Готовый перевод Tailchaser’s Song / Невероятное путешествие Фритти: Глава 2

It is the Vague and Elusive.

Meet it and you will not see its head.

Follow it and you will not see its back.

–Lao-tzu

Фритти родился предпоследним из пяти котят выводка. Когда его мать, Инесса Травяное Гнездышко, впервые обнюхала и досуха вылизала его пух, то учуяла в нем нечто странное, что- то не могла бы назвать. Пока он был слеп, то искал молоко настойчивее, чем его братья и сестры. Умывая его, она ощутила какое-то неясное щекотание в усах, словно указавшее на незримое отличие.

«Может быть, он станет великим охотником», — подумала она.

Отец его, Полосар, был без преувеличений статным, могучим котом — от него даже как бы веяло Древностью, особенно в ту зимнюю ночь, когда она спела с ним Брачную Ритуальную.

Но теперь Полосар исчез — влекомый чутким носом за каким-то смутным желанием, — а ее, как было принято у Племени, оставил растить его потомство в одиночку.

Фритти рос, и она перестала беспокоиться. Семейные заботы и тяжкие труды по взращиванию выводка не давали ей попросту тратить себя на лишние волнения.

Хотя веселый и дружелюбный Фритти был котенком способным и схватывал все на лету, но он так и не достиг той мощи и размеров, которые должен был унаследовать от отца охотника Полосара. К тому времени, когда Око трижды открылось над ним, он был все еще не больше своей старшей сестрицы Тирии и куда меньше обоих братцев. Его короткий мех сплошь испещряли необычные оранжевые крапинки; вокруг лап и хвоста красовались белые колечки, и лишь лишь лоб отмечен был небольшой белой звездочкой.

Некрупный, неуклюжий котенок Фритти все равно был ловок и подвижен и грациозно проплясал все первое время жизни. Он резвился с братцами-сестрицами, гонялся за жуками, листьями и прочими мелкими движущимися предметами и закалял свое юное терпение, изучая точную науку охоты, которой Инесса обучала свой выводок.

Хотя семейное логово ютилось в груде щепок и щебня за одной огромной постройкой Верзил, Инессе выводила котят на открытое пространство и в постройки Верзил — для детей Племени равно важны и городская, и лесная наука. Ведь от того, насколько они станут подвижны, ловки и бесшумны, зависит их выживание где бы они ни находились.

Куда бы ни направлялась из логова Травяное Гнездышко, ее юные воспитанники рыскали близ нее шустрыми как муравьи. С терпением, передавшимся ей от бесчисленных поколений, она учила своих озорников основам выживания: как неожиданно замереть, как правильно подпрыгнуть, как определить запах и как быстро убить — всей охотничьей премудрости, которую знала. Она учила, показывала, проверяла; вновь и вновь терпеливо повторяла урок, покуда он не усваивался.

Конечно, терпение частенько истощалось и у нее, и время от времени проворный шлепок лапы по носу карал нерадивого за небрежение к науке. Выдержка не безгранична даже у матери из Племени.

Фритти любил учиться больше всех других котят Инессы. Однако и он порой бывал невнимателен, отчего ныл и его нос — особенно когда семья выходила в поля и рощи. Соблазнительные посвисты-чириканья крылянок и волнующие запахи этих мест заставляли его забываться, тихонько мурлыча в кроне дерева и проветривая шкурку. Эти мечтания обычно прерывал быстрый материнский шлепок по мордочке. Она научилась распознавать этот его отсутствующий взгляд.

Грань меж сном и явью считалась в Племени восхитительной. Хотя оно и знало, что приснившейся Писклей не утолишь голода при пробуждении, а привидевшиеся сражения не оставят ран, были все же и поддержка, и облегчение в этих грезах, бесполезных в мире бодрствования. Племя и наяву так зависело от почти непостижимого — от чувств, предчувствий, ощущений и побуждений, — а грезы так противоречили множеству насущных нужд, что одно подкрепляло другое, сливаясь в нераздельное целое.

Все Племя обладало острейшими чувствами — от них зависели жизнь и смерть. Но лишь немногие, со временем становились провидцами, которые развили свою проницательность и чувствительность намного лучше, чем даже высшая прослойка Племени.

Фритти был большим мечтателем, и поначалу его мать питала надежду, что у него, возможно, дар провидца. Поначалу он выказывал случайные вспышки: однажды он, зашипев, согнал своего самого старшего братца с высокого дерева, а через миг ветка, на которой только что стоял брат, подломилась и рухнула. Бывали и другие намеки на его дар провидца, но время шло, он повзрослел и таких случаев стало меньше. Он сделался рассеяннее — скорее просто мечтатель, чем провидец. Мать решила, что ошибалась, и, когда приблизился День Именования Фритти, начисто об этом забыла.

На первом Сходе после своего третьего Ока юным кошкам предстояло Именование. Именование было самой важной церемонией.

По законам Племени все кошки получали по три имени: имя сердца, имя лица и имя хвоста.

Имя сердца котенку давала мать при рождении и это было имя на древнем языке, Языке Предков. Его употребляли только кровные родичи, ближайшие друзья и те, с которыми молодые кошки соединялись в Брачном Ритуале. Фритти было как раз такое имя.

Имя лица давали юнцам Старейшины перед первым их Сходом, — имя на общем языке всех теплокровных тварей, на Едином Языке. Это то имя которое слышит большинство кошек.

Что же до имени хвоста, большинство Племени утверждало, что все кошки с ним и на свет родились; дело попросту в том, чтобы открыть его. Это открытие было лишь для самого кота — имя хвоста никогда не обсуждалось и им ни с кем не делились.

Во всяком случае, достоверно, что некоторые члены Племени так и не сумели открыть свое имя хвоста и умерли, зная только два других. Многие говорили, что кошка, которая пожила у Верзил утрачивала всякое желание найти это имя и толстела в неведении. Имена хвостов были для Кошачества так важны, таинственны и редкостны, что о них очень неохотно говорили и о них не было единого мнения. Либо открыл это имя, либо не открыл, сказали Старейшины, и нет способа ускорить дело.

В ночь Именования мать привела Фритти с братцами-сестрицами к Старейшинам на особый Первый Обнюх, предшествовавший Сходу.

Фритти впервые увидел Жесткоуса-мяузингера, и старого Фуфырра, и других мудрецов Племени, хранителей законов и обычаев. Весь выводок Инессы, как и выводок другой кошки собрали в тесный кружок. Они лежали прижавшись друг к другу, а Старейшины медлительно прохаживались вокруг — нюхая воздух и издавая низкое урчание, интонации которого шли от какого-то неведомого праязыка. Фуфырр наклонился, протянул лапу к Тирии, сесте Фритти, и поднял ее на ноги. На миг он задержал на ней пристальный взгляд и сказал:
— Я именую тебя Ясноголоской. Ступай на Сход.
Тирия умчалась, спеша похвастаться новым именем, а Старейшины продолжили свое дело. Одного за другим вытягивали они юнцов из кучки, в которой те лежали часто дыша от предвкушения Именования. Наконец остался один только Фритти. Старейшины прекратили расхаживать и внимательно обнюхали его. Жесткоус обернулся к другим:

— Вы тоже это чуете?

— Да. Широкие воды. Подземные глубины. Странно сие.

Еще один Старейшина, потрепанный дымчатый кот по имени Остроух, раздраженно поскреб землю:
— Неважно. Мы здесь ради Именования.

— Верно, — согласился Жесткоус. — Ну?… Я чую упорные искания.

— Я чую мечты за которые он будет бороться, — послышался голос Фуфырра.

— А по-моему, ему хочется получить имя хвоста еще до имени лица! — сказал третий Старейшина, и все тихонько захихикали.

— Отлично! — порешил Фуфырр, и все взоры обратились к Фритти. — Я именую тебя… Всполох. Ступай на Сход.

Смущенный, Фритти вскочил и вихрем понесся прочь от Первого Обнюха, прочь от хихикающих Старейшин, которые, казалось, единодушно насмехались над ним. Жесткоус резко окликнул его:

— Фритти Всполох!

Фритти обернулся и в упор встретил взгляд сказителя. Хотя нос Старейшины весело наморщился, взор был теплым и добрым.

— Всполох. Надо сделать то что должно лишь в один сезон; больше времени тебе не отпущено. Запомни это.

Фритти опустил уши и, повернувшись, побежал на Сборище.

Дни поздней весны принесли жару, долгие путешествия по округе — и первую встречу Фритти с Мягколапкой.

Чем ближе он подступал к зрелости, тем дальше отступало от него привычное общество братцев-сестриц. Каждый день солнце все дольше оставалось на небесах, а запахи, приносимые сонным ветерком, делались все слаще и сильнее. И потому его все больше тянуло к одиноким прогулкам за чертой владений, где обитала его семья. В самые жаркие минуты Часа Коротких Теней — когда голод еще был притуплен утренней едой, а естественная любознательность ничем не скована — он считал своим долгом рыскать по лугам, как его собратья рыскали по саваннам, осуществляя воображаемую власть над всем, что видел, покуда стоял на склоне холма, а стебли трав щекотали ему брюхо.

Влекла его и чаща рощ. Он рылся в корнях деревьев, выведывая секреты быстроногих жуков, проверял прочность ветвей, ощущая чувствительными волосками на ушах и мордочке увлекательные дуновения верхнего воздушного потока.

Однажды, во второй половине дня опьяняющей свободы и разведывания, Хвосттрубой выбрался из низкорослого кустарника, окаймлявшего его рощу, и остановился, чтобы вытащить хворостинку из хвоста. Вывернув ноги, вытягивая зубами обломок сучка, он услышал голос:

— Мягкого мяса, незнакомец. Не вы ли Всполох? — Испугавшись, Фритти вскочил и завертелся. Серая с черными полосками кошка сидела, разглядывая его из-за старого дубового пня. Он был так погружен в свои думы, что не заметил ее, когда проходил мимо, хотя она и устроилась не более чем в четырех-пяти прыжках от него.

— Приятной пляски, сударыня. Откуда вы знаете мое имя? Вы не знакомы мне.
Забытый сучок ежевики так и остался висеть у него на хвосте — Фритти внимательно разглядывал незнакомку. Она была молода, пожалуй, не старше его. У нее были крошечные стройные лапки и мягко очерченная фигурка.

— Разве имя — такая уж великая тайна? — словно забавляясь, спросила кошка. — Я Мягколапка, это имя у меня с самого Именования. Ну а вас… ну, вас я видела издали на Сходе, а еще о вас говорили: вы любите рыскать и разведывать. Да и здесь я застала вас как раз за этим! — Раздался вежливый смешок.

Мягколапка отвела манящие зеленые глаза; Фритти заметил ее хвост, который она кольцом обернула вокруг себя во время беседы. Теперь он поднялся словно сам собой и томно колыхался в воздухе. Длинный и тонкий, он оканчивался нежным заострением и был от основания до кончика обведен черными полосками, такими же как на боках и бедрах.

Этот хвост — чье ленивое помахивание немедленно восхитило и пленило Фритти — был предназначен привести его к гораздо большим бедам, чем могло предвидеть его самое смелое воображение.

Парочка прорезвилась и проболтала весь Час Подкрадывающейся Тьмы. Хвосттрубой обнаружил, что открыл новообретенной подруге все свое сердце, и сам подивился, сколько он ей выложил: мечты, надежды, честолюбивые стремления — все смешалось воедино и стало трудно отличимо друг от друга. А Мягколапка только слушала да кивала, будто он раскрывал ценные истины. Расставаясь с ней на Прощальном Танце, он заставил ее пообещать снова встретиться с ним на следующий день. Она пообещала, и от восторга он всю дорогу домой бежал вприпрыжку — и примчался в таком волнении, что разбудил спящих братцев-сестриц и встревожил мать. Но, узнав, отчего он так извивается, трепещет и не может заснуть, мать только улыбнулась и мягкой лапой притянула его к себе. Лизнула его за ухом и замурлыкала, замурлыкала ему: «Ррразумеется, ррразумеется», пока он наконец не переправился в мир снов. Вопреки его опасениям насчет второй половины завтрашнего дня — а она, казалось, таяла столь же неспешно, как снег по весне, — Мягколапка и в самом деле встретилась с ним, едва Око показалось над горизонтом. Она пришла и на другой день… и на третий тоже. Всю середину лета они бегали, танцевали и играли вместе. Друзья, понаблюдав за ними, сказали, что это всего лишь влечение, обычно сходящее на нет и кончающееся, чуть молодая фела достигает зрелости. Но Фритти и Мягколапка, казалось, находили все больше общего друг с другом, что позже могло вызреть в Брачное Соединение — случай почти невиданный, особенно среди молодежи Племени.

В уже разреженной тьме Прощального Танца Хвосттрубой осторожно пробирался по свалке во владениях Верзил. Он провел ночь, блуждая по рощам с Мягколапкой, и его мысли, как обычно, остались близ юной фелы.

Он боролся с чем-то, сам не зная с чем. Он заботился о Мягколапке — больше, чем о любом своем друге или даже о кровных родичах, — но дружба с нею как-то отличалась от других его привязанностей: самый вид ее хвоста, изысканно замкнутого, когда она сидела, или изящно вскинутого, когда шла, будоражил в нем туманные чувства, которых он не мог бы назвать.

Погруженный в эти мысли, он долго не обращал внимания на весть, принесенную ветром. Когда запах страха достиг наконец его сознания, помутив рассудок, он вдруг тревожно вздрогнул и резко помотал головой. Его усы нервно встопорщились.

Он рванулся вперед и помчался к дому, к своему родному гнезду. Ему казалось — все Племя вопит от ужаса, но воздух был тих и спокоен.

Он перелез конек последней крыши, перевалился через забор, оцарапавшись и набив шишку, — и в изумлении, в страхе остановился как вкопанный.

На месте груды щебня, где обосновалось логово его семейства… ничего не было. Выметенное дочиста место было голо, как скала, отшлифованная ветром. Когда нынче утром он уходил из дому, мать стояла на кровле логова, умывая младшую сестрицу Шелкоуску. Теперь все они исчезли.

Он метнулся вперед и упал, когтя немую землю, словно пытаясь выцарапать из нее тайну того, что случилось, но это была земля Верзил, а ее не пробьешь когтем или зубом. Противоречивые страсти туманили ему разум. Он захныкал и принюхался.

Все вокруг было полно остывших следов ужаса. Запахи его семьи и гнездовья все еще висели в воздухе, но их перекрывал устрашающий дух сражения и гнева. Хотя эти впечатления были сильно перепутаны временем и ветрами, он сумел даже учуять, кто все это сделал.

Здесь побывали Верзилы и они были тут долго, но сами-то они не оставили меток страха или гнева. Их отвратительный дух, как всегда, почти не поддавался истолкованию, больше похожий на запах рабочих муравьев или червей-точильщиков, чем на запах Племени. Здесь его мать насмерть сразилась с ними, защищая выводок, но Верзилы не испытали ни гнева, ни страха. И вот теперь его семьи больше нет.

В последующие дни он, как и боялся, не нашел и следа своих родичей. Убежал в Стародавнюю Дубраву и жил там один-одинешенек. Питаясь только тем, что мог поймать еще неуклюжими своими лапами, он худел и слабел, но запретил себе идти к другим гнездам Племени. Тонколап и другие его друзья время от времени приносили ему еду, но не смогли уговорить его вернуться. Старейшины умудренно сопели и сохраняли спокойствие. Они знали: раны такого рода лучше залечиваются в одиночестве, когда можно совершенно свободно решить — жить или умереть, чтобы не раскаяться впоследствии.

Фритти совсем не виделся с Мягколапкой, она ни разу не пришла навестить его в тяжкие эти дни: то ли слишком опечаленная его положением, то ли просто равнодушная — он не знал. Когда ему не спалось, он мучился воображаемыми предположениями.

Однажды — Око уже один раз открылось и закрылось с тех пор, как он потерял семью — Фритти обнаружил, что неведомо как притащился к задворкам владений Мурчела. Больной и ослабевший, он в каком-то отупелом изумлении выполз из-под защиты леса.

Лежа в приветливом солнечном пятне и неровно дыша, он услышал звук тяжелой поступи. Притупившиеся чувства возвестили ему о приходе Верзил.

Верзилы приближались, и он слышал, как они перекрикивались низкими гудящими голосами. Он закрыл глаза. Если ему было суждено соединиться с семьей в погибели, то казалось совершенно естественным, чтобы эти чудовища доделали работу, которую начал их род. Едва он ощутил, как громадные руки схватили его, а запах Верзилы заполонил все вокруг, его куда-то понесло — то ли в мир снов, то ли еще дальше, он не знал. А потом и вообще перестал что-либо сознавать.

Потом дух Фритти медленно, осторожно вновь приземлился на знакомых полях. Когда к нему вернулось сознание, он ощутил, что под ним что-то мягкое, а вокруг все еще стоит запах Верзилы. Испуганный, он открыл глаза и дико огляделся.

Он лежал на куске мягкой ткани, на дне какого-то сосуда. От этого он испытал ужасающее чувство ловушки. Поднявшись на неустойчивых лапах, попытался выбраться наружу. Он был слишком слаб, чтобы прыгнуть, но после нескольких попыток ухитрился дотянуться передними лапами до края сосуда и выкарабкаться.

Внизу, на полу, он осмотрелся и обнаружил, что стоит под навесом, на открытой площадке, примыкавшей к жилью Верзил. Хотя повсюду висел запах Мурчела, никого не было видно.

Он готов был уже заковылять прочь, на свободу, когда почувствовал властный толчок: голод. Он почуял еду. Оглядев крыльцо, увидел другой сосуд, поменьше. От запаха еды у него просто слюнки потекли, но к сосуду он приблизился с опаской. Подозрительно обнюхав содержимое, попробовал малюсенький кусочек — и нашел его очень вкусным.

Сперва он держал ухо востро — вдруг вернется Верзила, — но немного спустя все затмило наслаждение едой. Он глотал не жуя, очистил сосуд до дна; потом нашел другой сосуд, с чистой водой, и попил. И набитый живот после стольких дней голода сразу дал себя знать — Фритти чуть не стошнило, но Верзилы, которые принесли еду, должно быть предвидя это, выдали ему только скромную порцию.

Попив, он дотащился до солнечного пятна и немножко отдохнул, а потом встал, чтобы добраться до леса. Вдруг один из его похитителей вышел из-за угла огромного гнезда Верзил. Фритти хотел было удрать, но хрупкое, ослабевшее тело еще не было на это способно. Однако, к его изумлению, Верзила не схватил его и не убил на месте, а попросту прошел мимо, лишь наклонившись, чтобы погладить Фритти по макушке, и скрылся.

Так между Фритти и Верзилами началось непрочное перемирие. Эти Верзилы, на чьем крыльце он очнулся, не мешали ему приходить и уходить. Выставляли ему еду, чтобы ел, если захочет, и оставляли ящик, чтобы спал в нем, если пожелает.

После многих тяжких раздумий Фритти решил, что Верзилы, может быть, немножко похожи на Племя: некоторые были добры и не собирались попусту вредить, а некоторые — наоборот; именно вторые погубили его семью и гнездо, где он родился. В этом равновесии он обрел некоторый покой; мысли об утрате стали отступать от него в Часы бодрствования — если не в Часы сна.

Когда Фритти выздоровел, ему снова сделалось приятно общаться с Племенем. Отыскал он и Мягколапку, все такую же от усов до кончика хвоста. Она попросила у него прощения за то, что не приходила к нему в его такие тяжкие лесные дни. Сказала, что ей было невыносимо видеть друга детства в таком горе.

Он с радостью простил ее. После того как к нему вернулись силы, они вновь стали бегать вдвоем по округе. Все было как прежде, вот только Фритти больше предавался молчанию и меньше счастливой болтовне.

И все же время, которое он проводил с Мягколапкой, стало теперь для Фритти даже драгоценнее. Они порой стали заговаривать о Ритуале, который совершат, когда Мягколапка достигнет зрелости, а Фритти станет охотником.

И так миновала средина их лета, и ветер принялся насвистывать осенние напевы в кронах деревьев.

В ночь перед Ночью Сборища оба они — Фритти и Мягколапка — взобрались на склон холма, созерцая сверху владения Верзил. Они молча сидели во тьме Глубочайшего Покоя до тех пор, пока один за другим не погасли огоньки внизу. И вот Фритти высоким молодым голосом запел:

С высот —

Над колыханием вершин, Над всем, что небо нам дает, Мы произносим Слово.

Вдали, Из-за морей и облаков,

Из-за крутой спины Земли — Его мы слышим снова.

Мы вольны — и ходим вместе, Распушив по ветру хвост! Мы теплы — и бродим вместе:

Солнце выкупило нас!

Плясали долго мы в лесу, не видя дальше носа, не ведая о Слове.

Но скоро Мы познаем предназначение костей,

Своих усов и странных Слов, что нынче были внове…

Когда Фритти окончил свою песню, они снова сели и молча просидели вдвоем все оставшиеся Часы ночи. Поднялось утреннее солнце, разгоняя тени, и прервало молчание, но когда Фритти, прощаясь, повернулся, чтобы потереться носом о нос Мягколапки, меж его спутанными усами повисло невысказанное обещание.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/76223/434561

Переводчики: Lady_of_payne