Готовый перевод Tailchaser’s Song / Невероятное путешествие Фритти: Глава 1

Настал Час Подкрадывающейся Тьмы, и конек крыши, где лежал Фритти, окутала тень. Ему снились прыжки и полеты, когда в его усах внезапно возникло странное ощущение. Фритти, истинный охотник Племени, быстро вскочил и втянул в себя вечерний воздух. Уши встали торчком, усы встопорщились, но он не ощутил ничего необычного. Что же тогда его разбудило? Пытаясь унять беспокойство, он выпустил когти и с наслаждением потянулся всем телом до самого кончика рыжего хвоста.

К тому времени как он закончил вылизывать свою шерсть все волнение ушло. Возможно это была птица, пролетевшая над крышей... или собака которая пробегала внизу, в поле… может быть…

«А возможно я снова стал котенком,— сказал себе Фритти, — который подпрыгивает в ужасе от упавших листьев.»

Ветер взъерошил ему только что приведенную в порядок шкуру. Он с изящно спрыгнул с крыши в высокую траву и с досадой вспомнил, что потом нужно отправляться к Стене Сборищ. Но сперва надо утолить голод.

Час уже прошел, а Фритти был все еще голоден. Удача не хотела танцевать с ним свой танец.

Он терпеливо ждал у входа в нору суслика и прошла казалось вечность, а суслик так и не появился, и Фритти, раздраженно пошарил лапой в норе и он ушел искать другую добычу.

Удача прошла мимо него, даже не мазнув хвостом на прощание. Даже мотылек увернулся от его удара лапой и улетел в темноту.

«Если я не поем кого-нибудь, — волновался он, — придется вернуться и поесть из миски, которую выставляют для меня Верзилы. О Харар! Ну что я за охотник?!»

Слабый, но знакомый запах пискли с наветренной стороны резко остановил Фритти. Напрягшись всем телом и с напряженными усами он припал к земле и принюхался. Это действительно была пискля, причем очень близко.

Он крался тихий как тень, осторожно выбирая себе дорогу среди подлеска; снова замер… Вот она!

Не более чем в прыжке от него сидела та самая мышь, которую он учуял. Она сидела на задних лапках, не подозревая о Фритти, и запихивала за щеку зернышки... нервно подергивающийся носишко... мигающие глазенки…

Фритти прижался к земле; его хвост возбужденно мотался в разные стороны. Напрягшись, он приподнялся на задних лапах, изготовился к броску, грациозный как и любой из Племени... Прыгнул...

Фритти не долетел, пискля как раз успела заверещать от ужаса и юркнуть к себе в норку, а он приземлился, молотя лапами.

Приподнявшись он встал над ее норкой и смущенно начал умываться...

Тонколап появился на крыльце когда Фритти вылизывал последние крошки из миски. Тонколап был дикий полосатый кот, серо-желтый пестряк, живший в трубе, которая была проложена за полем. Он был чуть старше Фритти и очень этим гордился.

— Мягкого мяса, Хвосттрубой. — Тонколап изогнулся и лениво поточил когти о деревянный столбик. — Похоже, тебя нынче вечером недурно покормили. Скажи, а что, Верзилы и в самом деле заставляют тебя выделывать всякие трюки ради ужина? Хотелось бы, понимаешь, знать, как это у них получается?
Фритти притворился, что не расслышал, и принялся намывать себе усы.

— Я вижу, — продолжал Тонколап, — что псы кажется, заключили какое-то соглашение: возят Верзилам вещи, охраняют их скот, а всю ночь лают, чтобы заслужить обед. Так и ты туда же? — Он лениво потянулся. — Просто, понимаешь, интересно. Ведь в один прекрасный вечер — о, вряд ли такое когда-нибудь будет, — в один прекрасный вечер я, может, и не смогу изловить себе кого-нибудь на ужин, так неплохо бы иметь вторую нору. Лаять — это очень трудно?

— Молчи, Тонколап, — фыркнул от смеха Фритти и притворно напал на друга. С минуту они катались, свившись клубком; а потом принялись хватать друг друга лапами. Наконец, выбившись из сил, они разошлись и стали приводить себя в порядок.

После чего Тонколап соскочил с крыльца и прыгнул во тьму, а Фритти задержался, приглаживая встрепанный клок шерсти на боку, а потом последовал за ним.

Наступал Час Глубочайшего Покоя и Око Мурлы сияло высоко в небе, отдаленное и немигающее.

Шум ветра сопровождал их пока коты шли к Стародавней Дубраве, неподалеку от жилья Верзил. Они проходили через поля, перепрыгивали изгороди, останавливаясь послушать ночные звуки, галопом проносились по влажным, мерцающим лужайкам. Но вот они наконец вступили под ее сень и почуяли своих сородичей.

На взгорье таился вход в ущелье, скрытый за кряжистыми дубами. Фритти с удовольствием подумал о песнях и сказаниях, которыми с ним нынче поделятся возле обвалившейся Стены Сборищ. А еще он подумал о Мягколапке, чей стройный серый стан и игривый хвост в последнее время из головы у него не шли. Славно было быть частью Племени, особенно в Ночь Сборища.

Око Мурлы бросало перламутровый свет на место встречи. Двадцать пять или тридцать кошек, собравшихся у подножия Стены, терлись друг о друга в знак приветствия и обнюхивали носы новых кошек. Молодые коты и кошки состязались в остроумии.

Ватага молодых охотников радушно приветствовала Фритти и Тонколапа.

— Мы рады вас видеть! — вскричал Цап-Царап, молодой кот с пышным черно-белым мехом. — Как раз насчет того, чтоб сыграть с нами в Подпрыги, пока не пришли Старейшины?

Тонколап ушел к ним, но Фритти учтиво отклонил приглашение и отправился искать Мягколапку в толпе. Он не мог ее учуять среди запаха среди своих сородичей.

Две юные кошечки, только-только выросшие котята, кокетливо наморщили носики для него, но потом и отбежали весело фыркая. Фритти даже не заметил их, но склонил голову когда прошел мимо Потягуша.
Этот старый кот величественно лежал у основания Стены заметил и ответил ему ленивым прищуром огромных зеленых глаз и подергиванием уха.

«А Мягколапки все нет и нет», — подумал Хвосттрубой. Но где же она?» Никто не пропускал Ночи Сборищ без серьезных причин - они происходили только в те ночи, когда Око Мурлы было видно целиком и освещало место схода.

«Может быть, она задерживается, — подумал он. — А может, как раз сейчас она гуляет с Верхопрыгом или Листохватом и томно вытягивает хвост, чтобы их очаровать.»

Он так рассердился от одной мысли, что не заметил как ударил стоящего рядом с ним котенка Шустрика. Шустрик испуганно ошатнулся и Фритти сразу же устыдился - котенок часто бывал надоедлив, но он был хорошим котиком.

— Я нечаянно, Шустрик, — сказал он. — Не заметил я, что это ты. Думал что это старый Потягуш: ему-то я и собирался преподать урок.

— Неужели? — изумленно выдохнул юнец. — Так ты, значит хотел его ударить?
Фритти пожалел о такой шутке - Потягуш вряд ли нашел бы ее забавной.

— Неважно, — отмахнулся он, — я по ошибке, и приношу извинения.

Шустрик тем не менее был рад, что его приняли за взрослого.
— Я приму ваши извинения, Фритти, — важно ответствовал он, — это было не нарочно.

Фритти фыркнул и, шутливо куснув котенка в бок, продолжил свой путь.

Прошла уже половина часа Глубочайшего Покоя, Сборище было в разгаре, а Мягколапка так и не явилась. Пока один из Старейшин поучал собравшуюся толпу из шестидесяти котов и кошек, Фритти разыскал Тонколапа, сидевшего с Цап-Царапом и его приятелями. Старейшина повествовал об огромном и опасном псе, который, сорвавшись с цепи, носится по округе, и Тонколап и прочие внимательно слушали, но тут Фритти окликнул друга:

— Тонколап! — выдохнул он. — Можно перекинуться парой слов? Тонколап зевнул, потянулся и прыгнул на выступ корневища, где присел Фритти.

— О чем же? — приветливо поинтересовался он. — Мне что, пора взять урок лая?

— Пожалуйста, без шуточек, Тонколап. Я никак не найду Мягколапку. Ты, случайно, не знаешь где она?

Под мерное гудение Старейшины Тонколап с интересом оглядел Фритти.
— Так, — обронил он. — То-то я замечаю — ты чем-то озабочен. Вся эта таинственность из-за кошки?

— Прошлой ночью мы с ней начали Брачный Танец, — ответил уязвленный Фритти, — и не успели закончить его до восхода солнца и сговорились дотанцевать нынче ночью. Конечно, она сошлась бы со мной! Почему она пропустила это Сборище?

Тонколап прижал уши, изображая ужас:
— Прерванный Брачный Танец! Клянусь усами Плясуньи! Да ведь у тебя шкура уже облезает! И хвост вот-вот отвалится!

Фритти нетерпеливо тряхнул головой:
— Ну ясно, ты считаешь это смешным, Тонколап, ведь при твоей свите вертихвосток ты и знать не желаешь о настоящей Любви! Но я — знаю и беспокоюсь о Мягколапке! Помоги мне, пожалуйста.

Тонкая Кость посмотрел на него, сморгнул и почесал за ухом.

— Будь по-твоему, Фритти, — просто сказал он. — Что я мог бы для тебя сделать?

— Эх, этой ночью нам уже ничего не сделать, но завтра, может, пойдешь со мной поискать ее?

— Может быть, — ответил Тонколап, — но, по-моему, не мешало бы чуточку подождать… ой!

Это оказался Цап-Царап, который ткнул Тонколапа в ляжки твердым лбом.

— Эй, ребятки! — крикнул он. — Что тут еще за тайны? Жесткоус собирается рассказывать, а вы тут сидите как два жирных кастрата!

Фритти и Тонколап спрыгнули вниз вслед за приятелем. Кошки кошками, но кто же отвернется от хорошего рассказа?

Племя окружило Стену Сборищ, словно океан хвостов. Жесткоус неторопливо, но с достоинством вскарабкался на обвалившуюся Стену и на самой вершине он остановился и стал ждать. Жесткоус был уже немолод, ему минуло не то одиннадцать, не то все двенадцать лет, но во всех его движениях чувствовалась железная воля. Черепахового окраса мех, некогда поблескивавший и черным, и бурым, с годами поблек, а жесткая шерсть, которая топорщилась вокруг морды, поседела. Тем не менее его взгляд, ясный и твердый, мог остановить шкодливого котенка в трех прыжках от него.

Жесткоус был мяузингером, сказителем и одним из хранителей Премудрости Племени, его песни рассказывали об истории котов, из поколения в поколение передаваемой на Языке Предков как священное наследие. Жесткоус был единственным мяузингером в окрестностях Стены Сборищ, и его сказания были для Племени необходимы, точно вода или свобода бегать и прыгать как душе угодно.

Он долго рассматривал толпу котов под Стеной. Скоро выжидательное бормотание перешло в негромкое мурлыканье. Кое-кто из юных котов — страшно возбужденных и неспособных сидеть тихо — спешно принялся вылизываться. Жесткоус трижды хлестнул хвостом, и все затихли.

— Мы благодарим Старейшин, которые оберегают нас, — начал он. — Мы почитаем Мурлу, чье Око светит нам во время охоты. Мы почитаем нашу добычу за то, что она делает охоту наслаждением.

— Благодарим. Восхваляем. Приветствуем.

— Мы — Племя, и пред оком Мурлы мы как один поем обо всех деяниях наших. Мы — Племя!

Кошки плавно раскачивались, завороженные древним ритуалом. Жесткоус начал рассказ.

— Во дни юности земной, когда некоторых из Первородных можно еще было узреть на этих полях, владениями Харара правила королева Атласка, внучка Фелы Плясуньи, чья лапа была справедлива для Племени, а коготь ее молниеносно разил врагов.

Сын ее и соправитель был принц Многовержец. То был громадный кот, могучий воин, вспыльчивый, непомерно надменный для юных своих лет. Что касается его Имени, легенда гласит, что еще котенком он убил сразу девять скворцов, сидевших в ряд на ветке. Потому он и был Именован Многовержцем, и далеко разошлась слава о его силе и деяниях.

Минуло много лет со времени гибели Виро Вьюги, и никто из живших в то время при Дворе ни разу не видал кого-либо из Первородных. Несколько поколений сменилось с тех пор, как Огнелап пустился странствовать в дебрях, и многие считали его умершим или удалившимся на небеса к отцу своему и бабке.

Из уст в уста шла по Племени молва о мощи и смелости Многовержца, и стал Многовержец внимать тем ничтожествам, что вечно льнут к великому Племени, и стал он считать себя равным Первородным.

Однажды по всему Мировому Лесу пронесся слух, что Многовержец не согласен более состоять принцем-соправителем при своей матери. Назначено было Сборище, на которое отовсюду должно было сойтись Племя — пировать, охотиться и забавляться, и на этом Сборище Многовержцу предстояло надеть Мантию Харара, которую Тенглор Огнелап объявил неприкосновенной для всех, кроме Первородных, и провозгласить себя кошачьим королем.

И вот настал день, и Племя собралось при Дворе. Покуда все резвились, пели и танцевали, Многовержец грел на солнце огромное свое тело и осматривался. Потом встал и произнес:
— Я, Многовержец, стоя ныне пред лицом вашим, по праву крови и когтя намерен надеть Королевскую Мантию, что так долго пустовала. Если не сыщется кота, который вразумил бы меня, почему мне не следует брать на себя это Древнее Бремя…

В этот миг по толпе пронесся шумок, и вперед выступил некий очень старый кот. Его потрепанная шкура отливала сединой — особенно на ногах и вокруг когтей, — и бела как снег была его морда.

— Ты притязаешь на Мантию по праву крови и когтя, принц Многовержец? — спросил старый кот.
— Притязаю», — отвечал огромный принц.
— А по праву чьей крови притязаешь ты на королевский сан? — спросил седоусый.
— По праву крови Фелы Плясуньи Небесной, что течет в моих жилах, ты, беззубый, дряхлый мышиный дружок! — горячо возразил Многовержец и поднялся с места.
Столпившееся вокруг него Племя взволнованно зашепталось, а Многовержец подошел к сиденью из переплетенных корней Пра-Древа, посвященного Первородным. На глазах у всего Племени воздел Многовержец длинный хвост свой и оросил Пра-Древо, поставив на нем свою охотничью метку. Шепот стал еще взволнованнее, и кот-старец проковылял вперед.

— О принц, возжелавший стать кошачьим королем, — сказал старец, — быть может, по крови ты имеешь кое-какие права, но как насчет когтя? Вступишь ли ты в единоборство за Мантию?
— Конечно, — смеясь, ответил Многовержец, — а кто будет моим противником?
Толпа глаза вытаращила, высматривая могучего воина, который решился бы сразиться со здоровенным принцем.

—Я, — просто сказал старец. Все Племя удивленно зашипело и выгнуло спины, но Многовержец лишь вновь рассмеялся.
—Ступай домой, старый хрыч, и сражайся с тараканами, — сказал он. — Не буду я биться с тобой.

— Кошачьим королем не может быть трус, — бросил старый кот.
И взревел тогда Многовержец от гнева, и рванулся вперед, целясь громадной лапой в седую морду старца. Но тот с удивительной быстротой отпрыгнул, саданув по принцевой голове, да так, что тот на время перестал что-либо соображать. Они принялись биться всерьез, и толпа с трудом верила глазам своим — таковы были ловкость и мужество старого кота, дерзнувшего выступить против столь огромного и свирепого бойца.

После долгих наскоков и отскоков они сцепились и стали бороться, свившись клубком, и хотя принц укусил старика в шею, тот, выпустив когти задних лап, ударил Многовержца так, что мех его закружился в воздухе. Разойдясь с врагом, Многовержец преисполнился изумления: как сумел столь сильно потрепать его этот немощный старец?

— Ты потерял много шерсти, о принц, — сказал старый вояка. — Может, откажешься от своих притязаний?
Разъяренный, принц рванулся к нему, и схватка возобновилась. Старец поймал зубами принцев хвост и, когда принц попытался повернуться и вцепиться ему в морду, оторвал сей хвост. Племя хором зашипело от удивления и ужаса, когда Многовержец, весь в крови, еще раз резко обернулся и встал носом к носу со старым котом, который тоже был ранен и тяжко дышал.

—Ты потерял шкуру и хвост, о принц. Так не отступишься от своих притязаний?
Обезумевший от боли, Многовержец бросился на старца, и они сцепились, плюясь, терзая друг друга, — в крови и слезах, блестевших на солнце. Наконец противник защемил задние лапы Многовержца меж корнями Пра-Древа.

Когда пыль осела, зрители испытали внезапное потрясение — в последней схватке с шубы старика сбило слой белой пыли. Морда его больше не была седой, и как пламя горели его лапы.
—Ты видишь меня без маски, Многовержец, — сказал он. — Я — лорд Тенглор Огнелап, сын Харара, и это я повелел: кошачьих королей не было и не будет.

—Ты смелый кот, о принц, — продолжал он, — но твою наглость нельзя оставить безнаказанной.
С этими словами Огнелап ухватил принца за шкирку и потянул, растягивая тело его и ноги, покуда они не стали во много раз длиннее, чем те, что задумала для кошек природа. Потом он извлек принца из-под корней и сказал:
— Бесхвостым и бесшерстным, длинным и неуклюжим сделал я тебя. Ступай же и никогда более не являйся ко Двору Харара, ты, возжелавший захватить его власть. И в придачу вот какое заклятие налагаю я на тебя: да станешь ты служить любому члену Племени, который тебе прикажет, и так же да станут служить все потомки твои, покамест я не сниму этого заклятия с твоего рода.

С тем лорд Тенглор и удалился. Племя изгнало уродливого Многовержца, прозвав его Верзилой — что значит «лишенный солнечного света», и он и все потомки его с тех пор ходят на задних лапах, ибо передние лапы Мурчела растут слишком высоко и не достают до земли.

Многовержец, захватчик, наказанный Первородным, был первым из Верзил. Они долго служили Племени: укрывали нас от дождя и кормили нас, когда охота была неудачна. И если иные из нас ныне служат опозоренному Верзиле, то это уже другой рассказ, для другого Сборища.

— Мы — Племя, и пред оком Мурлы мы как один поем обо всех деяниях наших. Мы — Племя!

Окончив свое сказанье, Жесткоус спрыгнул со Стены с силой, редкостной для его почтенных лет. Все Племя почтительно склонило головы к передним лапам, пока он удалялся.

Час Прощального Танца настал и Сборище подоршло к концу — одни кошки прощались и уходили, другие обсуждали легенду и просто болтали. Фритти и Тонколап задержались строя с Цап-Царапом и другими молодыми охотниками планы на следующий вечер, а потом они покинули Сборище.

А на обратном пути через поля они наткнулись на крота, который как-то оказался вне своей норы. Немножко погоняв его, Тонколап свернул ему шею, они поели и с набитыми животами расстались у крыльца Фритти.

— Теплого логова тебе, — пожелал другу Тонколап. — Если тебе завтра понадобится моя помощь, я буду на Опушке Дубравы к Часу Подкрадывающейся Тьмы.

— И тебе приятных снов, Тонколап. Ты настоящий друг.

Тонколап взмахнул хвостом и скрылся. Фритти залез в ящик, выставленный для него Верзилами, и погрузился в мир снов.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/76223/434560

Переводчики: Lady_of_payne