана Израиля.

Дед и отец Мэтью Квинтона, восьмой и девятый графы Рейвенсдена, в значительной степени списаны с реальных людей: первый опирается на Джорджа Клиффорда, четвертого графа Камберленда, и на Джона Шеффилда, второго графа Малгрейва, оба сражались против Испанской армады, а второй на Люциуса Кэри из Грейт Тью в Оксфордшире, второго виконта Фолкленда. Необыкновенный складной компендиум графа Мэтью имеет в основе так называемый «компендиум Дрейка», экспонат Национального морского музея в Гринвиче.

Аббатство Рейвенсден, разрушающееся поместье семейство Квинтонов, перестроенное из бывшего монастыря, действительно существует: я был там. К сожалению, это не в настоящем Рейвенсдене, тихой и приятной деревушке Бедфордшира, а примерно в полудюжине других мест, разбросанных по всей Англии и Уэльсу, каждое из которых дало частичку для целой картины.

Я старался слишком уж не искажать известные исторические факты, но история побега Роже Леблана из Франции придает Мари-Мадлен, известной своей преданностью жене Николаса Фуке (падение которой произошло именно так, как описывает его Мэтью), гораздо более легкомысленный характер, чем на самом деле.

Но Чарльз II и Екатерина Брагансская действительно провели первую часть своего медового месяца в Хэмптон-Корте, весной 1662 года большая часть королевского флота действительно находилась в Средиземном море или Португалии, водоворот Корриврекан — такая же особенность вод Западного Хайленда, как и во времена Мэтью Квинтона.

Некоторые изысканные блюда, поданные Мэтью и его офицерам, на самом деле существовали, хоть и подавались они не борту фрегата "Юпитер". Иногда я почти дословно воспроизводил меню из дневника Генри Теонга, флотского капеллана, в 1670-х годах всегда проявлявшего особый интерес к блюдам, поставленным перед ним.

Точно так же, мрачные прогнозы Малахии Лэндона, основанные на астрологических картах, взяты из дневников его современника — Иеремии Роуча, служившего в 1660-х годах лейтенантом и ставшего потом капитаном. Для Роуча и многих других, астрология тогда рассматривалась как существенное и совершенно законное дополнение науки о мореходстве.

Хотя сам автор и не фигурирует лично в этой книге (упущение, которое будет исправлено в следующей), влияние дневника Сэмюэля Пипса пронизывает всю историю и оказывает сильное воздействие на некоторые описания и допущения. Однако сама идея заговора потребовала взять на себя смелость и изменить точный порядок некоторых событий в апреле и мае 1662 года, в частности, рождение принцессы — позже королевы — Марии и датировку Пасхи. Я сделал это с чистой совестью, особенно последнее, принимая во внимание, сколько вольностей уже допущено христианством со времен Никейского собора!

Наконец, я не смог отыскать происхождение «Белой розы», замечательной корнуольской жалобной песни, исполненной на похоронах Джеймса Вивиана, которую я впервые услышал в соборе Труро много лет назад незабываемым зимним вечером. Песня, кажется, датируется восемнадцатым веком, и ее предмет позволяет считать, что она изначально служила гимном дома Йорков, за которых Корнуолл в последний раз восстал с оружием в 1497 году. Даже если её исполнение после морского сражения в 1662 году является анахронизмом, я полностью доволен оставить всё как есть.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/75922/431077

Переводчики: Oigene, nvs1408, zloyzebr