Готовый перевод The Last Duel / Последняя дуэль: MORTAL COMBAT

9

СМЕРТЕЛЬНАЯ БИТВА

После того, как все необходимые ритуалы были соблюдены, а все нужные слова сказаны, настал черёд битвы. Жан де Карруж и Жак Ле Гри скрылись в своих палатках, где преданные слуги в последний раз тщательно проверили их доспехи и оружие. Священники спешно убрали с ристалища алтарь, распятие и молитвенник, стараясь впопыхах не растерять святые дары. Двое слуг разровняли песок на месте, где стоял алтарь, вновь превратив поле битвы в девственно-чистый белый прямоугольник. Король со своей свитой и многочисленная толпа с явным нетерпением ожидали начала сражения.

Когда оба дуэлянта сообщили о своей готовности сражаться, а все посторонние покинули ристалище через ворота, в центр поля вновь вышел герольд. Он развернулся лицом к королю, ожидая когда установится полная тишина. Трибуны враз затихли, было слышно лишь, как хлопают на ветру вымпелы, развевающиеся на красным и серебристым павильоном, да фыркают стоявшие наготове у скамеек боевые кони.

Внезапно тишину разорвал зычный голос герольда.

— “Faites vos devoirs!” (Исполните свой долг!)

Не успел он выкрикнуть это трижды, в соответствии с правилами, как дуэлянты вышли из своих палаток в шлемах с опущенными забралом и во всеоружии, сопровождаемые стайкой перепуганных слуг. Карруж и Ле Гри бряцая доспехами проследовали к своим лошадям, которые уже ждали их наготове за воротами в противоположных частях поля. Каждый из противников с грохотом водрузил свой железный башмак на скамью рядом с конём, давая понять, что они готовы ринуться в бой.

Герольд покинул ристалище, и его место занял маршал. Четверо благородных свидетелей, или эскутов, также заняли свои посты: разделившись на пары рыцари встали по обе стороны поля, преграждая путь копьём, опущенным поперёк распахнутых ворот. Маршал стоял в центре поля, держа в руке одинокую белую перчатку. Именно на него сейчас были устремлены все взоры толпы. Пока оба дуэлянта стояли на изготовку близ своих коней, фиксируя каждый взгляд и жест, и наблюдали, как маршал медленно поднимает перчатку над головой. Внезапно он подбросил её в воздух.

— Laissez-les aller! (Приступайте!) — скомандовал он.

Не успела перчатка коснуться земли, а маршал трижды выкрикнуть команду, как соперники, схватившись за луку седла, бодро, хоть и не без помощи слуг, вскочили на коней. Оруженосцы уже были тут как тут, протягивая своими хозяевам копья и щиты. Мечи и кинжалы уже висели у бойцов на перевязи, второй длинный меч был заблаговременно закреплён на металлическом седельном кольце рядом с топором. Лежащее на седле громоздкое копьё завершало экипировку, его подняли и установили вертикально в специальном седельном упоре. Полностью снарядив всадников, слуги почтительно удалились. Это был последний раз перед боем, когда соперники прибегли к посторонней помощи. Отныне, каждый был сам по себе.

Жан де Карруж и Жак Ле Гри пришпорили коней. Четверо эскутов преграждавших путь побросали копья и едва успели отскочить в сторону, когда дуэлянты вихрем пронеслись на ристалище через ворота в противоположных сторонах поля. Стражники тут же ловко затворили за ними тяжёлые двери и задвинули засовы, не выпуская оружия из рук. Маршал поспешно покинул поле боя через узкие центральные ворота, заперев их за собой.

Карруж и Ле Гри остались один на один на поле, словно в западне, окружённые со всех сторон деревянным частоколом и зубчатыми железными воротами, надёжно запертыми стражей. Противники остановились близ ворот, чтобы получше разглядеть друг друга сквозь опущенные забрала, едва сдерживая разгорячённых коней. Они прекрасно смотрелись в седле, как и подобает закалённым битвах воинам. Французские лорды, пришедшие поглазеть на дуэль, просто упивались торжеством этого момента.

Под пристальными взглядами толпы, готовой взреветь от едва сдерживаемого возбуждения, двое смертельных врагов внимательно изучали друг друга, их горячее дыхание вырывалось из под опущенных забрал облачками пара, а тела под доспехами взмокли от пота. Они сошлись не на жизнь, а насмерть, словно водный поток и бушующий пожар.

Ристалище, на миг ставшее тюрьмой, теперь превратилось в пылающий тигель, где один из компонентов будет уничтожен, чтобы полностью очистить другой очистительном огне правосудия. Карруж и Ле Гри будут биться без всякой пощады, пока не случится одно из трёх. Либо один из них убьёт другого, доказав вину противника и справедливость собственных обвинений; либо один заставит другого признаться в ложной присяге, отправив тем самым противника на виселицу; либо один из бойцов заставит другого бежать с поля боя, что так же являлось прямым доказательством вины соперника.

Они будут биться не только без пощады, но и без правил. В смертельной дуэли, в отличии от дружеских турниров, никто не запрещает поразить противника в спину или в глаз через прорезь в шлеме, ослепить соперника песком, подставить подножку, пнуть другого ногой, а потом напрыгнуть сверху, когда тот упадёт. Во время поединка во Фландрии в 1127-ом, двое обессиленных дуэлью бойцов отбросили оружие и рухнули наземь, где вновь сцепились, нанося друг другу удары железными перчатками, пока один из них, изловчившись, не проник рукой под доспехи соперника, оторвав тому мошонку, тут же отправив беднягу к праотцам. Рыцарство носило маску благородства и благопристойности в спортивных состязаниях, но мгновенно её сбрасывало, стоило начаться реальной битве.

РЫЦАРСКИЕ ПОЕДИНКИ.

Двое всадников сошлись в копейной атаке на ристалище огороженном деревянным частоколом.Жан де Ваврен. Английские хроники. Royal МС 14 Е IV фол.81. С разрешения Британской библиотеки.

Жан де Карруж, на правах обвинителя, вступил в бой первым. Рыцарь опустил копьё на подставку и, крепко зажав его правой рукой, тщательно прицелился во врага. Пришпорив коня он ринулся вперёд. Жаг Ле Гри, увидев несущегося на него противника, тут же опустил копьё и устремился ему навстречу.

Расстояние между двумя всадниками до начала атаки составляло более семидесяти ярдов. Но сильный боевой конь мог за секунды перейти со стоячего положения на галоп. Даже при мелкой рыси в десять-пятнадцать миль в час при сложении скоростей расстояние между противниками было бы преодолено примерно за пять секунд.

Для Маргариты, наблюдавшей за происходящим с вершины своего эшафота, должно быть, эти секунды показались вечностью. Она видела, как её муж опустил копьё и пришпорив коня ринулся вперёд, словно выпущенная из лука стрела, оставив за собой белый шлейф из песка и пыли. Мгновения спустя бросился в атаку и Жак Ле Гри, воздух наполнился топотом конских копыт. Все взгляды в этот момент были прикованы к несущимся друг на друга всадникам и их поднятым копьям.

Так как это не было спортивным турниром, на поле отсутствовал разделительный бордюр по центру, чтобы направить противников и уберечь их коней от столкновения, но они двигались строго по прямой линии, словно их тянули на верёвке. Два воина летели навстречу друг другу словно два смертоносных снаряда, сверкая в отточенной сталью на наконечниках копий. Суммарный вес лошади, всадника, доспехов и копья, с учётом скорости, увеличивал инерционный удар такого "снаряда" практически до тонны. Такой удар мог пробить щит, сокрушить латы, рассечь плоть, раздробить кости или разорвав металлические швы доспехов, сломать ключицу, выбить рыцаря из седла, повергнув его наземь, закованного в громоздкую броню с вывернутыми или переломанными конечностями.

Вымпелы развевались на копьях летящих во весь опор воинов, а расшитые капарисоны их коней вздымались в облачках выбиваемой копытами серебристой пыли. Лучи солнца отражаясь от сияющих шлемов и стальных лат, отбрасывали на поле причудливые блики, пляшущие в такт скачущих галопом коней. В центре ристалища, в пыли всё ещё лежала брошенная маршалом одинокая перчатка.

Немного не доскакав до этого знака оба дуэлянта столкнулись с ужасающим грохотом, на щиты пришёлся удар такой силы, что едва не выбил всадников из седла. Изумлённая толпа зрителей, ахнула, от удара всадники "едва не завалились навзничь на крупы своих коней". Впрочем оба дуэлянта были довольно искусными наездниками, "упершись ногами в бока своих коней, всадникам удалось удержаться в седле". Одновременное столкновение и тщательно просчитанная атака копьём уравновесила удары противников. Никто не был ранен или выброшен из седла, ни один не выронил своё копьё или щит. Обменявшись ударами противники разъехались по местам в разные стороны поля, чтобы немного отдышаться.

При втором заходе противники подняли копья уже выше, целясь друг другу в головы. Сэр Жан нацелил своё копьё и прикрывшись щитом, пришпорил коня. Но противник тоже не зевал и тут же ринулся ему навстречу. На полном скаку оба рыцаря вновь столкнулись с чудовищным грохотом, "удары пришлись на стальные шлемы всадников, да такой силы, что высекли яркие искры". Но скользящие удары пришлись на верхушки шлемов, "наконечники копий лишь царапнули броню не причинив всадникам особого вреда".

Разгорячённые бойцы вновь разъехались в разные концы поля, отдохнуть перед третьей атакой. Затем, "перехватив щиты и тщательно изучив друг друга в смотровые щели шлемов", они вновь ринулись в атаку "держа свои копья наготове", с явным намерением поразить противника. Бряцая доспехами на скаку, они вновь столкнулись "с невероятной силой". Ужасный грохот от ударов копий в стальные щиты гулким эхом отразился от каменных стен, окружающих монастырь.

Не выдержав удара, копья треснули, "обломки взмыли так высоко, что и нарочно не подбросишь". Стальные наконечники копий с обломком древка намертво застряли в каждом из щитов. Кони взбрыкнули от сильного удара, едва не выбросив своих седоков из сёдел. "Но сломавшиеся копья погасили большую часть удара и обоим дуэлянтам вновь удалось удержаться. Не сломайся копья столь удачно, оба рыцаря уже лежали бы на земле".

Немного оправившись от удара, Карруж галопом проскакал в свой конец поля и, выдернув из щита застрявший там наконечник копья, отбросил его в сторону. Затем, он взял в руки доселе мирно висящий на седельном кольце топор. Ле Гри проделал те же манипуляции.

Держа топоры наизготове, оба рыцаря снова бросились друг другу на встречу, но в этот раз медленнее, маневрируя, пытаясь занять более выгодную позицию. Они сошлись в центре поля так плотно, что их лошади, столкнувшись боками, уткнулись носами друг другу в хвосты. Вот так противники и должны были биться, сбившись в кучу, не имея возможности даже толком замахнутся.

Пока их лошади взрывали копытами песок, вытанцовывая круги, мужчины бились"лицом к лицу, нос к носу", методично нанося друг другу удары, лишь лезвия их топоров сверкал над головами. Они уже несколько раз сцепились топорами, совершая сложные рыцарские па. Каждый пытался "раскачать друг друга, заставить противника потерять равновесие и вырвать его из седла резкими рывков сцепившихся лезвиями топоров".

Несколько раз они расходились, то отстраняясь, то то вновь бросаясь в атаку, словно собираясь изрубить друг друга на куски. Обмениваясь яростными ударами, противники понукали взмыленных коней, которые подошли друг к другу так плотно, что соперники периодически пинали друг друга с лязгом железных бот о стремена, пытаясь управлять лошадьми.

Порой им приходилось биться одной рукой, держа в свободной щит, чтобы отражать удары друг друга. Но тогда атаки получались недостаточной силы, поэтому щитами они пользовались крайне редко предпочитая держать топор двумя руками, используя его не только для нападения но и для защиты. Стальные лезвия топоров звенели отражая удары, в такт им вторил глухой стук деревянных топорищ.

Битва на топорах затянулась, но не один из дуэлянтов так и не получил очевидного преимущества, оба лишь изрядно вымотались".Несколько раз они расходились, чтобы отдышаться и вновь возобновляли тщетные атаки".

Наконец, Жак Ле Гри направил своего жеребца прочь, якобы желая разъехаться, но тут же резко развернулся и бросился прямо на ошеломлённого обманным манёвром рыцаря. Карруж успел поднять свой щит, чтобы отразить удар. Ле Гри, сжимая топор в обеих руках, что есть силы обрушил его на щит противника. Удар топора пришёлся под углом, и лезвие, скользнув по щиту, с силой опустилось на шею коня, в аккурат в зазор между защитными металлическими пластинами, свисавшими с шанфрена вдоль конской гривы.

Лезвие перебило конский хребет, и бедное животное, пронзительно заржав, пошатнулось под Карружем. Ноги коня подломились и он рухнул на песок, заливая его потоками алой крови из ноздрей и рассечённой шеи. Впрочем, рыцарь не потерял самообладания, и, спрыгнув с поверженного жеребца, по прежнему сжимая топор в руках.

Не медля, Ле Гри развернул коня и вновь бросился в атаку на пешего рыцаря, угрожающе занеся над головой топор. Атакуя Карружа, он развернул свой топор тяжёлым шипастым молотом вперёд. Острый металлический клюв запросто мог пробить шлем жертвы, попутно размозжив голову, тем более, если удар наносил всадник, атакуя пешего противника.

Карруж видел несущегося на него Ле Гри с поднятым топором, слышал за спиной предсмертные хрипы своего коня, и отскочил от его дергающихся в агонии копыт, держа наготове топор. Когда Ле Гри замахнулся для удара, держа в обеих руках топор, Карруж внезапно отскочил в сторону, заставив противника потерять равновесие и развернуться в седле, чтобы преследовать движущаяся жертву, успев уйти из-под удара.

Когда конь Ле Гри проносился мимо, Карруж сделал выпад и вонзил свой топор в в брюхо лошади, сразу под подпругой. Топор рассёк конскую плоть, уйдя туда по самое топорище, острое лезвие с шипом сработали как гарпун, оружие, запутавшись в лошадиных кишках, выскользнуло из рук рыцаря, оставшись в брюхе с грохотом проносящегося коня. Лошадь, издав ужасающее ржание повалилась на землю, запнувшись о тело умирающего коня Карружа. Ле Гри был явно растерян, он всё ещё находился в седле с топором в руках, опасно восседая на трупах двух агонизирующих коней.

ПЕШИЙ БОЙ НА МЕЧАХ.

Два воина бьются на мечах, а распорядители и зрители наблюдают за происходящим из-за ограды. МС.фр.2258, том 22ч. Национальная Французская Библиотека.

За неимением топора, Карруж достал из ножен меч. Это был короткий одноручный клинок (иначе – эсток), который он носил на перевязи. Длинный двуручный меч по прежнему лежал в ножнах, погребённый под конской тушей.

Ле Гри отбросил топор и поспешно выпрыгнул из седла, чтобы агонизирующий конь ненароком не задел его копытом. На бегу он выхватил свой собственный эсток и развернулся лицом к Карружу, глядя на него через преграду из окровавленной конской плоти.

Оба мужчины изрядно запыхались и остановились на минуту перевести дыхание. На трибунах царила гробовая тишина, зрители словно онемели от страха и восхищения. Маргарита, напрягшись всем телом, наклонилась вперёд и судорожно вцепилась в деревянные перила помоста, в её бледном лице не было ни кровинки.

Карруж сделал первый шаг, обходя павших лошадей, чтобы встретить противника во всеоружии. Ле Гри явно колебался, словно прикидывая удастся ли ему вытащить топор или один из двух двуручных мечей из-под этой горы мёртвой плоти. Помимо эстоков каждый из дуэлянтов носил на поясе ещё и по кинжалу.

Стоило Карружу приблизится, как Ле Гри сделал несколько шагов назад в сторону королевской трибуны, и словно врос в гладкий белый песок, поджидая противника с обнажённым мечом.

Изнурённые продолжительным поединком на топорах, выбитые из седла дуэлянты теперь всем телом ощущали тяжесть своих шестидесятифунтовых доспехов. Держа в руках меч и щит, они должны быть готовы в любой момент сделать выпад или уклонится от внезапной атаки, а то и резко развернуться, чтобы парировать вражеский удар. Несмотря на зимнюю стужу им было жарко, пот тёк градом по их разгорячённым телам под доспехами. Шансы прервать поединок, чтобы передохнуть, сделать глоток вина, смахнуть пот с лица за стальным забралом стремительно таяли.

Стоя напротив королевской трибуны они осторожно кружили лицом друг другу с занесёнными мечами, ожидая, когда противник совершит ошибку. Внезапно они сошлись, "столкнулись в яростной и беспощадной атаке". Вначале медленно, но постепенно ускоряясь, они размахивали мечами, то парируя, то нанося удары "с мужеством и отвагой".

Отточенные стальные клинки со свистом рассекали воздух звонко ударяясь о броню доспехов и глухо вонзались в деревянные щиты, наполняя воздух звонким эхом, резонирующим от монастырских стен. Бледное зимнее солнце не порождало тени, но его слепящие блики, отражаясь от сверкающих стальных клинков и полированных доспехов значительно затрудняли наблюдение за стремительно развивающими событиями сквозь щели в толстом деревянном заборе.

Вскоре зрители уже мало что могли различить в этом вихре пыли и песка, поднятом тяжёлыми железными сабатонами дуэлянтов. Зрителей обуял священный трепет перед происходящим, и хоть некоторые были лично заинтересованы в исходе поединка, все без исключения с замиранием сердца ждали развязки.

Жан де Карруж, теперь сражался пешим и ощущал не только тяжесть доспехов, но и внезапную слабость из-за сразившего его в тот день очередного приступа лихорадки. То ли лихорадка повлияла на скорость его реакции, то ли его на мгновение ослепил солнечный блик, отразившийся от клинка противника. А может, Жан украдкой бросил взгляд на Маргариту и Ле Гри
использовал этот момент, чтобы застать его врасплох.

Но что бы то ни было, когда два запыхавшихся дуэлянта кружились по полю "атакуя, рубя и сокрушая", Ле Гри пробил оборону противника и, сделав резкий выпад, ранил рыцаря в бедро. Резкая боль пронзила бедро Жана, когда меч сквайра вонзился в его плоть. Кровь хлынула из раны, липкой струйкой потекла по ноге.

"Зрители содрогнулись от вида текущей крови", по толпе прошёл тревожный гул. Ранения ноги и бедра, в частности, были очень опасны, ибо за короткий срок могли вызвать обильную кровопотерю, а так же обездвижить бойца, лишив его возможности маневрировать, не говоря уж об атаке.

Жан де Карруж был на волосок от поражения, и "все его близкие были в смятении". Маргарита, видя своего мужа на поле боя истекающего кровью, пошатнулась, судорожно вцепившись в деревянные перила. Всё могло закончится в считанные секунды. "Чувство невероятной тревоги обуяло всех свидетелей дуэли. Зрители, все как один, затаили дыхание, раскрыв рты"

И тут Ле Гри допустил фатальную ошибку. Вместо того, чтобы воспользоваться своим преимуществом, он выдернул клинок из рассечённого бедра рыцаря и отступил. Рана могла бы убить Карружа, всади его соперник свой меч поглубже. Однако, сквайр тут же выдернул свой клинок из раны.

Может Ле Гри решил, что рана смертельна и за несколько минут рыцарь истечёт кровью? А может просто побоялся оставаться один на один с раненным, но всё ещё опасным врагом и отступил на безопасное расстояние, ожидая пока Карруж окончательно ослабеет, чтобы затем прикончить его без особого риска?

Но в отступлении сквайра Жан де Карруж увидел свой шанс.Не смотря на серьёзное ранение, "рыцарь не только не был побеждён, наоборот проявил в схватке ещё большее рвение. Собрав всю свою волю и остатки сил в кулак, он ринулся навстречу врагу."

Бросившись навстречу изумлённому оруженосцу , Карруж издал громкий клич, который мог слышать каждый из собравшихся: "Пробил час расплаты!"

То, что произошло потом немало удивило и ошеломило всех присутствующих. "Левой рукой Жан де Карруж ухватил Жака Ле Гри за макушку шлема и, притянув противника к себе, сделал несколько рывков назад, обрушив соперника наземь, где тот беспомощно растянулся, не в силах подняться под тяжестью доспехов."

Таким неожиданным манёвром Карруж спутал противнику все карты, получив преимущество. Ошеломлённый резким падением, закованный в тяжёлые доспехи Ле Гри, был практически обездвижен, не в силах ни замахнуться толком, ни нанести противнику удар. Теперь рыцарь возвышался над ним ловко парируя все неуклюжие удары растянувшегося на песке сквайра.

Сильный мужчина (а сквайр слыл человеком недюжинной силы) в пешем бою мог довольно резво передвигаться в искусно сделанных доспехах. Но встать после падения, для человека закованного в тяжёлую броню, было нелёгкой задачей, особенно, когда над тобой нависает противник, готовый метким ударом меча или тяжёлого железного башмака пресечь любые твои попытки подняться. С упавшими рыцарями обычно разделывались, как с забившимися в раковину лобстером.

Но пока рыцарь тяжело дыша стоял над поверженным противником, держа меч наготове, у Жака Ле Гри всё ещё были шансы. Хоть сквайр и лежал на спине, едва способный отбить любую атаку, тяжело раненый, истекающий кровью рыцарь к своему ужасу обнаружил, что не в силах пробить доспехи Ле Гри. "Он долго искал малейшую щель или брешь в доспехах противника, но сквайр был закован в стальные латы с головы до ног."

Карруж поверг своего врага и практически его обезоружил , но он был слишком слаб и обескровлен, счёт шёл на минуты. Силы покидали его с каждой каплей крови, сочащейся из глубокой раны на бедре. И пока сквайр оставался под надёжной защитой своей брони, чаша весов медленно склонялась в его сторону. Если Ле Гри сумеет продержаться достаточно долго, Карруж будет окончательно обескровлен и не сможет продолжить бой. А то и вовсе умрёт от кровопотери.

Карруж не желал упускать с таким трудом доставшееся ему и вновь ускользающее преимущество. Пока оглушённый падением Ле Гри всё ещё лежал на земле, рыцарь ловким ударом выбил меч из его рук и бросился на поверженного врага.

Теперь бой продолжался на земле. Карруж, оседлав Ле Гри, придавив его грудь коленом, принялся усердно колоть по его шлему острием меча. Ле Гри извивался и брыкался под неприятелем, вздымая облака пыли. Острие рыцарского меча то и дело вонзалось в землю, с лязгом отскочив от тяжёлого клювообразного шлема сквайра.

Наконец Карруж принялся ковырять замок, поднимающий металлическое забрало. Ле Гри, догадавшись о его намерениях, стал сопротивляться ещё яростнее. Он извивался из стороны в сторону, крутил головой, пытаясь предотвратить попытку взлома, беспомощно хватал песок в поисках меча. У Лен Гри всё ещё оставался кинжал, но он не мог достать его из ножен, пока рыцарь восседал на нём сверху.

Пока двое мужчин боролись на земле на глазах у огромной толпы, зачарованной этим ужасающим зрелищем, Карруж принялся кричать на Ле Гри. Голос рыцаря был приглушён забралом, но ближайшие ряды всё же смогли его расслышать.

— Признайся! Признавайся в своём преступлении!

В ответ Ле Гри ещё яростнее мотал головой, ни то отрицая свою вину, ни то пытаясь пресечь попытки рыцаря поднять забрало.

Карруж, оставив неуклюжие попытки справится с замком рукой в неудобной металлической перчатке, снова взялся за меч, только держа его в этот раз вверх ногами, ударил по замку тяжёлой стальной рукоятью. Лязг и металлический скрежет от удара разнёсся по всему полю. Представляю, что слышал и ощущал обладатель шлема. Другой рукой Карруж ухватил вертящего голой Ле Гри за шлем, чтобы наносить удары прицельно.

Рыцарь продолжал терять кровь и силы постепенно оставляли его. Он всё дольше задерживался после каждого удара, чтобы точнее прицелиться. Наконец, очередным резким ударом ему удалось сбить замок. Металлическое забрало откинулось, открывая лицо Ле Гри от лба до подбородка.

Ле Гри заморгал, ослеплённый ярким светом и увидел перед собой лицо своего противника на расстоянии всего нескольких дюймов.

— Признавайся! — снова выкрикнул Карруж, доставая из ножен кинжал.

Придавленный безжалостным противником к земле, Ле Гри издал отчаянный крик, с расчётом, чтобы его услышали все собравшиеся.

— Да проклянёт Господь мою душу, я невиновен в этом преступлении!

— Так будь же ты проклят! — выкрикнул рыцарь.

С этими словами Карруж приставил острие кинжала к горлу сквайра и, придерживая свободной рукой шлем противника с силой вонзил тонкое лезвие клинка в обнажённую белую плоть, загнав кинжал в глотку противника по самую рукоять.

Тело сквайра забилось в конвульсиях, кровь хлынула из разверстой раны. Ле Гри часто заморгал и издал булькающих звук, пытаясь сделать последний судорожный вздох. Его тело ещё раз дёрнулось под рыцарем и обмякло, замерев навсегда.

Карруж оставался сидеть на противнике ещё минуту или две , пока окончательна не убедился, что Ле Гри мёртв. Затем он медленно поднялся, оставив кинжал торчать в безжизненном теле, распростёртом на пропитанном кровью песке.

Ослабленный схваткой и кровопотерей Карруж приподнял забрало и развернулся лицом к своей супруге. Маргарита одной рукой всё ещё мёртвой хваткой сжимала перила, другой – вытирала слёзы. Под молчаливыми взорами толпы, они обменялись долгими пристальными взглядами, которые словно напитали их новыми жизненными силами..

Развернувшись к королевской трибуне, Карруж поклонился государю. Затем, кивнув по сторонам, поблагодарил собравшихся зрителей, которые ещё толком так и не пришли в себя от развернувшейся у них на глазах кровавой драмы.

— Ai-je fait mon devoir? (Я исполнил свой долг?) — прокричал рыцарь охрипшим от слабости и жажды голосом.

— Oui! Oui! — как один завторили ему десятки тысяч голосов, молчавших под страхом смертной казни с самого начала поединка.

-------------------

Рёв ликующей толпы разорвал воздух над ристалищем, прорвавшись за монастырские стены, где доселе царила гробовая тишина. Обитатели парижских улиц близ Сен-Мартена услышав громкие крики на мгновение оторвались от своих дел, и, возможно, догадались, что знаменитая дуэли завершилась, но ещё не знали имя победителя.

Пока оглушительные крики толпы эхом отражались от монастырских стен, стража распахнула ворота справа и Жан де Карруж пошатываясь покинул поле. У ворот его встретил слуга, который быстро отстегнул набедренные латы и перевязал рану рыцаря чистым отрезом ткани. Затем рыцарь проследовал к королевской трибуне. Прежде чем он обнимет свою супругу и отпразднует с ней их общий триумф, ему придётся засвидетельствовать своё почтение государю, который всё ещё исполнял здесь роль Верховного судьи.

Толпа вновь затихла, когда победитель заковылял по полю, направляясь к королевской трибуне. Король, его дяди и придворные с изумлением смотрели на потрёпанного рыцаря-триумфатора, что стоял сейчас перед ними в пыльных окровавленных доспехах. Тяжёлая и столь неожиданная победа рыцаря над более сильным и здоровым сквайром казалась не иначе , "как чудом".

Жан де Карруж упал на колени перед государем, но "король велел ему подняться, вручил тысячу франков и сделал его членом своей палаты с пожизненным ежегодным пенсионом в двести франков. Затем король приказал своему личному лекарю сопроводить рыцаря до дома и осмотреть его рану.

С трудом поднявшись на ноги, рыцарь поблагодарил короля за столь щедрые дары и вновь поклонился. Медленно попятившись, он отошёл от королевской ложи и, довольно бодро, хоть всё ещё и прихрамывая прошёл через поле, чтобы встретиться со своей супругой.

Стражники уже освободили Маргариту, и она ждала у подножия своего эшафота, "там рыцарь встретил свою супругу и они обнялись". Пара стояла, сплетясь в жарких объятиях на глазах у изумлённой толпы, он в грязных окровавленных доспехах, она – в своём длинном чёрном платье. В последний раз они обнялись и поцеловались незадолго до поединка. Теперь после дуэли, их воссоединение, должно быть, воспринималось совсем иначе. Бог услышал их молитвы. Долгое испытание закончилось, теперь они были свободны.

После того, как Жан и Маргарита воссоединились с ликующей толпой друзей и родственников, собравшихся на краю поля, пара триумфаторов "направилась в собор Нотр-Дам, чтобы сделать щедрые пожертвования, прежде чем вернуться в свой дом" в Париже. Как и во время прибытия на ристалище, пару сопровождала торжественная процессия, но в этот раз все ликовали: родственники, друзья и сопровождавшие их многочисленная челядь.

Этикет требовал, чтобы победитель покинул поле "верхом и в доспехах", демонстрируя оружие, которым он сразил своего врага. Поэтому, когда Жан де Карруж с триумфом выехал из Сен-Мартена верхом на коне, то торжественно вздымал над голой свой меч и всё ещё окровавленный кинжал, которым он перерезал глотку Жаку Ле Гри.

Покинув монастырь , процессия свернула на улицу Сен-Мартен, проехав около мили в направлении острова Сите. Всю дорогу пара проследовала под цокот лошадиных копыт о мощёные улицы, под восхищёнными взглядами толп горожан, возвращавшихся с ристалища Сен-Мартен. Зеваки, пропустившие поединок, выбегали из своих домов, дабы воочию поглазеть на триумфаторов. Битва была окончена, но представление продолжалось.

Нотр-Дам располагался в противоположном от Дворца Правосудия (том самом, где летом проходили допросы и дознания) конце острова. Собор был отстроен столетием раньше, в 1285-ом, и когда Жан и Маргарита пришлю туда, чтобы отблагодарить Господа за своё успешное избавление, две огромные соборные башни уже возвышались над огромной площадью, на которой проповедовали монахи, торговали купцы, искали клиентов проститутки, просили милостыню нищие, на которой четвертовали изменников и жгли еретиков.

Именно там, в период царствование Карла V, якобы, состоялась легендарная дуэль между человеком и собакой. Именно там, уже в сумерках, в день памяти священномученика Фомы (Томаса Бекета), рыцарь и его супруга, пережившие тяжелейшее испытание, пройдя через сумеречную площадь, оказались перед высокими бронзовыми дверями собора и прошли вовнутрь, дабы вознести благодарственные молитвы. Перед высоким алтарём в священном сумраке огромного святилища, среди свечей и облаков сладких благовоний они усердно молились, благодаря Господа за дарованную им победу.

Говорят, после молитвы в Нотр-Даме рыцарь пожертвовал собору часть своих трофеев. Победитель судебного поединка обычно получал доспехи поверженного противника, и один из летописцев сообщает, что Жан де Карруж возложил на алтарь все окровавленные доспехи убитого им соперника. Сим пожертвованием рыцарь признавал долг перед Господом и преподносил ему своё благодарение.

А что же стало с убитым сквайром? Когда Жан и Маргарита покинули ристалище Сен-Мартен и триумфально прошествовали на молебен Нотр-Дам, труп Жака Ле Гри должен был отправится совсем по иному адресу. Пока родные и близкие четы триумфаторов с восторгом праздновали их победу, у родственников и друзей сквайра не было ни малейшего повода для празднеств, отныне им предстояло разделить тот позор, которым заклеймило себя бренное тело их убитого родственника.

После смерти сквайра его труп "должно было вздёрнуть на виселице в соответствии с правилами дуэли". Освобождённый от доспехов труп Ле Гри , первым делом, вынесли с поля боя вперёд ногами, а затем "доставили к парижскому палачу".Палач бросил окровавленное тело на запряжённые лошадьми сани или розвальни и провёз его по улицам по уже привычному маршруту, через ворота Сен-Дени и, дальше, за городские стены, к Монфокону.

Если бы исход поединка был иным, грозному парижскому палачу (по-французски "бурро") в чёрном колпаке пришлось бы повозится с телом все ещё живой Маргариты: привязать её к столбу среди вязанок дров, старательно собранных монахами, и предать бедняжку огню. А сейчас это мощная зловещая фигура появилась на поле, чтобы забрать и уволочь на виселицу труп преступника, заклейменного презрением и позором доказанной вины.

В 1380-ых Монфокон, настоящий город мертвецов, всё ещё располагался в полумиле к северу от Парижа. Это печально известное место являлось последним пристанищем убийц, воров и прочих опасных преступников, осуждённых за свои деяния. По сути, это был невысокий холм , увенчанный огромной каменной виселицей сорока футов высотой с тяжёлыми деревянными перекладинами, на которых можно было повесить одновременно шестьдесят, а то и восемьдесят тел. Здесь приговорённых преступников заставляли подниматься по лестнице и вздёргивали, накинув на шею верёвочную петлю, а останки всех обезглавленных четвертованных и прочих казнённых в городе развешивали на цепях. Тела убитых в судебном поединке тоже находили свою приют здесь, "среди развешанных гроздьями скелетов, что печально покачивались под скорбную музыку играющего цепями ветра". Печально известный холм был пристанищем крыс, ворон, сорок и прочих падальщиков – любителей полакомиться мертвечинкой, которую они находили здесь в изобилии, привлечённые зловонием смерти, что заставляло любого живого человека держаться подальше и брезгливо прятать лицо, когда ветер доносил до города трупный смрад с расположенного за полмили Монфокона.

МОНФОКОН.

Тела убитых в судебных дуэлях выволакивали за стены Парижа и вывешивали здесь на огромной каменной виселице, которая виднеется тут за сжигаемыми еретиками. МС. фр. 6465, фол. 236. Французская национальная библиотека.

Тела казнённых преступников должны были болтаться на виселице до тех пор, пока их плоть не обгложут падальщики, а кости не выбелят солнце и ветер. Высокая каменная стена с запирающимися железными воротами не позволяла друзьям или родственникам забрать тела, а врачам выкрасть трупы для анатомических опытов. Но ввиду большого количества претендентов, "желающих" повисеть на Монфоконе, трупы здесь надолго не задерживались, поэтому тела просто бросали в яму под виселицей, без всяких обрядов и церемоний, предшествующих христианскому погребению, здесь казнённых преступников ждало лишь жуткое забвение в общей безымянной могиле.

Жан Фруассар, один из летописцев тех времён, составивший по дуэли подробный отчёт, нисколько не сожалеет о горестной и позорной судьбе сквайра, окончившейся на Монфоконе, считая виселицу и общую могилу достойными "наградами" за данное преступление. Фруассар рисует сквайра "человеком скромного происхождения, что вознёсся по милости Фортуны, как и многие ему подобные. Но стоит таким вознестись, считая, что весь мир лежит у их ног, как Фортуна швыряет их обратно в грязь, и они падают ещё ниже чем были до этого".

По шкале ценностей Фруассара грязь, в которую госпожа Фортуна швыряет сквайра, является эквивалентом земли, куда сражённый Ле Гри был повержен мстительным рыцарем во время поединка, а так же олицетворяет пол, на который Жак бросил беззащитную даму, прежде чем грязно над ней надругаться. Таким образом, падение сквайра воплощает собой справедливость, как с поэтической, так и с привычной точки зрения. Летописец намекает, что де одна госпожа наказала сквайра за ужасное преступление против другой. Хоть Фортуна и слепо правит миром, но под её колесо неотвратимо попадают, как грешники, так и праведники, порой возгордившиеся снова становятся смиренными,и в этом великом порядке вещей и состоит суровая правда жизни.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/77556/449729

Переводчики: zvejnieks78