Готовый перевод Clarissa Oakes / Кларисса Оукс: Глава 1

Стоя у кормовых поручней фрегата, даже облокотившись на них, Джек Обри оценивал кильватерный след. Не слишком длинный и не слишком сильный даже на таком гладком чистом сине-зеленом море, но все же достойная борозда при таком-то слабом ветре. Фрегат только что сменил галс, левобортные шкоты над палубой. Как Джек и ожидал, кильватерный след пересекла характерная отметина. После того как отошел ветер, шкоты выбрали и завернули, корабль по-хулигански дернулся, невзирая на все усилия рулевого.

Джек знал "Сюрприз" лучше любого корабля, на котором когда-либо служил. Бывало, что в мичманские времена его клали на пушку в кормовой каюте прямо под тем местом, где он сейчас стоит, и секли за провинности. Как капитан он тоже прибегал к грубой силе, дабы вбить в юнцов различия между хорошим и дурным. Обри служил на фрегате много лет и любил его даже больше, чем первый корабль под своим командованием. Отнюдь не боевые качества военного корабля восхищали его. Даже когда Джек впервые вступил на борт "Сюрприза" много лет назад, корабль не выделялся ни размерами, ни огневой мощью. А теперь, когда война идет уже больше двадцати лет, средний фрегат несет тридцать шесть - тридцать восемь восемнадцатифунтовок при водоизмещении под тысячу тонн. "Сюрприз", меньше шестисот тонн и всего лишь двадцать восемь девятифунтовок, давно устарел. На деле и его, и многие подобные корабли распродали или пустили на слом, во флоте ни одного не осталось - пусть даже французские и американские верфи строят новые корабли пугающе быстро. Нет, Джек любил "Сюрприз" в первую очередь за мореходные качества - быстрый, исключительно послушный корабль. В умелых руках он может обогнать любой корабль с прямым парусным вооружением, особенно в крутой бейдевинд. Фрегат также вернул ему потерянное богатство, когда их обоих исключили из рядов флота - Обри разжаловали, а корабль пустили с молотка. Тогда они действовали под каперским патентом. Но пусть это и подлило масла в огонь его любви, истинной ее основой было бесстрастное наслаждение его ходом и всеми теми качествами, из которых складывается характер корабля. Более того, сейчас он не только командовал, но и владел "Сюрпризом" - Стивен Мэтьюрин, корабельный хирург, выкупивший в свое время корабль, недавно согласился уступить его Джеку. И что еще важнее, капитан и корабль вернулись в ряды флота. Джека Обри восстановили после исключительно успешной шлюпочной вылазки (и после избрания в парламент), а фрегат стал наемным кораблем Его Величества. Неполное восстановление в списках флота для корабля, но почти достаточно для счастья. Первой задачей корабля в этом плавании было доставить Обри и Мэтьюрина (который был не только врачом, но и агентом разведки), на западное побережье Южной Америки. Их задачей было расстроить французские попытки установить союз с перуанцами и чилийцами, боровшимися за независимость от Испании, и обратить их симпатии к Англии. А поскольку Испания хотя бы на бумаге союзник Великобритании, все предприятие необходимо было провести под прикрытием приватирства, охоты на американских китобоев и купцов в Южном море, а также борьбы с любым французским судоходством в южной части Тихого океана. План сорвал высокопоставленный, очень высокопоставленный, но до сих пор не установленный предатель в Уайтхолле, и его пришлось отложить. Обри и Мэтьюрин отправились с другим поручением в Южно-Китайское море. Они в конце концов без лишних свидетелей встретили "Сюрприз" на другом конце света - где-то на 4 градусах северной широты и 127 градусах восточной долготы, в устье пролива Салибабу. Фрегатом до тех пор командовал Том Пуллингс, первый лейтенант Джека, а команду составляли приватиры. Здесь они отправили призы в Кантон под охраной "Натмега" - очаровательного крохотного корабля 6 класса, одолженного капитану Обри губернатором Явы - и отправились в Новый Южный Уэльс, в Сиднейскую бухту. Джек надеялся пополнить запасы и провести необходимый ремонт перед плаванием на восток, в Южную Америку и дальше. А Стивен Мэтьюрин наделся познакомиться с чудесами природы антиподов, особенно с Ornithorhynchus paradoxus - утконосом.

К несчастью, губернатор находился в отъезде, и надеждам Джека не суждено было сбыться из-за злонравия колониальных чиновников. Мечта Стивена едва не убила его - взбешенный утконос, которого поймали посреди брачного танца, воткнул оба своих ядовитых шипа в беспечную руку натуралиста. Несчастливый визит в пустынную, несчастливую землю.

Но теперь этот гнусный каторжный берег утонул на западе, небо на горизонте очистилось и Джек опять оказался в привычном мире, на борту любимого корабля. Стивен с необычайной скоростью вышел из бедственного состояния (был опухшим, отупевшим, слепым и малоподвижным), и свинцово-серый цвет лица сменился всегдашним желтоватым. И теперь можно было слышать, как в своей каюте он играет на виолончели замечательно жизнерадостную пьесу, сочинённую им на рождение дочери.

Джек улыбнулся — он был глубоко привязан к другу, однако после пары тактов сказал:
— Не понимаю я, почему Стивен так рад этому ребёнку. Он был рождён, чтобы стать холостяком, понятия не имеющим о семейных радостях, уюте, комфорте. Он совершенно непригоден для брака, и прежде всего, для брака с Дианой — воистину блистательным созданием, прекрасной наездницей и мастерицей в бильярде и висте, но предпочитающей развлечения и игру, что делает её не особенно подходящей Стивену, поскольку вместо книг её больше заботит разведение лошадей. А между тем, они произвели на свет ребёнка, да ещё девочку.

Кильватерный след бежал за кормой, прямой и ровный, как натянутый канат. Помедлив, Джек продолжал:
— Знаю, это хорошо, что у него появилась дочь, но мне хочется, чтобы она не разочаровала его, как тот утконос. Он собирался добавить ещё некоторые размышления о браке и отношениях, часто неудовлетворительных, между мужчиной и женщиной, но голос Дэвиджа, воззвавший "Очистить снасти", обрезал нить его мыслей.

"Очистить снасти". Приказ автоматический, небрежный и излишний. После поворота на другой галс, проделанного с изрядной для военного корабля долей болтовни, но при этом гораздо аккуратнее чем на большинстве кораблей флота, "сюрпризовцы", как и следовало по природе, быстро сворачивали такелаж, брасы и булини. Они это уже проделывали тысячи раз. Но все же без команды что-то потерялось бы, какая-то мимолетная часть флотских ритуалов, скрепляющих собой жизнь на море.

"Что может быть лучше жизни в море", - задумался Джек. Теперь он, можно сказать, снимал с нее сливки. В его распоряжении хороший, неплохо оснащенный корабль (вернувшийся губернатор сделал всё, что мог, в оставшиеся несколько дней), отличная команда из бывших моряков Королевского флота, приватиров и контрабандистов - профессионалов от киля до клотика, курс к острову Пасхи и тысячи миль открытого океана впереди.

Превыше всего Обри радовало восстановление в списках флота. Пусть фрегат теперь не в полном смысле корабль Его Величества, но будущее "Сюрприза" как яхты и Джека как офицера флота стало настолько определенным, насколько это возможно в непостоянной стихии. Скорее всего ему предложат корабль сразу по возвращении домой - увы, не фрегат, с учетом его выслуги, а скорее всего линкор.

Возможно, небольшую отдельную эскадру в должности коммодора. В любом случае адмиральское звание получаешь по старшинству и факту выживания, а не по заслугам, и ждать его осталось не слишком долго. Тот факт, что Джек представлял в парламенте Милпорт ("карманный" округ, дар кузена Эдуарда), означал, что вне зависимости от личных достоинств Обри, он почти наверняка поднимет свой флаг на корабле. "Карманный" округ или нет, голос в парламенте остается голосом.

Эта уверенность пребывала с ним с тех самых пор, как в «Газете» напечатали сообщение — капитан Королевского флота Джон Обри восстановлен в Списке с прежним чином и званием и получает назначение на "Диану" с тридцатью двумя пушками. Всё его массивное тело наполняла глубокая радость, а теперь для неё появился новый повод — его друг быстро поправлялся.
— Так чего же я так раздражён? — спросил он себя.

Пять склянок. Вахтенный мичман, маленький Рид, промчался на корму к планширю, за ним последовал рулевой старшина с ручным лагом и вьюшкой. Лаг плюхнулся вниз, лаглинь плавно натянулся за кормой.
- Переворачивай, - хрипло прошептал, жуя табак, старшина.
Рид поднес двадцативосьмисекундные песочные часы к глазам.
- Стоп, - громко и пронзительно воскликнул мичман.
- Три и один с половиной, - прохрипел старшина в ответ.

Рид окинул капитана хитрым взглядом, но разглядев его мрачное, замкнутое выражение, прошел вперед и доложил Дэвиджу: "Разрешите доложить, сэр, три узла и полторы сажени". Говорил он громко и в сторону кормы.

Кильватерный след струился за кормой быстрее, чем предсказывал Джек, отсюда и хитрый взгляд. "С утра злой и кровожадный, будто больной старик. Абсолютно неприлично", - проговорил он, а мысли понеслись дальше.

Глубокая привязанность к Стивену Мэтьюрину не предотвращала временами глубокого разочарования, иногда затяжного. Для быстрого и эффективного переоснащения корабля хорошие отношения с колониальной администрацией - вопрос первостепенный. Но в такой анти-ирландской и антикатолической обстановке (после восстания девяносто седьмого года в Ботани-Бей полно "Объединенных ирландцев") само присутствие Стивена - раздражительного, более-менее ирландца и полностью католика, сделало их недостижимыми. Если честно, не просто его присутствие, а тот факт, что его взбесило оскорбление после обеда в резиденции губернатора в первый же день в исправительной колонии. В результате каменные ступени щедро омыла кровь.

Джеку пришлось терпеть недели бюрократической обструкции и издевательств, назойливый обыск корабля в попытках поймать беглых заключенных, попытки остановить шлюпки, арест умеренно пьяных матросов в увольнении. Только когда вернулся губернатор, Обри смог справиться, пообещав не допустить на "Сюрприз" никаких беглецов.

Стивена, беднягу, на самом деле не стоило винить за его неудачное происхождение, и тем более за ответ на столь тяжкое оскорбление. Но стоило винить, и Джек обвинял, за то, что доктор, даже не посоветовавшись, спланировал побег своего бывшего стюарда Падина Колмена. Такого же католика и еще больше ирландца (практически не знавшего других языков) вместо смертного приговора за кражу настойки опиума из аптеки (он пристрастился к нему, будучи санитаром у Стивена), выслали в свое время в Новый Южный Уэльс.

Джека ознакомили с ситуацией, когда он выдохся от трудов и последних приготовлений, и был неописуемо раздражен легкомысленной, упрямой, безрассудной женщиной. Вдобавок у него болела печень от официальных обедов в чудовищную жару. Разница мнений оказалась столь сильной, что поставила под угрозу дружбу. Побег на самом деле произошел в момент смятения, вызванного знакомством Мэтьюрина с утконосом. Теперь Падин на борту с согласия своего господина и всей команды. Можно сказать, что капитан Обри не нарушил данное им слово, поскольку беглец не из Порт-Джексона, а из Вуло-Вуло, что в дне пути к северу. Но Джек считал это жалкой уверткой. В любом случае Обри чувствовал, что им манипулируют, а это ему чрезвычайно не нравилось.

Он стал жертвой манипуляций не только в этом случае. Во время перехода из Батавии в Сидней Джек Обри соблюдал целомудрие - поневоле, не с кем было его нарушить. Во время беспокойных, тревожных переговоров в Сиднее тоже - к концу дня он был совершенно измотан. Но после возвращения губернатора Макквайра всё поменялось. На нескольких официальных и неофициальных встречах Джек познакомился с Селиной Уэсли - славной сочной молодой женщиной с выдающимся бюстом, посредственной репутацией и блудливым взглядом.

Они дважды оказывались соседями за обедом и дважды за ужином. У дамы имелись связи на флоте, обширные знания о мире и исключительно свободная манера речи. Поладили они превосходно. Она терпеть не может папских монахов и монашек, заявляла она, целибат - неестественная чушь. Во время антракта в концерте, дававшемся вечером в садах недалеко от Сиднея, она попросила сопроводить её к низине, заросшей древовидными папоротниками. Джека охватило такое мальчишеское вожделение, что он едва владел голосом. Уэсли взяла его за руку, и они незаметно вышли из-под света фонарей, мимо летнего домика и вниз по тропинке.

- Вот мы и сбежали из-под надзора миссис Макартур, - рассмеялась она и на секунду крепче сжала руку Джека.

Вниз. сквозь папоротники, еще ниже, и наконец на дне низины из теней вышел мужчина. "А вот и вы, Кендрик, - воскликнула миссис Уэсли. - Я не была уверена, найду ли вас. Большое спасибо, капитан Обри. Уверена, вы легко найдете обратную дорогу по звездам. Кендрик, капитан Обри был так добр, что проводил меня по тропинке в темноте".

Были и другие поводы для беспокойства - слабый, а иногда и прямо встречный ветер, из-за которого остров Бёрд никак не скроется из виду; а еще странно обманчивый пассат, из-за которого день за днем каждые четыре часа приходится менять галсы. Еще банальности: с "Натмега" взял на "Сюрприз" только двух мичманов, за которых Джек считал себя ответственным, и оба чудовищно раздражали капитана.

Рид, милый мальчишка, потерявший руку в битве с пиратами-ибанами, стал баловнем всей команды и теперь слишком о себе возомнил. А Оукс, его приятель, волосатый юнец лет семнадцати-восемнадцати, напевал что-то неподобающее офицеру в приступе телячьей радости. Джек даже не стал вспоминать про Натаниэля Мартина, преподобного Натаниэля Мартина, священника без прихода - человека начитанного, усердного естествоиспытателя, присоединившегося к команде "Сюрприза" в качестве помощника хирурга, дабы увидеть мир в обществе Мэтьюрина.

Мартин, человек крайне достойный, не мог вызывать неприязни, хотя как альтиста его бы нигде не приняли, но полюбить его Джек не мог. В некоторых отношениях Мартин, безусловно, более подходящий спутник для Стивена, но. по мнению Джека, он отнимал у доктора слишком много времени болтовней о приматах на крюйс-марсе или бесконечным перекладыванием коллекции жуков и сушеных жаб в кают-компании. Эту тему Джек быстро пропустил, не имея желания задумываться над вопросом, и перешел к странному, непонятному поведению команды фрегата.

Очевидно, что она непохожа на экипаж Королевского флота: куда более болтливая, независимая, непочтительная, - партнеры, а не подчиненные. Джек совершенно не возражал, к этому он привык и считал, что досконально всех изучил во время приватирских операций и длинного плавания от Салибабу к Новому Южному Уэльсу.

Но что-то с ними случилось в Сиднее. Стали более веселыми, перекидывались на полубаке между собой взглядами, вызывавшими взрывы хохота, и периодически смотрели на капитана с понимающей улыбкой. На любом другом корабле это сулило неповиновение, но на "Сюрпризе" даже у офицеров проскакивало странное выражение. Временами даже Том Пуллингс, которого Джек знал со своего первого корабля, кажется, наблюдал за капитаном оценивающим взглядом, лукаво и с сомнениями.

Причины для раздражения, тревоги - конечно, их хватало. Ни одна не дотягивала до проделки в папоротниках, ни одна не приходила так часто в униженный ум, полный неудовлетворенного желания. Но даже все причины вместе взятые, подумал Джек, не оправдание для растущей раздражительности, готовности к разочарованию с самого подъема, зарождающегося дурного настроения, которому лишь дай повод прорваться наружу. Когда был молодым, Обри так себя не чувствовал, да и не подшучивали над ним молодые женщины.

- Наверное надо попросить у Стивена синюю пилюлю, - произнес вслух Джек. - Пару синих пилюль. У меня мозги не на месте.

Он отправился в сторону носа, подветренная сторона квартердека очищалась при его приближении. У штурвала и старшина, и рулевой повернулись посмотреть на капитана. "Сюрприз" моментально дернулся на пол-румба, подветренные шкаторины марселей предупредительно хлопнули. Джек взревел:
- Смотрите куда правите, салаги проклятые! Какого черта пялитесь на меня как пастухи на Луну? Держать курс! Мистер Дэвидж, Крантц и Уэббер сегодня без грога.

На квартердеке все выглядели подобающе шокированными и мрачными. Но пока Джек спускался по сходному трапу в сторону своей каюты, он услышал взрыв хохота на полубаке. Стивен играл, поэтому Джек вошел на цыпочках, с пальцем у губ, демонстрируя все те жесты, которыми люди пытаются показать свою тишину и невидимость. Стивен кивнул с отсутствующим видом, довел фразу до конца и уточнил:
- Вижу, ты спустился вниз.

- Да. Не хотелось бы заострять на этом внимание, но да. Знаю, что сейчас у тебя не время для подобных вещей, но, если можно, я бы проконсультировался с тобой.

- В любом случае, я всего лишь пробовал несколько глупых вариаций на недостойную тему. Если то, о чем ты хочешь рассказать, интимного свойства, то лучше закрыть световой люк и сесть на ларь сзади.
Большая часть консультаций вскоре после выхода из порта касалась венерических заболеваний. Некоторые матросы стыдились их, некоторые нет. Офицеры в целом предпочитали, чтобы об их состоянии не было известно.

- На самом деле это не интимного характера, - поведал Джек, но палубный иллюминатор закрыл и сел на рундук под кормовым иллюминатором. - Но я чертовски уныл... раздражен даже поутру и вспыльчив. Есть ли лекарство для хорошего настроения и общего благодушия? Чтобы радоваться тому, что нам даровано? Может, синяя пилюля и немного ревеня?

- Покажи язык, - скомандовал Стивен и покачал головой. - Ляг на спину.
Вскоре он продолжил:
- Как я и думал, печень нездорова, точнее, более всего нездорова среди твоих органов. Она опухла и легко прощупывается. Мне уже некоторое время не нравилось состояние твоей печени. Доктору Редферну не нравилось состояние твоей печени. У тебя желчное лицо: белки глаз грязно-желтые, с серо-пурпурными полумесяцами под ними, и общее установившееся выражение недовольства. Конечно, как я тебе говорю уже много лет, ты ешь слишком много, пьешь слишком много, и недостаточно упражняешься. И на этот счет я заметил, что хотя вода очаровательно спокойная с тех пор, как мы покинули Новый Южный Уэльс, наша посудина едва шагом движется, и нас не сопровождают акулы - вообще никаких акул, хотя мы с Мартином их прилежно ищем, - ты забросил морские купания.

— Мистер Харрис сказал, что в моём случае это вредно — он сказал, что это закрывает поры, обращая жёлтую желчь в чёрную.

— Кто такой мистер Харрис?

— Человек с особыми знаниями, мне его рекомендовал полковник Грэм, когда ты отправился в путешествие по бушу. Он лечит только тем, что растёт у него в саду или в огороде, втирает в спину особое масло. Он произвёл несколько замечательных исцелений и в Сиднее весьма известен.

Стивен промолчал. Сколько раз он уже видел вполне образованных людей, следующих за обладателями какого-то таланта, с тем чтобы потом не почувствовать ничего кроме разочарования.
- Пущу тебе кровь, и смешаю мягкое желчегонное. И поскольку мы уже достаточно далеко от Нового Южного Уэльса и твоего кудесника, рекомендую возобновить и купания, и привычку быстро карабкаться на высочайшие вершины.

- Очень хорошо. Но ты же не дашь мне лекарство сегодня, Стивен? Завтра же общий сбор, ты должен помнить.

Стивен знал, что для Джека Обри (как и для многих других знакомых капитанов и адмиралов) принять лекарства означает проглотить невероятное хлористой ртути, серы и пальчатого ревеня (не считая прописанного хирургом) и провести весь следующий день на нужнике, стеная, тужась, потея и разрушая нижние отделы пищеварительного тракта.
- Нет. Это всего лишь микстура, за которой последует серия клизм.

Джек наблюдал, как его кровь струей стекает в чашу, потом прочистил глотку и спросил:
- Предполагаю у тебя есть пациенты ну, с желаниями?

- Странно, если бы было иначе.

- Имею в виду, прости за грубость, которыми руководит их член.

- Конечно, я тебя понимаю. Фармакопея им мало чем может помочь. Иногда, - Стивен помахал ланцетом, - я предлагаю простую маленькую операцию. Момент острой боли, может быть, вздох, а потом свобода на всю жизнь - тихое плавание на ровном киле, когда тебя не швыряют шторма страсти. Без соблазнов, без проблем, без греха. Но когда они отказываются, а это неизбежно, пусть даже и доказывают, что готовы на все ради избавления от мук, то если нет какой-то очевидной физиологической аномалии, я могу предложить только лишь научиться контролировать эмоции. Мало кому удается. Некоторые, боюсь, бросаются в чудовищные крайности. Но что касается тебя, дружище, и очевидной физиологической аномалии, то я должен указать на то, что Платон и в целом древние считали печень прибежищем любови. Римляне говорили "Cogit amare jecur"[1]. Поэтому напоминаю свою просьбу: больше морских купаний, больше карабкания по снастям, больше обливаний водой поутру, не говоря уж о пристойной трезвости за столом. Все это, чтобы уберечь орган от неблагоразумных скачков.

Стивен остановил ток крови из вены и, сполоснув чашу на галерее, продолжил:

- Что до тоски зелёной, на которую ты жалуешься, то не жди многого от моих лекарств. Юность и безрассудное счастье в бутылку, увы, не закупоришь. Учитывай, что с возрастом приходит определенная степень меланхолии и раздражительности. И правду говорят, что старение равнозначно дурному нраву. Достигнув средних лет, человек понимает, что он уже не может сделать некоторые вещи, внешняя привлекательность потерялась, выросло огромное массивное брюхо. И как бы он сам ни горел желанием, для женщин он уже не привлекателен. Против этого он восстает. Сила духа, безропотность и философия здесь помогут больше, чем красные, синие или белые пилюли.

- Стивен, ты же не скажешь, что я средних лет, ты что?

— Всем известно, что мореплаватели недолго живут, и средний возраст наступает для них раньше, чем для ведущих тихую жизнь сельских джентльменов. А ты, Джек, вёл самую нездоровую жизнь, какую только можно представить — постоянно подвергался сырости и часто промокал до костей, в любой час ночи тебя призывал этот адский колокол. Один Бог знает, сколько раз ты был ранен, и ты жестоко переутомлялся. Неудивительно, что твои волосы поседели.

— Они не седые, а цвета жёлтого лютика, и он мне очень к лицу.

Свои длинные волосы Джек носил заплетёнными в косу и стянутыми широким чёрным бантом. Стивен ослабил ленту и поднёс кончик косы к глазам друга.

— Чёрт меня забери, — сказал Джек, глядя на свой хвост при солнечном свете.

— Чёрт меня забери, ты совершенно прав. Есть несколько седых волосков... да их тут десятки. Несомненно седые, как шерсть барсука. А я и не замечал.

Шесть склянок.

— Я могу сообщить тебе кое-что повеселее? — спросил Стивен.

— Будь любезен, — с необыкновенно сладкой улыбкой, знакомой Стивену с давних пор, отозвался Джек, поднимая взгляд от своей косы,.

— Два наших пациента уже бывали на двух островах, которые ты намерен пройти. Точнее, Филипс посещал остров Норфолк, а Оуэн был на острове Пасхи. Филипс знал это место ещё до того, как оно было заброшено, став местом содержания заключённых, и замечательно хорошо знал. По словам Мартина, он провёл там не менее года, и упоминал о нём ещё долгое время после того, как разбился его корабль. Я забыл, как он назывался — фрегат.

— Должно быть, это был "Сириус" капитана Ханта. Он налетел с волной на коралловый риф в девяностом году, мы точно так же чуть не напоролись на скалы Инаксессибла на обратном пути. Боже, я в жизни так не боялся. А ты тогда не был напуган, Стивен?

— Не был. И не потому, что так смел — как ты помнишь, я тогда был внизу, играл в шахматы с бедным Фоксом и не знал ничего, пока нам не сообщили. Но, как я говорил, Мартин рад был услышать, что к тому времени там появятся тонкоклювые буревестники. Он интересуется ими еще сильнее, чем я, ну, а эти, друг мой, особенно интересный вид. Мартин очень надеется, что мы сможем сойти на берег.

— Разумеется, я буду рад угодить ему, если высадиться возможно — судя по всему, прибой там опасен. Я поговорю с Филипсом, попрошу Оуэна рассказать мне все, что он знает об острове Пасхи. Если ветер продержится, завтра утром увидим гору Питт на Норфолке.

— Я все же надеюсь, что нам удастся высадиться на берег. Помимо прочего, там растет знаменитая норфолкская сосна.

— Увы, она давно признана непригодной. Огромные балки, которые не выдержали бы даже умеренную нагрузку.

-- Конечно, я помню, как мистер Сеппингс читал нам отличный доклад в Сомерсет-Хаусе. Но на самом деле я имел в виду, что такое потрясающее и любопытное растение, как Норфолкская сосна, вполне может содержать столь же удивительных и любопытных жуков, так же мало известных миру, как и их хозяин.

— Кстати, о Мартине, — сказал Джек. Он бы не дал и понюшки табака за жуков, даже самых необычайных. — Я вчера вспоминал его дважды. Первый раз — когда вместе с Адамсом пересматривал кучу документов поместья и пытался привести их хоть в какой-то порядок. Они поступили от семи разных адвокатов после того, как я погасил закладные отца, а потом еще дети порылись в них, собирая марки. Адамс указал, что у меня есть три церковных прихода и часть четвертого, с правом предоставления их третьему лицу. Я подумал, не заинтересуют ли они Мартина?

— А они приносят доход?

- Не имею представления. Когда я был ребенком, преподобный Рассел из Вулкомба держал собственный выезд, но он имел личные средства, да и женился на женщине с приличным приданым. О других не имею понятия, за исключением того, что дом викария в Комптоне представляет собой убогую хижину. Знаешь, я ушел в море, будучи не старше Рида, и почти не возвращался. Я надеялся получить в Сиднее отчеты Уизерса о положении дел. Уверен, там будут все необходимые детали.

-- А каким было второе обстоятельство, что привело тебя к мыслям о Мартине ?

- Я перетягивал струны на скрипке, и мне пришло в голову, что любовь к музыке и умение хорошо играть ничего общего не имеют с характером человека, ни то, ни другое, если ты не потерял мою мысль. Двое друзей Мартина из Оксфорда, Стэндиш и Полтон, отличный тому пример. Стэндиш играл лучше любого любителя, которого мне довелось слышать, но он, знаешь, тот еще фрукт. Это не потому, что он вечно страдал от морской болезни или постоянно сбегал от нас; не хочу сказать, что он был мерзким, но все равно - тот ещё фрукт. А Джон Полтон тем временем, хотя играл ещё лучше, оказался таким человеком, с которым можно вокруг света обойти и ни разу не услышать грубого слова и не поймать косого взгляда. Что меня поражает, так это то, что Мартину доводилось играть вместе с такими сильными музыкантами, и ни один ни разу не стал убеждать его хотя бы верно настроить инструмент.
Джек пожалел о выпаде против друга Стивена, как только его озвучил - получилось ехидно, и быстро продолжил:
- И странно, что оба стали католиками.

- Ты считаешь странным, что оба вернулись к вере своих предков?

- Вовсе нет! - воскликнул Джек, упав духом. - Я только имел в виду, что есть какая-то связь между музыкой и Римом.

- Так значит завтра общий сбор, - уточнил Стивен.

- Да. Жалко, что на прошлой неделе пропустили. Они помогают сплотить команду после долгого увольнения на берег и дают почувствовать пульс корабля, какой ни есть. А команда безусловно ведет себя странно - хихикает глупо, жесты всякие показывает.

Тон у Джека был вопросительный, но Стивен (отлично знавший, почему команда хихикает и показывает всякие жесты), ответил только: "Надо не забыть побриться".

"Сюрприз" при своем нынешнем статусе обходился без морской пехоты и в целом гораздо меньшим экипажем по сравнению с военным кораблём того же ранга. Ни "сухопутных", ни юнг, к тому же совсем мало галунов и помпезности. Но барабан имелся, и в пять склянок утренней вахты, Уэст, вахтенный офицер, скомандовал вахтенному помощнику Оуксу "Играть сбор". Корабль шел под всеми парусами, под мягким устойчивым ветром в полный бакштаг. Небо совершенно ясное, и в двенадцати-тринадцати лигах на горизонте резко вырисовывалась гора Питт на острове Норфолк. Оукс повернулся к Прэтту, музыкально одаренному матросу, и скомандовал "Играть сбор". Прэтт с усердием ударил барабанными палочками, и бой раздавался и гремел по всему кораблю.

Никого это не удивило. Рубахи и парусиновые штаны в пятницу постирали, в субботу высушили и украсили. Во время длинного воскресного завтрака передали "Приготовиться к смотру", а для тех, кто не понял, боцман мистер Балкли орал в люки: "Внимание всем! Приготовиться к смотру в пять склянок". Его помощники надрывались ещё громче: "Внимание всем! В чистых рубахах и выбритыми на смотр в пять склянок".

Задолго до того вахтенные подняли на палубу вещмешки и сложили их на свободном пространстве квартердека за штурвалом так, чтобы через сходной люк в кормовую каюту попадал свет. В четыре склянки номинально подвахтенные подняли свои вещмешки и сложили из них пирамиду на рострах перед шлюпками. Не обошлось без шутливого толкания и окриков, смеха и шуток насчет мистера О на ночной вахте. В Королевском флоте такого бы не позволили, и некоторые старые военные моряки попытались утихомирить своих товарищей-приватиров. К тому моменту, когда офицеры всех построили, и доложили Пуллингсу, что дивизионы "на месте, подобающе одеты и чистые, сэр", матросы уже выглядели вполне прилично. Пуллингс мог с чистой совестью повернуться к капитану Обри, снять шляпу и сообщить:
- Все офицеры доложились, сэр.

- Тогда проведем смотр, если угодно, - ответил Джек, и все замолчали.

Первый дивизион - ютовая команда Дэвиджа; тот отдал честь и встал позади капитана. Сняв шляпы, моряки стояли так прямо и неподвижно, как только можно при сильной зыби. Джек медленно пошёл вдоль строя, внимательно вглядываясь в знакомые лица. Большинство сохраняло парадное выражение лица. Киллик, неодобрительно скрививший рот, будто никогда раньше не видел командира. Но в некоторых Джек, кажется, уловил некое выражение, которое ему сложно было точно назвать. Удивление? Понимание? Цинизм? В любом случае, это не обычная честно-добродушная простота.

Дальше - Уэст, бедный безносый Уэст, жертва злого мороза далеко к югу от мыса Горн, и его дивизон - шкафутные. Пока Джек их инспектировал, глубоко внизу в лазарете один из них, пожилой матрос по имени Оуэн, не присутствовавший на смотре по болезни, рассказывал:
- И вот я оказался на острове Пасхи, господа, "Проби" лавирует от подветренного берега, а я ору во всю глотку своим товарищам не бросать меня. Да они были бессердечными пидорами, и как только вылавировали мимо косы, то спустились по ветру и до экватора, клянусь, к парусам не прикасались.

Принесло им это пользу, господа? Нет, господа, никакой. Их всех убили индейцы из племени пичоки к северу от залива Нутка. Скальпы сняли, судно сожгли и железо разграбили.

- Как аборигены на острове Пасхи обходились с вами? - поинтересовался Стивен.

- Ох, вполне неплохо, сэр, в целом. Они народ незлобный, хотя и вороватый. И, признаю, едят они друг друга больше, чем положено. Я не особо привередливый, но напрягаешься, когда тебе предлагают человеческую руку. От куска чего-то, что может быть чем угодно, я не откажусь, но при виде руки желудок бунтует. Так или иначе, мы неплохо ладили. Я в какой-то мере на их языке говорю...

- Как так вышло? - уточнил Мартин.

- Ну, сэр, он похож на тот язык, на котором говорят на Таити и других островах, но не такой мягкий. Будто шотландский.

- Так понимаю, знаете полинезийский? - спросил Стивен.

- Не понял, сэр?

- Язык Южного моря.

- Благослови вас Господь, я бывал на островах Общества много-много раз. Плавания с торговцами мехами долгие, к северо-западной части Америки, так что мы отдыхали на Сандвичевых островах зимой, когда торговли нет. Я привык к их обычаям. Примерно то же и в Новой Зеландии.

- Да все могут говорить на языке Южного моря, - отозвался Филипс, следующий пациент по правому борту. - Я могу, и Брентон, и Скроби, и Старый Сухарь - да любой, кто ходил на китобое в Южное море.

— И потом, у меня была девушка, и она помогла мне узнать много их слов. Мы жили в доме, построенном давным-давно и разрушенном, хотя наша часть была ещё прочная. Он был каменный, в форме каноэ, примерно в сотню футов длиной и шириной в двадцать, и со стенами пяти футов в толщину.

— Мы с товарищами на острове Норфолк срубили сосну высотой в двести десять футов, — добавил Филипс, — а толщиной тридцать.

Капитан Обри в сопровждении мистера Рида и старшего канонира мистера Смита прошел вдоль следующего дивизона (командиры орудий, канониры и оружейник). Пока Джек внимательно вглядывался в лицо бородатого Неемии Слейда, командира орудия по имени "Внезапная смерть", корабль под действием шальной двойной волны, резко накренило на подветренный борт. Хотя Джек в море ходил с подростковых лет, даже с детства, он все равно мог потерять равновесие. И сейчас, когда канониры дружно уперлись спинами в гамаки на подветренном борту, капитан врезался прямо в грудь Слейду.

Всеобщий шум искреннего веселья, последовавшего за столкновением, наверное был причиной восторга следующего дивизиона - марсовых, самых молодых, талантливых и богато украсивших одежду членов экипажа под командованием мистера Оукса. Несмотря на простоватое, полное юношеское лицо, он был необычно популярен у команды: вечно пьяный, вечно веселый, полный животной энергии. Оукс не тиранил матросов и никогда не докладывал о проступках. И пусть в плане навигации или научных знаний особо хорошим моряком он не был, зато мог вскарабкаться на салинг вместе с марсовыми и там повиснуть вниз головой.

- И ещё есть удивительные вещи на острове Пасхи, - продолжал Оуэн. - Они их зовут "кротами".

- Чего удивительного в кротах? - перебил Филипс.

- Заткнись, Филипс, - скомандовал Стивен. - Продолжай, Оуэн.

- То, что они зовут "кротами"[2], - продолжил Оэун, теперь более отчетливо. - Это платформы на склонах холма, стены в сторону моря может быть сотни три футов длиной и футов тридцать высотой. Сделаны они из обтесанных камней, иные футов по шесть длиной. А на платформах стоят огроменно-здоровые статуи, вырезанные из серого камня и привезенные туда. Статуи каких-то парней высотой в двадцать семь футов, а в плечах - восемь. Большую часть из них повалили, но некоторые стоят. На головах у них огромные шапки из красного камня, и шапки эти - а на одной, валявшейся на земле, я сиживал со своей девушкой - четыре фута шесть дюймов поперёк и четыре фута четыре дюйма в высоту. Мерил я их большим пальцем.

С определенным облегчением Джек добрался до полубака, где его встретили боцман мистер Балкли и плотник мистер Бентли. Оба в добротных куртках из тонкого западно-английского сукна. Серьёзные люди, но едва ли серьёзнее баковых - первоклассных матросов средних лет. Эти, сняв шляпы перед капитаном, приглаживали руками волосы, иногда прикрывая лысину и поправляя завязанные в узел хвосты.

Ещё дальше в те времена, когда "Сюрприз" числился в рядах флота, должны были бы стоять юнги под присмотром главного старшины корабельной полиции, но на приватире места для юнг нет. Их место, словно в насмешку, заняли две маленьких девочки, от которых на боевом корабле толку ещё меньше. Сара и Эмили Свитинг - меланезийки с отдалённого острова Свитинга. Они единственные в своём небольшом поселении пережили оспу, занесённую китобоем. На борт их взял доктор Мэтьюрин, а забота о них естественно легла на плечи Джемми-Птичника. Он как раз шептал: "Ступни по линии, и поклонитесь".

Девочки выровняли свои маленькие босые чёрные ступни строго по шву в палубе, расправили края своих платьиц из белой парусины и сделали книксен.

- Сара и Эмили, - обратился к ним капитан, - надеюсь у вас всё в порядке?

- Всё хорошо, сэр, спасибо вам, - ответили они, тревожно таращась Джеку в лицо.

На камбуз, где медяшка сияет словно солнце, к радостному коку и его угрюмому помощнику Джеку Мерзкой Роже - прозвище, наследуемое вместе с должностью, как у плотника или птичника. На нижнюю палубу, где ночью болтаются койки, а теперь пусто. На месте каждой койки свеча, рундуки богато украшены разными рисунками и узорами. Ни намека на пыль, ни скрипа мелкого песка под ногами. Сквозь решётчатые люки изящными параллельными лучами льется свет. Джек даже слегка воспрял духом. Они отправились в "берлогу" мичманов - каюты с обеих сторон до самой кают-компании. Когда на фрегате имелось достаточно помощников штурмана, мичманов и юнцов, места было слишком мало, а теперь - слишком много для одних Оукса и Рида. Мартин, помощник хирурга, и Адамс, секретарь капитана, жили и столовались вместе с кают-компанией, где пустовали каюты казначея, штурмана и офицера морской пехоты.

В кают-компанию они не заглядывали, хотя та прошла бы даже самую строгую и недоброжелательную проверку - даже упоры у офицерского стола начистили сверху донизу, а вместо этого отправились в лазарет. Стивен перенес его ниже - на традиционном месте воздуха больше, но шума тоже больше, а преданные соплаватели слишком легко спаивают пациентов.

- А еще одна вещь, которая вас, господа, порадует, - продолжал Оуэнс, - это глупыши, или крачки, как иногда говорят. Они прилетают при определённой фазе Луны, и местные точно знают, когда. Тысячи и тысячи их, галдят и строят гнезда на острове прямо на берегу. Словно на острове Басс, только здесь их гораздо больше.

- На острове Норфолк миллионы и миллионы буревестников! - воскликнул Филипс. - Прилетают они на заре, падают с неба и лезут в норы, потому что живут в норах. Если подойдешь к норе и позовешь "ке-ке-ке", он ответит и высунет голову. Мы за ночь убивали по двенадцать-четырнадцать сотен.

- Ты и твои буревестники... - начал было Оуэн, но замолчал и навострил уши.

Джек открыл дверь. Стивен, Мартин и Падин встали, больные приняли строгий вид.

- Что ж, доктор, - спросил капитан, - как считаете, помпы помогли?
Как только Стивен заикнулся о том, что в трюмах "Сюрприза" по сравнению с "Натмегом" стоит вонь, каждую ночь в трюм набирали воду и поутру откачивали, дабы очистить льял.

- Вполне неплохо, - признал доктор Мэтьюрин. - Но стоит признаться, что всё равно это не "Натмег". Иногда я вспоминаю, что это французский корабль, а французы хоронят мертвецов в балласте, и приходят мысли - а не остался ли там склеп внизу.

- Это исключено. Балласт меняли уже несколько дюжин раз.

- Тем лучше. Но я бы всё же был благодарен за еще один виндзейль. В таком душном неподвижном воздухе пациенты становятся раздражительными и даже ссорятся.

- Установите, капитан Пуллингс, - распорядился Джек. - А если кто-то продолжит ссориться, пусть его занесут в списки провинившихся.

- Здесь, сэр, - доложил Стивен, - те матросы, о которых я говорил. Филипс хорошо знает остров Норфолк, а Оуэн провел несколько месяцев на острове Пасхи.

- А, да. Что ж, Филипс, как поправляешься?

- Боюсь сказать, не очень хорошо, сэр, - ответил Филипс слабым задыхающимся голосом.

- А Оуэн, как ты?

- Не жалуюсь сэр, но жгучая боль бывает жестокой.

- Тогда какого дьявола ты не держался подальше от борделей, идиот чертов? В твоём-то возрасте! Самые паршивые бордели Сиднейской бухты, и это там, где самый мерзкий сифилис в мире. Конечно, жжёт. И каждый раз так, в каждом чертовом порту... Если бы у тебя удерживали за лекарства от венерических болезней, как на флоте, то из жалования ты бы ни пенса не получил бы, ни медного фартинга!

Капитан Обри, всё ещё тяжело дыша, спросил остальных пациентов, как они себя чувствуют. Гораздо лучше, спасибо, сэр. Возвращаясь, он спросил у Филипса:
- Значит ты был на "Сириусе", когда его выбросило на берег. Рядом с островом хорошей якорной стоянки нет?

- Нет, сэр - теперь Филипс говорил как добрый христианин. - Ужас, вокруг сплошные коралловые рифы.

- У острова Пасхи было ещё хуже, сэр: коралловые рифы у берега, а потом нет дна глубоководным лотом, и мощнейший прибой, - влез Оуэнс, но вполголоса.

- На южной стороне острова мы высадиться не смогли, сэр, так что обошли его с севера, и там дрейфовали под лёгким ветром с берега. Матросы ловили груперов [3], когда с дрейфовавшего мористее брига "Сапплай", окликнули капитана Ханта и сообщили, что их сносит на берег.

Так оно и было. Скомандовали "Поднять паруса", и мы их подняли. Но потом, сэр, попали в течение к северу от острова, и против него и прибоя не вытянули, пусть даже и ветер был в раковину. Отдали оба становых якоря, да тросы разрезало кораллами. Отдали плавучий якорь и запасной, и их тоже потеряли. В первую склянку послеобеденной вахты мы и сели, залезли на риф, и нам снесло мачты. Капитан приказал открыть кормовой люк и поднять всё спиртное...
Все это Филипс рассказал почти без остановки. Тут он вздохнул, и Оуэн вклинился:
- На острове Пасхи, сэр...

- Доктор, - распорядился Джек. - Я попрошу мистера Адамса повидать этих матросов по отдельности и записать, что они расскажут. А теперь пройду на нос, посмотреть, что вода сделала с нашими крысами, а заодно и с вонью. Колман, фонарь!

Падин в спешке уронил фонарь, снова его зажег и снова уронил. За это капитан обругал его криворуким травоядным слизняком гораздо жестче и раздражённее, чем обычно. В лазарете Джек оставил после себя разочарованную тишину и определённую степень оцепенения.

Стивен ни с кем не обсуждал капитана корабля, и, очевидно, он не обсуждал своего друга Джека в кают-компании. Но зато абсолютно спокойно мог поговорить о пациенте Обри с Мартином - человеком исключительно понимающим и чрезвычайно начитанным. Перейдя на латынь, доктор произнес:
- Редко, а возможно и никогда раньше, мне доводилось видеть такую высокую степень раздражительности, продолжительную, и будто бы накапливающуюся в этом субъекте. Очевидно, что никакого положительного результата не принесли ни клизмы, ни желчегонное. Стабильное и усиливающееся ожесточение вселяет в меня страх того, что мы имеем дело не с обычным застоем в каналах печени, но с каким-то подхваченным в Новом Южном Уэльсе заболеванием.

Как медик Мартин был свободен от моральных оценок, поэтому ответил:
- Ваши слова о заболевании касаются такого, которое столь обычно среди моряков вне зависимости от статуса?

- Не в данном случае. Я задал прямой вопрос, не было ли дел с Венерой. Он отверг предположение с пугающей яростью - совершенно точно ничего не было, и добавил какую-то ремарку, смысл которой я не понял. Здесь что-то странное. Я с неподдельной тревогой вспоминаю рассказ уважаемого доктора Редферна о различных случаях гепатита, которые он наблюдал в колонии. Некоторые связаны с гитадидной кистой... он показывал мне одну, вырезанную у человека, жившего исключительно на кенгурятине и роме. Беспрецедентный уровень цирроза. Но, что еще хуже для наших целей, его медицинская карта демонстрировала длительную историю общего желчного недомогания, меланхолии, taedium vitae [4] достигающего уровня отчаяния, крайней раздражительности. Всё это без известной причины, хотя вскрытие показало увеличенную квадратную долю печени, покрытую жёлтыми узлами размером с горошину. Доктор Редферн назвал это "печенью Ботани-Бэй". Боюсь, что наш пациент заразился этим или другим заболеванием из Новой Голландии. Расстройство, и более чем расстройство духа налицо.

- Меня глубоко расстраивает зрелище того, как болезнь может нарушить склад ума, установившийся характер. Иногда наши лекарства столь же плохи. Как же все это ограничивает свободу воли.

- Доктор может говорить что угодно, Том, - поделился капитан Обри, - но я считаю, что на "Сюрпризе" пахнет не хуже, чем на "Натмеге", если не лучше.
Они подходили к канатному ящику - на фрегате был переходный мостик, позволявший без помех пройти с кормовой платформы на носовую, где в канатном ящике лежали бухты каната вместе с перлинями. На борт их всегда поднимали мокрыми, обычно вонючими и покрытыми грязью, и они сохли там, роняя сквозь щели между досками воду в трюм. Но поскольку в Сиднейской бухте "Сюрприз" стоял у причальной стенки или был пришвартован к причальным тумбам, они лежали сухими и теплыми. Джек вспомнил, как блаженствовал в их кольцах сонным после утренней вахты юнцом, сбегавшим от шума мичманской берлоги.

- Пахнет неплохо, - признал Пуллингс, - но от грызунов помпы не помогли. Я уже дюжину по пути из лазарета видел.
Он ловко пнул далеко забравшуюся и исключительно храбрую норвежскую крысу, прокравшуюся на борт в Сиднее. Грызун полетел через ближайшую бухту в решетчатый фальшборт за ней. Из-за канатов с пронзительным криком вылетела чья-то фигура и отбросила крысу обратно.

- Какого черта ты тут делаешь, мальчик? - воскликнул Джек. - Ты что, не слышал барабан к смотру? И кто ты, ко всем чертям?
Потом, ослабив железную хватку и сдав немного назад, уточнил.
- Что это такое, мистер Пуллингс?

Пуллингс поднял фонарь и ответил нейтральным тоном:
- Думаю, сэр, молодая женщина.

- На нём мичманская форма.
Джек забрал фонарь и, выглядя в его свете ещё более крупным, чем на самом деле, изучил её. Очевидно, Пуллингс был прав. Он спросил с холодным недовольством:
- Кто привел вас сюда?

- Я сама, сэр, - ответила девушка дрожащим голосом.

Полнейшая чушь, которую можно опровергнуть за минуту. Но Джек не хотел заставлять её лгать и лгать, пока она, загнанная в угол не выдаст и без того очевидное имя.

- Давайте продолжим, мистер Пуллингс.

- Что, а её здесь оставить?

- Вы меня слышали, сэр. Возьмите фонарь.

Они молча осмотрели парусную кладовую, кладовые боцмана, старшего канонира и плотника, кладовую со смолой и вернулись на свежий воздух. Шляпы разом слетели с голов, и выражение лиц сразу поменялось при виде бледной суровости капитана Обри.

- Церковь ставить не будем, капитан Пуллингс, - распорядился капитан. - Устав для такого случая очень хорошо подходит.

Торжественное построение, какое ни есть, закончилось. Матросы переместились на корму, заполонив квартердек вплоть до сходного люка. Они расселись на скамьях, табуретах, положенных на бочонки для фитилей вымбовках или на кнехтах вокруг грот-мачты. Для капитана и офицеров поставили кресла на наветренной стороне, для мичманов и уорентов - на подветренной.

Перед капитаном Обри поставили оружейную стойку, накрытую флагом. На неё положили Дисциплинарный устав. Солнце сияло с ясного неба, тёплый ветерок дул с такой силой, чтобы как раз едва наполнить паруса фрегата. Очень мало шума от ветра, такелажа или блоков, лишь вода шептала за бортом. Остров Норфолк, то поднимаясь, то опускаясь на длинной ровной зыби, по левой скуле, стал ощутимо ближе. Никто не произнес ни слова.

- Тишина! - скомандовал Пуллингс. Через мгновение Джек встал, раскрыл тонкие доски, на которых был приклеен Устав, и начал. В нём было тридцать шесть статей, девятнадцать преступлений карались смертной казнью "или иным наказанием, которое степень и природа проступка заслуживают, а трибунал сочтет подобающим". Читал Обри целенаправленно, могучим голосом. Устав, и без того недружелюбный, приобрел ещё более мрачный, угрожающий тон. Когда Джек закончил читать, всё еще царила абсолютная тишина с огромной долей неловкости.

Он сложил Устав, холодно пробежал взглядом от носа до кормы и скомандовал:
- Капитан Пуллингс, убавим бом-брамсели и спустим бом-кливер. Когда паруса сложат, матросам можно обедать.

Тихий обед, почти без воплей и стука бачков, которыми обычно приветствовали воскресный пудинг и грог. Пока его ели, Джек ходил по квартердеку, как он делал очень часто до того: семнадцать шагов вперед, семнадцать шагов к корме, поворот на рым-болте, чья шляпка отполирована уже до серебряного блеска.

Теперь, разумеется, услышанные обрывки шуток, завуалированные намеки на усталость мистера Оукса, необходимость ему соблюдать диету и тому подобные мелочи стали совершенно понятны. Джек снова и снова прокручивал ситуацию в голове. Время от времени его размышления затмевали вспышки чистого гнева, но он чувствовал, что полностью контролирует свой темперамент, когда спустился вниз и послал за мичманом.

- Что ж, мистер Оукс, что вы можете сказать?

- Ничего, сэр, - ответил мичман, повернув своё странно крапчатое лицо в сторону. - Абсолютно ничего. Полностью отдаюсь на вашу милость. Только мы надеялись... я надеялся, что вы увезете нас из этого чудовищного места. Она была так несчастлива.

- Мне стоит предположить, что она каторжница?

- Да, сэр, но несправедливо осужденная, я уверен.

- Вы прекрасно знаете, что я отверг дюжины, сотни других.

- Но вы допустили Падина на борт, сэр, - ответил Оукс, и сжал руки в безнадежной, глупой попытке забрать обратно свои слова, отменить их.

- Убирайтесь на нос, - скомандовал Джек. - Я сегодня не буду предпринимать никаких действий, не приму никакого решения, поскольку сегодня воскресенье, но вам бы лучше собирать вещи.

Когда Оукс ушел, Джек позвал своего стюарда и спросил, закончила ли кают-компания обед.
- Нет, сэр, - сообщил Киллик. - Сомневаюсь, что они хотя бы к пудингу приступили.

- Тогда, когда они закончат - именно когда закончат, имей в виду! - я хотел бы увидеть капитана Пуллингса. Мои наилучшие пожелания, и я хотел бы увидеть капитана Пуллингса.

Джек тщательно просмотрел листы с наблюдениями, сделанными для Гумбольдта: температура и солёность моря на разных глубинах, атмосферное давление, температура воздуха по сухому и влажному термометрам, - цепь наблюдений, охватившая больше половины земного шара. От этой работы он испытал определенное удовлетворение. Наконец раздались шаги Пуллингса.

- Присаживайся, Том, - Джек махнул рукой в сторону кресла. - Я поговорил с Оуксом. Единственное объяснение, которое он выдавил - она была такой несчастной. А потом проклятый идиот швырнул мне Падина в лицо.

- Вы не знали, сэр?

- Разумеется, нет. А ты?

- Я думал, что все на борту в курсе, но уверен не был. И не спрашивал. У меня сложилось такое впечатление, что ситуация слишком деликатная, и поэтому вы решили не позволять привлекать ваше внимание к ней, чтобы не возникло и мысли о возвращении в Ботани-Бей.

- Разве не твой долг как первого лейтенанта мне доложить?

- Наверное да, сэр, и если я неправ, то мне очень жаль. На обычном корабле Его Величества с вымпелом, отрядом морской пехоты, старшиной полиции и корабельной полицией, я бы не смог избежать того, чтобы официально узнать о ситуации. После чего, связанный долгом, я был бы обязан доложить вам. Но сейчас у нас нет ни морпехов, ни полиции. Мне пришлось бы для подтверждения подслушивать под дверью. Нет, сэр, никто не хотел сообщать ни мне, ни вам. Так что вы могли бы, официально в полном неведении, дойти до острова Пасхи, и никто не смог бы вас обвинить.

- Думаешь, что уже слишком поздно, правда?

- Жратва подана, если изволите, сэр, - сообщил Киллик от дверей обеденной каюты.

- Том, - продолжил Джек, - мы оставили эту паскудную девку в правобортном канатном ящике. Рискну предположить, что Оукс кормил её, но не может она там оставаться вахта за вахтой. Лучше бы её разместить на носу вместе с девочками, пока я не придумаю. как поступить.

Воскресенье проходило без гостей, настолько капитан был не в духе. Очень редкое воскресенье, когда доктор Мэтьюрин обедал в кают-компании, а Обри - в роскошном одиночестве, столь характерном для некоторых капитанов, но редким для него. Джек любил, когда стол с ним делят офицеры и мичманы, а особенно - его хирург. Не то чтобы Стивена вообще можно было считать гостем - они долгие годы делили каюту, а до недавнего времени он вообще владел кораблём.

Можно было ждать Стивена к кофе, но на деле Джек не видел доктора до вечера, когда тот пришёл с лекарством и клистиром. Доктор и Мартин провели последние часы, описывая хрупкие образцы из путешествия в буш, и сочиняя письма женам.

- Прекрасный косяк рыб, - воскликнул Джек. - Чертовски красивая стая, клянусь Господом.
Одиночество и тяжкий послеобеденный сон усилили плохое настроение Джека. Стивену вовсе не нравился цвет лица капитана.
- Что происходит?

- Что происходит? Ну что ж, корабль превратился в бордель. Оукс прятал в канатном ящике девку с тех пор, как мы вышли из Сиднейской бухты. Все знали, и моя собственная команда выставила меня дураком.

- А, это? Невеликое дело, дружище. А что до того, что тебя выставили дураком - так это скорее знак любви к тебе со стороны команды. Они не хотели, чтобы ты попал в неловкое положение.

- Ты знал и не сказал мне?

- Конечно же не сказал. Я не могу рассказать ничего своему другу Джеку, не доложив одновременно воплощению власти капитану Обри. А тебе следует заметить, что я никогда не был и не буду доносчиком.

- Всем известно, как я ненавижу женщин на борту. Они притягивают неудачу хуже кошек или священников. Но даже отбросив это и рассуждая рационально, от женщин на борту никогда ничего хорошего не бывает, кроме вечных проблем. Ты сам в этом убедился на острове Хуан-Фернандес. Она - паскудная девка, а он - неблагодарный сорняк.

- Ты её вообще видел?

- Мельком, в канатном ящике с утра, когда ушел от тебя. А ты видел?

- Тоже видел. Пошёл к маленьким девочкам узнать, как дела, и послушать выученный ими кусок катехизиса. С ними я обнаружил мичмана, юного мичмана, не знакомого мне и красивого. Потом я понял, что это молодая девушка и уговорил её задержаться. Мы обменялись несколькими словами. Зовут её Кларисса Харвилл, и говорила она с располагающей скромностью. Очевидно, что она - девушка из неплохой семьи и с определённым образованием, таких обычно называют "леди".

- Леди не высылают в Ботани-Бей.

- Чушь. Вспомни хотя бы Луизу Воган.

Джек ничего не мог ответить по поводу Луизы, и вернулся к своему бешенству:
- Бордель! - заорал он. - В следующий раз нижняя палуба будет полна портсмутских грубиянок и шлюх подороже в каждой каюте! Дисциплина вдребезги! Содом и Гоморра!

- Дорогой Джек. Если бы я не знал, что твои слова исходят от печени, а не от разума или, не дай Бог, сердца, этот праведный гнев и весь этот формализм меня бы расстроили. Не говоря уж о бортовом залпе из первых камней - какой позор. Ты мне сам давным-давно рассказывал, что флотская служба - это резонатор, в которой эхо историй разносится навсегда. На корабле прекрасно знают, что в возрасте Оукса тебя разжаловали в матросы за то, что ты спрятал в этой самой части корабля девушку. Ты хоть понимаешь, что быть святее Папы Римского - нелепо, да ещё и демонстрирует не самую приятную твою сторону.

- Говори что тебе угодно, а я их высажу на острове Норфолк.

- Пожалуйста, сними бриджи и ляг на рундук, - скомандовал Стивен, посылая струю из клистира в открытый кормовой иллюминатор.
Чуть позже, имея огромное моральное преимущество, он продолжил:
- Что меня чрезвычайно удивляет во всей этой ситуации, так это то, что ты мог так ошибиться в настроении людей. Но во многих отношениях я, как их хирург, гораздо ближе к команде, чем ты. Мне кажется, что ты не до конца различаешь этику военного корабля и приватира. Общие настроения и тональность в таком сообществе намного, куда более демократические. Требуется консенсус. И что бы там не говорил закон, ты командуешь "Сюрпризом" как приватиром только потому, что люди тебя уважают. Твое звание - ни то, ни сё. Вся твоя власть держится на их уважении и почтении. Если бы ты приказал высадить неоперившегося юнца и оступившуюся девчонку на почти необитаемый остров, и отправился бы дальше со мной и Падином - потерял бы и то, и то. На борту много твоих старых последователей, готовых сказать "Мы с капитаном, прав он или нет", но морпехов нет. Не думаю, что последователи победят, с учетом того, какие настроения на корабле, и с учетом всеохватывающего чувства того, что правильно, а что нет. Можешь снова надеть бриджи.

- Будь ты проклят, Стивен Мэтьюрин.

- И ты будь проклят, Джек Обри. Выпей микстуру за полчаса перед сном. Пилюли можешь принять, если не уснешь, в чем я сомневаюсь.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/77599/450122

Переводчики: acefalcon, nvs1408, dkerzhner, zloyzebr

mrs_owl