Готовый перевод 雲のむこう、約束の場所 / Земля обетованная по ту сторону облаков: Пролог

Стоя на пешеходном переходе напротив «Одакю Халк», я невзначай посмотрел на небо.
Небольшой его кусочек, пробивавшийся сквозь бетонные джунгли, которые окружили западный вход станции Синдзюку, хоть и не особо бодрил в это раннее утро, но всё же достаточно выделялся своей синевой на фоне серых улиц, отчего стало понятно: лето наконец наступило.
Чувство, когда наступает лето, для меня сродни терпкому тёплому воздуху, плавно спускающемуся с небес.
Крепко зажмурив глаза, я попытался представить эту картину.
Тотчас же я перенёсся на шестнадцать лет назад, в лето, которое довольно много значило для меня.
Всё внутри сжалось, и к горлу подступил ком. Я продолжал стоять, хотя светофор уже показывал зелёный. Опомнившись, я увидел, что остальные пешеходы уже почти перешли дорогу, и поспешил последовать за ними на станцию.
В это время тут не протолкнуться. У входа выстроились плотные очереди пассажиров, которых медленно поглощали станционные турникеты. Зрелище это нисколько не удивляло меня, не трогало. Когда же я перестал удивляться, что у каждого из мириад людей в этом городе есть своя жизнь? Спина моя будто налилась свинцом. От осознания, что мне исполнился 31 год, меня охватывала апатия. В этом не было ничего ужасного. Как, впрочем, и ничего хорошего.
Внезапно я понял, что совсем не хочу идти на работу.
Это было как-то совсем на меня не похоже. Детские мысли. Но если так подумать: а прогуливал я когда-нибудь уроки? И ведь на самом деле ни разу не прогуливал. Похоже, я вышел никудышным взрослым. Часто причина, по которой люди не могут повзрослеть, кроется в том, что они не сумели побыть детьми. Преимущества взрослой жизни для меня были большой загадкой. А раздумья по поводу того, что я не повзрослел, всё больше и больше терзали мою душу.
Я попытался вспомнить свои планы на сегодня. Встреч ни с кем не намечалось. Во всяком случае, я не собирался с кем-либо встречаться. Довольно туго мне потом придётся, но как-нибудь выкручусь. Свою рабочую сумку я оставил на вокзале, в камере хранения. Я достал из кармана свой мобильник и уже было собрался позвонить на работу… Однако, подумав, выключил его и положил обратно. Если уж прогуливать, то как ребёнок.
Я точно знал, куда хочу поехать. Сев на поезд линии Тюо, я прибыл на станцию Токио. Там же я купил два билета на «Тохоку-синкансэн»: один до Хатинохе, другой до Аомори. В 8:56 я сел на «Хаятэ» и, свернувшись клубком в тесном сиденье, задремал на три часа.
В Хатинохе я пересел на экспресс до Аомори. После 30 минут ожидания я сел в тепловоз на линии Цугару. Небольшой маршрут, проходящий через полуостров Цугару, в северной оконечности острова Хонсю. Сколько же на меня нахлынуло воспоминаний. Маленький двухвагонный поезд. В день по маршруту курсировало по пять таких.
Ничего не изменилось с тех пор. В безлюдном вагоне стояла удивительно уютная атмосфера. Этой дорогой пользовались все местные. Оттого в вагоне возникало особое ощущение близости.
Я же почувствовал себя немного отрешённым.
Ведь теперь я чужак. В этой атмосфере уюта я во всех отношениях посторонний человек.
На соседнем сиденье расположились влюблённые школьники. Я смотрел на них и улыбался. Они были одеты в форму моей средней школы. Они совсем не изменилась с той поры. Со своего места я прекрасно слышал их разговор. Болтали они о всякой детской ерунде. И в то же время было видно, как им хорошо. До чего искренним был их разговор…
Когда-то и в моей жизни было место такой искренности.
Может, это всё глупости, но я улыбался, ведь мне нет ничего дороже того времени.
Времени, когда у меня были верный друг и замечательная подруга. Мы всегда ездили вместе на этой самой электричке. Мне хотелось, чтобы тяжело волочившийся поезд шёл ещё медленней. Сейчас же то время мне представляется какой-то древней историей о далёком крае.
И ведь точно.
Я проделал немалый путь, чтобы доехать досюда.
Раньше я отчаянно пытался умчаться как можно дальше.
Видимо, именно сюда я жаждал попасть?
Не понимаю.

Чуть не доезжая до конечной, я вышел на «Цугару-Хамана».
Я быстро окинул взглядом небольшую стоянку для велосипедов, развернулся и направился в сторону города. Над головой возвышалась эстакада для так и не введённой в эксплуатацию железной дороги «Цугару Кайкё»*.
Дорога плавно уходила вверх, пока, наконец, не упиралась в цех мастерской, пришедшей со временем в упадок. Мастерскую окружал покосившийся забор, за которым расположилась небольшая гора. У меня ушло минут тридцать, чтобы забраться на неё.
Как только я выбрался из лесной чащи, я увидел невероятный пейзаж.
Перед моим взором предстал широкий светло-зелёный луг.
Всё поле было усеяно сорняками. В гуляющем по полю ветре чувствовался определенный синий аромат. Широкий, тянущийся до горизонта светло-зелёный мир.
Я неспешно шагал по полю, в то время как шелест травы под ногами легонько щекотал мой слух.
Вдалеке, справа от меня, стоял заброшенный железнодорожный вокзал. Он состоял из трёх выстроенных в ряд бетонных платформ. Сверху их соединял закрытый деревянный пешеходный переход. В некоторых местах виднелись дыры в полу и отсутствующие участки стен. Этот недостроенный вокзал так и не смог принять ни одного поезда.
Место, в которое нельзя приехать и из которого нельзя уехать.
Однако там хранилось то, что когда-то было для меня всем.
Я поднял голову наверх, и в глазах отразилось бескрайнее небо. Синее небо, по которому плыли массивные кучевые облака. Повернув голову, я заметил, как вслед за ней развернулось и небо, и оттого сложилось впечатление, будто меня опоясала его синева.
Высоко в небе пролетел самолёт.
Маленький белоснежный самолёт.
Белла Сьела…
Показалось.
Впрочем, его и не могло там быть. Этот самолёт парил лишь в моих далёких воспоминаниях. Его не было ни в одном журнале про самолёты. Этот необычный своим фюзеляжем самолёт и не мог там оказаться.
Белла Сьела…
Результат наших упорных стараний. Настолько прекрасный, что при взгляде на него накатывала грусть.
«Какой потрясающий…», — послышался голос Саюри.
Я знал, что и это плод моего воображения. Ни её, ни самолёта не могло тут быть. Это всего лишь взбудораженные этим местом частички моих воспоминаний.
И всё же призрачный образ девушки казался мне чересчур правдивым. Я услышал шаги Саюри позади, после чего она резво обогнала меня и обернулась. Ветер колыхал подол её коротенькой школьной юбки и волосы, подстриженные до плеч.
«Самолёт!», — радостно произнесла Саюри. Она выглядела точно так же, как и 16 лет назад, когда мы ещё учились в средней школе. Почему ты пришла ко мне именно такой? Ведь я бы узнал тебя даже взрослой.
Я ощутил дуновение ветра на коже и тут же пришёл в себя.
И самолёт, и фигура Саюри внезапно исчезли.
Некоторое время я продолжал бездумно смотреть в точку, где ещё совсем недавно стоял призрак девушки.
Я застыл, с изумлением переводя взгляд то на зелёную луговую траву, то на синее небо. Вдалеке я завидел мыс, который будто висел над землёй. За ним лежало море, окрашенное в прохладный чёрно-синий цвет. Одновременно оно казалось глубоким, тёмным и при этом необычайно прозрачным. Именно таким представал Сангарский пролив летом. За проливом виднелись слившиеся с небом серо-голубые очертания острова Хоккайдо.
Мне стало немного по себе.
Как будто там чего-то не хватало.
Точно. Не хватало башни.
Раньше, когда я страстно желал попасть в отделённый проливом Хоккайдо, на противоположном берегу в туманное небо устремлялась белоснежная башня.
Она была настолько большой, что её без труда можно было разглядеть с полуострова Цугару. Башня чем-то была похожа на космический лифт, который я как-то увидел в детском научном журнале. Прекрасная белоснежная прямая, словно начерченная по линейке. Гигантское сооружение прямиком из мира грёз, будто оставленное тут другой, внеземной цивилизацией. Но теперь её не увидеть.
Её попросту не стало.
Она навсегда потерялась.
Луговая трава струилась на ветру, чем-то напоминая неспокойное море. Внезапно я вновь почувствовал присутствие Саюри.

«Я постоянно думаю о том, что я что-то потерял. И всё же… до чего прекрасен наш мир».

Точно. Однажды она сказала то же самое. Едва ли у меня было хоть какое-то чувство прекрасного в средней школе, но те слова всё же каким-то образом нашли отклик в моём сердце. Это было задолго до начала войны. Тогда Хоккайдо ещё назывался «Эдзо», и он был вражеской территорией. Остров, который был так близко… и одновременно так далеко. Земля на краю неба, до которой не дотянуться.
Земля обетованная.
Точно. Тем летом, глядя на башню, мы втроём дали друг другу обет.

Для нас то место являлось землёй обетованной по ту сторону облаков

Башня была на моей совести.
Её, как и Саюри, больше не было.
Саюри… Где она сейчас? Почему мы не можем быть вместе?
Я слушал шелест травы и понуро начал загибать пальцы, пересчитывая всё то потерянное, загубленное и отвергнутое мной за эти десять лет. И хотя подобного было не так уж и много, на душе будто лежал камень.
Нетвёрдой походкой я направился в сторону вокзала. Тянущиеся вдоль рельсы то сходились, то вновь расходились. Я подошёл к проржавелому рельсу, сел на него и тихо заплакал. А вдруг я потерял именно то, чего никак не должен был терять? Впрочем, от этого никуда было не деться. Пока я, он и она оставались самими собой, на нашем пути не могло быть ни пересадок, ни смен пункта назначения.
Я так и сидел, словно вкопанный, пока на горизонте не заалело солнце. Наконец, я помотал головой, чтобы разогнать грусть, и не спеша поднялся, попутно отряхивая штаны от налипшей к ним ржавчины. Пора возвращаться домой. Оставив море позади, я мирно пошёл в обратную сторону.

Стоя на пешеходном переходе напротив "Одакю Халк", я невзначай посмотрел в небо.

Небольшой кусочек неба, что был виден из окруженного со всех сторон небоскрёбами западного входа на станцию Синдзюку, хоть и не казался бодрящим в это ранее утро, но его синева достаточно чётко выделялась на фоне серых улиц, и оттого появлялось чувство, что лето наконец наступило.

Для меня оно было подобно облаку насыщенного летнего воздуха, неспешно спускающегося с небес.

Я крепко зажмурил глаза и попытался представить себе это зрелище.

В голове сразу возникло лето шестнадцатилетней давности, которое было для меня весьма особенным.

Всё внутри сжалось и мне захотелось заплакать.

Я продолжал стоять, хотя зелёный свет уже загорелся.

Опомнишись, увидел, что остальные пешеходы уже почти перешли дорогу и поспешил последовать за ними в сторону входа на станцию.

Станция Синдзюку была в разгаре утреннего часа пик.

У входа выстроились плотные очереди пассажиров, которых медленно поглощали станционные турникеты.

Зрелище это ни сколько не удивляло меня, не трогало.

Когда же я перестал удивляться, что у каждого из мириад людей, живущих в этом городе, есть своя собственная жизнь?

Я чувствовал как спину тяготит усталость.

Я был охвачен апатией от того, что мне исполнился тридцать один год.

В этом не было ничего ужасного.

Впрочем, и хорошего в этом было мало.

Внезапно я подумал, что не хочу идти на работу сегодня.

Немного странно для меня.

Совсем как ребенок.

Но если поразмыслить, а прогуливал ли я школу в детстве?

Вот и сбылось.

В конце концов, я не смог повзрослеть.

Людям, которым не удалось в своё время побыть детьми в полной мере, трудно привыкнуть к совершеннолетию.

Я понятия не имел о преимуществах взрослой жизни.

Сомнения же по поводу того, что я так и не смог повзрослеть продолжали копиться во мне словно напряжение в мышцах.

Я попытался вспомнить свои планы на сегодня.

Встречей ни с кем не намечалось.

Срочных задач на работе тоже не было, поэтому я решил, что как-нибудь уж выкручусь.

Свою рабочую сумку я оставил в камере хранения на вокзале.

Достав из кармана мобильный телефон, я уже собирался позвонить на работу...

Однако, ещё раз подумав, решил выключить его и убрать обратно в карман.

Если уж прогуливать, то делать это как в детстве.

Сомнений куда отправиться не было.

Сев на поезд линии Тюо, я доехал до станции Токио.

На станции я купил два билета: один на "Тохоку-синкансэн" до Хатинохе, другой до Аомори. Когда наступило 8:56, сел на "Хаятэ" и, сжавшись в тесном сиденье, задремал на три часа.

В Хатинохе я пересел на экспресс до Аомори.

После 30 минут ожидания в Аомори я сел на дизельную электричку линии Цугару.

Небольшой маршрут, пролегающий через полуостров Цугару, в северной оконечности острова Хонсю.

Сколько воспоминаний он у меня вызывал.

Маленький двухвагонный поезд.

В день по маршруту курсировало по пять таких.

Ничего не изменилось с тех пор.

В безлюдном вагоне стояла какая-то необычно тёплая атмосфера.

Этой дорогой пользовались все местные.

Оттого в вагоне возникало особое ощущение близости.

Я же ощутил небольшое чувство отчуждения.

Теперь я был здесь чужаком.

Для меня больше не было места в этой атмосфере близости.

На соседнем сиденье сидели влюбленные школьники.

При их виде в голове возникли приятные воспоминания.

На них была форма моей средней школы.

Она тоже не изменилась с тех пор.

Разговор школьников был хорошо слышен с моего места.

Как и ожидалось от них, говорили они о всяких пустяках,

, при этом выглядев невероятно счастливыми.

До чего же открытым был их разговор...

Когда-то в моей жизни была такая же сверкающая эпоха открытости.

Быть может, это глупо, но она была для меня сокровищем, наполненым безудержным весельем.

Временем, когда у меня был верный друг и симпатичная подруга.

Мы всегда ездили вместе на этой самой электричке.

Мне хотелось, чтобы тяжело плетущийся локомотив шёл ещё медленней.

Сейчас то время представляется мне словно историей о далёком крае.

И ведь точно.

Я ведь проехал немалое расстояние досюда.

В то время я отчанно тянулся, чтобы хотя бы ненадолго отправиться куда-нибудь далеко.

Может, это и есть место, куда я тогда так жаждал попасть?

Не понимаю.

Немного недоезжая до конечной, я вышел на станции "Цугару-Хамана".

Бросив мельком взгляд на небольшую стоянку для велосипедов, я развернулся и направился в сторону города. Над головой возвышалась эстакада для железнодорожной дороги "Цугару Кайкё"*, так и не введённой в эксплуатацию.

Она равномерно уходила вверх

пока наконец не упиралась в сборно-разборное здание мастерской, пришедшее со временем в упадок.

Мастерскую окружал покосившийся забор, а за ней возвышалась небольшая гора. Потратив примерно 30 минут, я поднялся на неё.

Как только я выбрался из лесной чащи, мне открылся невероятный пейзаж.

Перед глазами возник широкий светло-зелёный луг.

Всё поле было усеянно сорняками. В ветре, гуляющем по полю, чувствовался определенный синий аромат.

Широкий, широкий тянущийся до горизонта светло-зелёный мир.

Я неспешно шагал по полю

в то время как шелест травы под ногами нежно щекотал мой слух.

Поодаль справа от меня медленно разрушалась заброшенная железнодорожная станция.

Она состояла из трёх выстроенных в ряд бетонных платформ.

Сверху их соединял закрытый деревянный пешеходный переход.

В некоторых местах виднелся провалившийся пол и отсутствующие участки стен.

Эта недостроенная станция так и не смогла принять ни один поезд.

Место, в которое никто никогда не приедет и откуда никто никогда не уедет.

Однако там хранилось то, что когда-то было всем для меня.

Я поднял голову наверх и в глазах отразилось бескрайнее небо.

Синее небо, по которому плыли массивные кучевые облака.

Повернув голову, я заметил как вслед за ней развернулось и небо, и оттого сложилось впечатление будто меня опоясала его синева.

Высоко в небе пролетел самолёт.

Маленький белоснежный самолёт.

Белла Сьела...

Показалось.

Впрочем, его и не могло там быть.

Этот самолёт парил лишь в моих далёких воспоминаниях.

Его не было ни в одном журнале про самолёты. Этого необычного своим фюзеляжем самолёта и не могло там оказаться.

Белла Сьела...

Результат наших упорных стараний.

Настолько прекрасный, что при взгляде на него накатывала грусть.

«Какой потрясающий...»

Мне послышался голос Саюри.

Я знал, что это тоже иллюзия.

Её как и того самолёта не могло тут быть.

Это были лишь взбудораженные этим местом частички моих воспоминаний.

Однако призрачный образ девушки казался мне невероятно правдивым.

Я услышал шаги Саюри позади, после чего она резво обогнала меня и обернулась.

Ветел колебал подол её коротенькой школьной юбки и волосы, подстриженные до плеч.

«Самолёт!», -

радостно произнесла Саюри.

Она выглядела как 16 лет тому назад, когда мы ещё учились в средней школе.

Почему же я увидел тебя именно такой?

Ведь я бы узнал тебя, появись ты и во взрослом состоянии.

Я ощутил дуновение ветра по коже и тут же пришёл в себя.

В одно мгновение и самолёт, и фигуру Саюри как будто бы сдуло ветром.

Какое-то время я продолжал бездумно смотреть в точку, где совсем недавно был призрак девушки.

Неподвижно стоя на месте, я с изумление наблюдал за зелёной травой, покрывающую луг, и синим небом.

В далеке я увидел мыс, словно вздымающийся над землёй.

За ним было море,

окрашенное в синевато-чёрный цвет, навевающий прохладу.

С одной стороны, оно казалось глубоким и тёмным, а с другой, небычайно прозрачным.

Таким выглядел Сангарский пролив летом.

За проливом виднелись слившиеся с небом серо-голубые очертания острова Хоккайдо.

Эта картина вызывала некоторое чувство дискомфорта.

Как будто в ней чего-то не хватало.

И ведь точно.

Не хватало башни.

В то время, когда я так жаждал попасть в отделённый проливом Хоккайдо, с противоположного берега в туманное небо устремлялась белоснежная башня.

Она без труда проглядывалась с полуострова Цугару и оттого мне казалось, что она должно быть невероятно большая и высокая.

Башня чем-то была похожа на космический лифт, который я как-то увидел в детском научном журнале. Прекрасная белоснежная линия словно начерченная по линейке.

Гигантское сооружение прямиком из мира снов. Постройка словно принесённая из другого мира, цивилизации.

Я не видел её,

поскольку её там больше не было.

Она была навсегда потеряна.

Колыхаемый ветром луг чем-то напоминал волнующееся море. Внезапно я вновь почувствовал присутствие Саюри.

«Меня постоянно посещает странное предчувствие того,

что я что-то потерял.

И всё же до чего прекрасен наш мир...»

Точно.

Она ведь однажды сказала тоже самое.

Едва ли я обладал каким бы то ни было эстетическим вкусом тогда в средней школе и всё же те слова странным образом тронули моё сердце.

Это было задолго до начала войны.

И тогда Хоккайдо всё ещё назывался «Эдзо» и был оккупирован иностранным государством.

Остров, который казалось бы так близко, но куда невозможно добраться.

Земля на краю неба, до которой не дотянуться.

Обещанное место.

Точно.

Тем летом, глядя на башню, мы втроём дали друг другу обещание.

У нас с ней было обещанное место по ту сторону небес.

Это была моя вина, что исчезла башня.

Саюри больше не было рядом.

Саюри...

Где же она сейчас?

Почему мы не может быть рядом?

Вслушиваясь в шелест травы, я опустил голову и принялся загибать пальцы,

пересчитывая всё то потеряное, загубленное и отвергнутое мной за эти десять лет.

И хотя таких вещей было не так уж и много,

на сердце как будто бы лежал камень.

Пошатывающейся походкой я направился в сторону железной дороги.

Тянущиеся вдоль неё рельсы то сходились вместе, то вновь расходились.

Подойдя, я сел на красный от ржавчины рельс

и тихо заплакал.

Может ли быть так, что я потерял именно то, чего я никак не должен был терять?

Впрочем это было неизбежно пока я, он и она оставались самими собой.

На нашем пути не могло быть ни пересадок, ни смен места назначения.

Я так и продолжал неподвижно сидеть, пока небо не стало окрашиваться в бледно-красноватый цвет.

Наконец, я помотал головой, пытаясь отделаться от грустных мыслей, и неспеша приподнялся на ноги, попутно отряхнув штаны от прилипших к ним кусочкам ржавчины.

Пора вернуться в сегодняшний день.

Оставив море позади, я неспеша пошёл в обратную сторону.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/75941/431325

Переводчики: daniel1024, semenovanadia