Готовый перевод Clarissa Oakes / Кларисса Оукс: Глава 4

- По крайней мере, корабль движется, пусть и самым малым ходом, - сказал Джек, снимая рубашку и штаны и складывая их в сетку гамака, подальше от дорожки из сверкающей чешуи. - Терпеть не могу нырять в грязь, накопившуюся за два...нет, уже три дня и ночи. Ты со мной?

-- С твоего позволения я займусь анатомией этой великолепной рыбы...Мистер Мартин, как поживаете?...пока не начались даже малейшие изменения.

-- Вы не можете располагать палубой более получаса, доктор, - сказал Пуллингс. -- Сегодня день салюта, как вы знаете, и все должно быть предельно аккуратно.

-- Мистер Рид, мой дорогой, - сказал Стивен, -- Позвольте мне попросить вас сбегать, то есть спрыгнуть вниз, и сказать Падину, чтобы он принес мне большой саквояж с инструментами для препарирования, а затем попросить маленьких девочек поучаствовать, в смысле помочь; но в их старых, грязных передниках.

Их старые, грязные передники уже были замочены, о новых не могло быть и речи, и девочки явились на корму голыми, совсем голыми, как червяки. Их маленькие черные фигурки не вызвали комментариев, так как в эту спокойную погоду они большую часть дня плескались в воде. Они были ценными помощницами, с их маленькими ловкими сильными ручками и полным отсутствием брезгливости (они бы вцепились в сухожилие зубами при необходимости), способностью держать почти так же крепко, как руками, пальцами ног и стремлением угодить. Падин также был полезен в тяжелой работе, и еще больше в том, чтобы отгонять Дэвиса, кока корабля, кока кают-компании, кока капитана, мясника корабля и всех их помощников, которым не терпелось унести свои куски с солнца в относительно прохладную часть корабля или засолить, потому что рыба-меч в этих широтах все равно что макрель, приятель: высшего качества до заката, "бедный Джон"[20] на второй день и вонючая отрава на третий.

Но при всей расторопности анатомов и поспешности, с которой моряки уходили со своей добычей, Пуллингс был недоволен. Он уже послал мистеру и миссис Оукс наилучшие пожелания кают-компании, и будет почтен их присутствием на обеде, а Джек принял приглашение перед тем, как нырнуть в море, поэтому первому лейтенанту предстояло подготовить все для пиршества, которое компенсировало бы долгую задержку, и в то же время ему нужно было приготовить и украсить корабль к серьезному ритуалу салюта Пятого ноября. Они с боцманом, конечно, приберегли изрядное количество флажков и вымпелов, но прекрасно понимали, что ничего нельзя вешать, пока все поверхности внизу не станут такими чистыми, что с них можно будет есть, пока все пушки и их лафеты не будут безупречны, пока вся корабельная медяшка блеском не затмит солнце. Одним словом, пока не будет выполнен целый список задач, требующих значительной активности.

В начале этих напряженных приготовлений Стивен помог перепачканным рыбой девочкам окунуться в воду за бортом, и, узнав от Джемми-Птичника, что их передники готовы к церемонии, поспешил к корме, привлеченный запахом кофе, позавтракать с Джеком, который также пригласил Уэста и Рида. Приятная компания, но с таким количеством дел никто из моряков надолго не задержался.

Стивен последовал за ними на палубу, но при виде суматохи удалился в свою каюту и там, выкурив небольшую сигару, сел за свой стол, некоторое время поразмышлял, а затем написал: "Любовь моя, когда я был ребенком, и передо мной лежал лист разлинованной бумаги, я начинал свои письма так: "Надеюсь, у вас все хорошо. У меня тоже все хорошо". На этом Муза часто оставляла меня; тем не менее, такое начало имеет свои достоинства. Я надеюсь, что вы действительно здоровы и счастливы, как никогда."

-- Входите, - крикнул он.

Киллик открыл дверь, положил на стол лучший мундир Стивена, треуголку и саблю, многозначительно кивнул и вышел.

"Когда я в последний раз сидел за этим столом, - продолжал Стивен, - я упоминал, если не ошибаюсь, о миссис Оукс, но, думаю, никогда ее не описывал. Это стройная, светловолосая молодая женщина, чуть ниже среднего роста, со стройной фигурой, серо-голубыми глазами и бледным цветом лица, который, я надеюсь, улучшится от "стали и коры"[21]. Ее главное достоинство - превосходная, непринужденная осанка, немного напоминающая твою. Что касается ее лица, то... что могут дать слова, когда описываешь людские лица? Все, что я скажу - она напоминает мне ласковую молодую кошку, без усов и пушистых ушей, конечно, но та же уравновешенность, треугольное лицо и чуть раскосые глаза. А выражение, хотя и скромное, но открытое и дружелюбное, весьма дружелюбное, как будто она стремится если не к откровенной привязанности, то, по крайней мере, к общей симпатии. И ее, а может и то, и другое, она, безусловно, приобрела; и любопытным доказательством является то, что, хотя некоторое время назад всех моряков горячо интересовало, какие преступления или проступки привели ее в Ботани-Бэй, теперь ее совершенно не беспокоят какими-либо недоброжелательными намеками, которые она однажды отклонила с твердостью, достойной восхищения. Я полагаю, что само любопытство угасло, ее приняли как человека, принадлежащего кораблю. Вопрос о вине или осуждении просто отпал.

Ее общество, несомненно, приятно, она проявляет искренний интерес к морским сражениям. Я присутствовал, когда Уэст подробно рассказывал ей о битве при Кампердауне и уверен, что она следила за каждым движением и ни разу не перебила. Она никогда не перебивает! И все же я должен настаивать на том, что в ее манерах нет ни малейшей дерзости, провокации или приглашения, никакого флирта; она не ждет восхищения, и хотя некоторые офицеры считают нужным говорить что-то галантное, она лишь вежливо улыбается в ответ. На самом деле она в гораздо меньшей степени осознает свой пол, чем те, кто находится рядом; и это я говорю с полной уверенностью, поскольку часами сидел вместе с ней, например, во время дневной вахты, когда ее муж исполнял свои обязанности, а я высматривал альбатроса Лэтема, или, пару раз, большую часть ночи, когда внизу было душно, а на палубе свежо.

У нас не так много общего: она мало знает о птицах, животных, растениях или музыке, и хотя она много читала, никто не назвал бы ее "синим чулком"; и все же мы беседуем самым непринужденным образом. И во время наших бесед, дневных или ночных, я будто бы говорю со скромным, приятным, довольно умным юношей. Хотя немногие известные мне юноши более миролюбивы, больше желают нравиться и уж точно ни один не способен лучше сопротивляться вторжению в свою частную жизнь. Не будучи ни в малейшей степени мужеподобной, она не менее комфортный собеседник, чем любой мужчина.

Ты можешь сказать, это потому, что я не Адонис, и будешь права. Но если я не ошибаюсь, то же самое происходит и с Джеком в тех редких случаях, когда он приходит, чтобы обменяться парой слов; то же самое с Дэвиджем, более верным спутником; и оба считаются интересными мужчинами. Том Пуллингс и Уэст, потерявший нос во время далекого путешествия, еще менее красивы, чем я, а с ними обходятся столь же дружелюбно. Как и с одноглазым Мартином, хотя он, бедняга, не всегда осторожен и порой видит обратную сторону медали, Медею, о которой я говорил раньше.

Не знаю, можно ли считать это беспечное дружелюбие очень мудрым или даже добрым. Мужчины, к сожалению, склонны неправильно истолковывать такое поведение, и даже если не брать во внимание мужское тщеславие или самолюбие, боюсь, в некоторых душах может возникнуть нежность. Нежность или, в некоторых случаях, нечто более приземленное, или смесь того и другого: ведь, в конце концов, леди появилась на борту в обстоятельствах, которые никак нельзя назвать двусмысленными, а даже самые слабые намеки на дурную репутацию будоражат воображение.

Дорогой Джек, который тоже неравнодушен к ее чарам, держится очень отстраненно; но, к моему изумлению, я обнаружил, что он беспокоится о моем душевном спокойствии. Представь, о моем спокойствии. Некоторые из его туманных ремарок о человеческом счастье стали мне понятны во вторник, когда он чрезвычайно удивил меня, прочтя своим звучным голосом сонет, который начинается с "Издержки духа" [22] и заканчивается так:

"Все это так. Но избежит ли грешный

Небесных врат, ведущих в ад кромешный?"

Он читал лучше, чем я мог представить, с теми самыми мрачными раскатами, которых требует этот сонет (как правило, тщетно). Я был потрясен. И слова "жестоко, грубо, ярости полно" странным эхом отдавались в моей голове.

Склянки напоминают мне, что дама явится через пять минут, если не передумает, что не исключено, так, как сегодня она обедает в кают-компании; и хотя у нее имеются некоторые мужские свойства, я уверен, что она достаточно женственна, чтобы провести несколько часов, одеваясь на пир, поэтому я оставлю этот лист незавершенным."

Стивен не был непогрешим. Он ни в коем случае не был непогрешим. Через пять минут его пациентка постучала в дверь, точно в назначенное время. В ожидании праздника ее щеки немного раскраснелись, и она выглядела очень хорошо, но на самом деле доктор Мэтьюрин не нашел ни улучшения, ни ухудшения ее физического состояния, и когда обследование закончилось, он сказал:
-- Мы должны продолжать принимать железо и кору; я несколько увеличу дозу, а также добавлю немного вина, в лечебных целях, стакан в полдень и два стакана вечером.

— Вы очень любезны, — приглушенным складками платья голосом сказала Кларисса. Стивен снова подумал, что она почти не обращает внимания на свою наготу, как если бы они оба были мужчинами. Может быть потому, что он врач и не берется в расчет, хотя жесты большинства из немногих женщин, его пациенток, все же как-то выдавали стеснительность. Но Кларисса не проявляла скромности, как профессиональная натурщица перед художником. Ее голова показалась из складок платья, и она, застегнувшись и пригладив волосы, произнесла: — Дорогой доктор, я могу просить вас об одолжении, не имеющем отношения к медицине? — Стивен улыбнулся, кивнул, и она продолжила: — Кое-что неприятное случилось вчера. Мистер Мартин учил меня настраивать альт, и его котенок... вы ведь знаете про его котенка?

Мать котенка прибилась к кораблю в Сиднейской бухте, и Джек так долго терпел ее за то, что она отлично ловила мышей, что выкинуть ее на берег, когда она оказалась в положении, посчитали бесчеловечным, и Мартин усыновил этого единственного выжившего из помета - глупое, надоедливое животное.

Стивен снова поклонился.
- Так вот, он внезапно прыгнул мне на колени, как и всегда, и я спихнула его, возможно, немного грубее обычного. "О! - восклицает он, - прошу, не обижайте моего котеночка. Разве вы не росли вместе с кошками? В детстве в вашем доме не было кошек?" И целая череда вопросов. Как вы знаете, я не люблю расспросы не меньше кошек, и, возможно, ответила ему слишком резко.

-- Возможно, так и было, моя дорогая.

-- И я боюсь, он может подумать, что я все еще сержусь. Но что еще хуже, несчастное создание исчезло прошлой ночью, и он может подумать, что я выбросила его за борт. Пожалуйста, не могли бы вы посадить его рядом со мной за обедом? Мне будет очень жаль, если мы не останемся друзьями.

Стивен, чувствуя, что глаза могут выдать его реакцию, посмотрел вниз и сказал нейтральным тоном: -- Я не имею в этих делах права голоса. Пуллингс - председатель нашего сборища. Но я скажу ему об этом, если вы хотите.

В дверь снова постучали: Рид принес наилучшие пожелания от капитана, и если доктор Мэтьюрин желает присутствовать на церемонии, у него есть от четырех до пяти минут на переодевание. Все это Рид поведал смущенной скороговоркой, а когда миссис Оукс спросила, поднялся ли уже на палубу ее муж, он покраснел и ответил; "да, мэм", не улыбнувшись и не взглянув на нее. Это так сильно контрастировало с его обычным неприкрытым обожанием, что каждый из присутствовавших бросил на него быстрый испытующий взгляд.

Однако у Стивена было мало времени на испытующие взгляды. У дверей пыхтел Киллик, и не успела миссис Оукс покинуть каюту, как он с потоком ворчливых упреков сдернул со Стивена старый засаленный сюртук.

Должным образом одетый, доктор Мэтьюрин поднялся на квартердек, где шли полуденные измерения. Он был несколько ошеломлен, сначала потоком яркого света после полутемной каюты, а затем множеством вымпелов вокруг, висевших высоко, низко, со всех сторон, красных, желтых, синих, квадратных, прямоугольных, треугольных, вырезанных ласточкиным хвостом, клетчатых, неожиданно ярких после вечного серого и синего. Корабль нарядили от киля до клотика, великолепное зрелище на фоне самого ясного, идеального неба.

Ветерка как раз хватало, чтобы раздувать флаги и вымпелы, украшавшие мачты, реи и такелаж - все их поразительное множество, полыхающее в лучах солнца. Сам корабль тоже был идеален, белые гамаки натянуты без единой морщинки, лучше и пожелать нельзя. Палубы, пушки, фалы, квартердек сверкали золотыми галунами, трапы и полубак были полны матросов в лучших воскресных нарядах: парусиновые штаны, ярко-синие куртки с медными пуговицами, вышитые рубашки и шляпы с лентами.

- Двенадцать, мистер Уэст, - сказал Джек, когда ему доложили, что настал полдень, и его слова еще витали в воздухе, когда пробило восемь склянок.

Но если обычно за этим следовал сигнал боцманской дудки к обеду и веселый бедлам из криков, топота ног и стука бачков, то сейчас стояла полная тишина, все внимательно смотрели на корму.
- Продолжайте, мистер Уэст, - сказал Джек.
- Все наверх, - скомандовал Уэст, и масса людей фрегата быстрым и ровным потоком устремилась вверх по вантам с обеих сторон. - Навались, навались! - крикнул Уэст, и они выбежали на реи. Когда последний матрос стоял на конце нок-реи фор-брамселя с правого борта, держась за топенант, Джек шагнул вперед и голосом, который можно было услышать на небесах, объявил: "Тройное ура королю".

-- Вы должны снять шляпу и закричать "ура", - прошептал Пуллингс в ухо Стивену: доктор озирался вокруг с весьма безучастным видом.

-- Ура, ура, ура! - раскатистыми залпами прозвенели выкрики, и после последнего ничего не было слышно, кроме Сары и Эмили, которые вне себя от радости снова и снова пронзительно вопили: "Ура, ура, ура Гаю Фоксу!", пока Джемми-Птичник не усмирил их.

- Мистер Смит, - сказал Джек, - приступайте.
И канонир в своем добротном черном плаще пресвитерианского старейшины вышел вперед с раскаленной докрасна кочергой в руке. Начиная с личного латунного носового орудия Джека, салют торжественно двинулся к корме по обоим бортам с пятисекундным интервалом. Канонир шагал от орудия к орудию с ритуальными словами: "Если бы я не был канониром, меня бы тут не было: седьмая, огонь!" Дойдя до "семнадцатая, огонь!", он повернулся к корме и снял шляпу. Джек ответил тем же и сказал:
- Мистер Уэст, можно свистать на обед.

Последнее буйное, раскатистое "ура", и, не успели белые облачка дыма отойти на кабельтов с подветренной стороны, как на палубе поднялся обычный полуденный тарарам.

-- На берегу, в северной части Ирландии, я видел, как Пятое ноября, отмечают фейерверками, - заметил Стивен.

-- Ничто не может превзойти благородный рев пушки, - сказал канонир. -- Петарды и горящие бочки со смолой, даже сигнальные ракеты по полкроны за штуку просто безделушки по сравнению с хорошо заряженной пушкой. - Поскольку ему предстояло нести дневную вахту, освободив, таким образом, всю кают-компанию для пира, он был теперь на шканцах и, повернувшись к Джеку, сказал: -- Что ж, сэр, мы с помощником сейчас перекусим, с вашего позволения, и будем на палубе в полсклянки. Будут ли какие-то особые указания?

-- Нет, мистер Смит, только сообщать мне о любых значительных изменениях ветра и, конечно, о любом парусе или суше.

Прошло полсклянки, и, кроме канонира, его помощников и рулевых, квартердек опустел. Стивен и Падин принесли с собой две дюжины бутылок хереса, который пережил плавание в Ботани-Бэй и вручили их стюарду. Стивен поговорил о желании миссис Оукс с бедным озабоченным Пуллингсом, показал помощнику стюарда необычайно элегантный способ складывания салфеток, предложил украсить стол водорослями, изготовив образцы, чем вызвал всеобщее желание его товарищей, временно позабывших о разногласиях, отправить его наблюдать за альбатросом Лэтема до четырех склянок. В таком ограниченном пространстве и вправду не было места для стольких людей, и дышать было почти нечем. Мартин, сунув шелковые чулки в карман, уже поднялся на крюйс-марс.

Стивен забрел на корму, где капитан отдыхал в большой каюте, растянувшись на кормовом рундуке с одной ногой в тазу с водой.

-- Ты страдаешь, брат? - спросил Стивен. -- Или это часть суеверного ужаса флота перед нечистотой?

-- Я страдаю, Стивен, - сказал Джек, - но умеренно. Ты помнишь, как я стоял на опоре рулевого штыря, когда мы с Диком Ричардсом очищали руль " Натмега"?

-- Опора штыря. Конечно, я думаю о ней постоянно, она просто не выходит из головы.

-- Ну да, я сильно ударился, и несколько недель хромал. И вот сейчас я зацепился лодыжкой за шплинт, попав по тому же месту. Как я ревел!

-- Не сомневаюсь. Давай, посмотрю?

Стивен прощупал ногу, посмотрел, нажал посильнее и услышал резкий вздох.
-- Это маленький кусочек external malleolus, пытающийся выйти наружу.

-- Что такое external malleolus?

-- Ну нет, если тебе позволено удручать меня своими штырями, то и я могу делать то же самое с моими malleoli. Не двигайся. Хочешь, вытащу его сейчас? У меня есть ланцет там, среди водорослей.

-- Пожалуй, мы могли бы подождать до окончания праздника, - сказал Джек, который очень не любил, когда его хладнокровно режут. -- Мне уже намного лучше. Я насыпал кучу соли в воду.

Стивен привык к этому; он кивнул, некоторое время поразмышлял и сказал:
-- Значит, канонир на вахте. Скажи мне, Джек, разве это не ужасно странно, что канонир несет вахту?

-- О Господи, нет. На фрегате это, конечно, необычно, но на многих шлюпах с одним лейтенантом, на многих кораблях без ранга, довольно обычное дело, когда опытный боцман или канонир несет вахту. И в нашем случае есть "embarras de choix"[23]. Я сказал, что есть "embarras de choix"

-- Не сомневаюсь, - рассеянно ответил Стивен.

-- Многие из наших шельмерстонцев понимают навигацию и даже командовали собственными судами, так что если весь квартердек будет уничтожен...

-- Боже упаси!

-- Боже упаси, но они все же смогут привести корабль домой.

-- Это очень утешает. Спасибо, Джек. А теперь я, пожалуй, пойду и немного почитаю.

В каюте Стивен погрузился в труды своих авторитетов: Уайзмана, Клэра, Пети, ван Свитена, Джона Хантера. Они много писали о мужчинах, и, хотя почти ничего не могли сказать о женщинах, все сходились во мнении, что нет ничего труднее, чем поставить диагноз, когда врач сталкивается с глубоко сидящей, нетипичной, хронической инфекцией. Стивен все еще читал Хантера, когда склянки напомнили ему, что пора присоединиться к товарищам, чтобы встречать гостей.

В офицерской кают-компании царила почти полная напряжённая тишина, Уэст и Адамс хмуро поглядывали на часы.
— Вот и вы, доктор! — воскликнул Том Пуллингс. Я уже опасался, что мы можем вас потерять — вдруг вы споткнулись на трапе, как бедный мистер Дэвидж, или свалились с высоты, как мистер Мартин. Как вы думаете, стол выглядит благородно?

— Необычайно благородно, — отвечал Стивен, так и этак оглядывая идеально ровную сервировку.
Он заметил, что стоявший в дальнем конце Дэвидж прикрывает рукой висок. Перехватив его взгляд, Дэвидж улыбнулся в ответ:
— Я ушибся, спускаясь по сходному трапу.

— Разумеется, невеста сядет рядом со мной, по правую руку, — начал Пуллингс, — дальше Мартин, потом вы, доктор, и мистер Рид. Мистер Адамс в конце стола. Капитан слева от меня, за ним Дэвидж. Вы в порядке, Дэвидж?

— О, да. Это пустяки.

— Дальше Уэст, рядом с ним Оукс, справа от мистера Адамса. Что вы думаете, доктор?

— Замечательное размещение, дорогой мой, — сказал Стивен, размышляя о дэвиджевом "пустяке" — чертовски здоровой и тёмной шишке, набухавшей между левым виском и скулой.

— Им пора бы уже прийти, — сказал Пуллингс, — не то суп непременно перестоится, — а Уэст опять взглянул на часы.
Дверь открылась, вошёл Киллик, сказал Пуллингсу:
— Две минуты, с вашего позволения, - и занял своё место в сторонке, за стулом Джека.

Мартин обошёл стол, и со сдерживаемым ради приличий триумфом заявил:
— Вы уж простите меня, Мэтьюрин, только я видел вашу птицу.

— Неужели? — воскликнул Стивен. — А я впустую смотрел весь день. Вы уверены?

— Я боюсь, сомнений тут быть не может. Жёлтый с синим кончиком клюв, выдающиеся тёмные надбровные дуги, черные ноги, вид доверчивый. Птица находилась от меня в десяти ярдах.

— Кто теперь посмеет сказать, что жизнь справедлива? Но мне жаль слышать, что вы упали с высоты.

— Гнусная клевета. Я спешил спуститься, нога слегка соскользнула и на пару мгновений я повис на руках, полностью контролируя ситуацию. Если бы Джон Брэмптон, действуя из лучших побуждений, не подтянул меня вверх, я и сам бы с лёгкостью достиг площадки. В любом случае, я спустился, нисколько не пострадав.

Стивен фыркнул и сказал:
— Пожалуйста, опишите мне птицу.

— Ну... — начал Мартин, и прервался, чтобы поклониться вошедшему капитану Обри. Вся кают-компания приветствовала нового гостя, заставляя выпить для аппетита, Дэвидж ещё раз объяснил, что ушибся на сходном трапе, а Пуллингс поведал Джеку о своем волнении по поводу супа.

Те, кто был ближе к двери, внимательно прислушивались, ожидая прибытия Оуксов, но в данном случае их не мог предупредить скрип ступеней, как с приближением Джека, поскольку мичманская, где обитали Оуксы, располагалась всего лишь дальше по короткому коридору, ведущему от дверей оружейной на просторную нижнюю палубу, где фок-мачтовые подвешивали свои гамаки, сейчас пустующую. Но, несмотря на это, чуткий слух Адамса уловил шелест шёлка, и он отворил дверь, впуская прекрасное сияние алого, какого Стивен никогда прежде не видел.

— Клянусь честью, мадам, — произнёс он, когда подошёл его черёд приветствовать, — вы невероятно прекрасны сегодня. Воистину, вы осветили своим присутствием нашу тусклую и убогую кают-компанию.

— Тусклую и убогую кают-компанию, — свистящим шёпотом повторил стюард Киллику. — Вы слышали когда-нибудь подобное оскорбление?

— Это называется "изящный комплимент", — сказал Киллик. — Которому верить-то не следует.

— Все благодаря доброте капитана Обри, — ответила миссис Оукс, склоняясь перед Джеком в реверансе. — Я никогда не видела такого великолепного шёлка.

Шум задвигаемых стульев, появление супа из рыбы-меч и его разливание наполнили кают-компанию приятным гомоном, обычным в начале пиршества, но вскоре он начал угасать. Неприязнь между Дэвиджем и Уэстом была так велика, что даже сейчас, в присутствии своего капитана, они едва обменялись словом. Оукс, больше привычный к кабакам, был еще более молчалив, чем обычно, и на его бледном лице застыло затравленное выражение.

Удручающе печальный Рид, справа от Стивена, отвечал лишь "Да, сэр" и "Нет, сэр". Слева Мартин на протяжении всего супа сохранял сдержанное, хотя и совершенно корректное обращение с Клариссой. Стивен, Адамс и, в некоторой степени, Уэст создавали подобающий шум на дальнем конце стола своей беседой об известных им видах рыбы-меч, о непримиримой вражде между рыбой-меч и китом, о случаях, когда они пронзали не только корабли, но даже шлюпки к великим страданиям тех, кто сидел внизу между банками. Джек и Пуллингс поведали много интересного о тунце в Средиземном море с отступлениями для Клариссы о сицилийском и мавританском способах его ловли.

Однако любая тема рано или поздно исчерпывается, а Джек и Пуллингс, хоть были бы рады вовлечь в разговор миссис Оукс, все же немного стеснялись это делать. Некоторое облегчение принес звон посуды во время перемены блюд и появление рыбы-меч, жаренной во фритюре. В перерыве Стивен и Джек размышляли, сколько времени обычно за обеденным столом занимали всевозможные "А помните?" или "Вы были когда-нибудь?" или "Вы, вероятно, знакомы с мистером Бланком" или "Как, смею предположить, вам известно" - вопросы или намеки на вопрос, которые могли оскорбить даму, или личные воспоминания, которым она никогда не предавалась.

Стивен, Джек и более всего Пуллингс почувствовали приближение жуткой тишины, и Джек обратился к своему никогда не подводившему резерву.
- Бокал вина за вас, мэм.
Ход безотказный, но краткосрочный, и Джек преисполнился благодарности, когда Уэст внезапно сделал несколько заготовленных заранее замечаний о рыбе-риле. Стивен ухватился за это существо (таково было бедственное положение за столом) и заставил Оукса и Рида признать, что они видели его мумифицированную голову в лавке аптекаря в Сиднее и рассуждали, как эту пилу можно использовать.

В середине второй перемены блюд Стивен с облегчением обнаружил, что Кларисса, не только красиво одетая, но и прекрасно выглядевшая, с румянцем на щеках и блеском в глазах, Кларисса, которая изо всех сил держалась приветливо на протяжении всего супа, наконец добилась своего. Сдержанность Мартина рухнула, и они завели оживленную беседу.

- О, мистер Уэст, - окликнула она через стол. - Я как раз собиралась рассказать мистеру Мартину о вашей особой роли в Славном первом июня[24], но уверена, что сморожу какую-нибудь глупость. Могу ли я попросить вас сделать это за меня?

-- Что ж, мэм, - улыбнулся Уэст, - раз уж вы этого желаете, так и быть, хотя это не делает мне большой чести. - Он задумался, осушил свой стакан и продолжил: -- Все знают о Славном первом июня.

-- Определенно, я не знаю, - сказал Стивен. - И мистер Рид, возможно, тоже - ведь он тогда еще не родился.- На мгновение вынырнув из своего несчастья, Рид укоризненно посмотрел на него, но ничего не сказал.

-- А я знаю только, что вы были ранены, - сказала Кларисса.

- Что ж, мэм, - произнес Уэст. - Начнем с самых общих фраз для тех, кто, возможно, еще родился или никогда не видел боевых действий флота. - Это предназначалось Дэвиджу, который, пока Джек не взял его на "Сюрприз", видел очень мало действий любого рода. В ответ Дэвидж лишь осушил свой стакан. - Значит, в мае девяносто четвертого года флот Канала вышел в море из Спитхеда под командованием графа Хау. Ветер, наконец, сменился на северо-восточный, и мы сразу выдвинулись, сорок девять военных кораблей и девяносто девять торговых, собравшихся у Святой Елены, Ост- и Вест-индские конвои, а также Ньюфаундлендский. Необычное зрелище, мэм, сто сорок восемь кораблей.

-- Великолепное, великолепное! - воскликнула Кларисса с неподдельным энтузиазмом, сцепив руки, и все моряки посмотрели на нее с удовольствием и одобрением.

-- Итак, мы прорвались через Ла-Манш и отослали с Лизарда конвои с восемью линейными боевыми кораблями и полдюжиной фрегатов, чтобы присмотреть за ними: шесть из этих линейных кораблей должны были совершить круиз по заливу высматривая очень важный Французский конвой из Америки. Таким образом, у лорда Хау осталось двадцать шесть линейных и семь фрегатов. Мы оставили позади Ушант, я был юнцом на его флагманском корабле "Квин Шарлотт", когда фрегат заглянул в Брест. И тут мы увидели французов, двадцать пять в линии, прямо перед нами. Итак, мы развернулись и курсировали некоторое время в ненастную погоду, снова заглянули, но они ушли. От некоторых захваченных призов, мы узнали куда они направляются, и поскольку шесть кораблей, курсирующих в заливе, были достаточно сильны, чтобы справиться с французским конвоем, лорд Хау решил преследовать их с большим количеством парусов. Но ветер был легкий и переменчивый почти все время, да и пасмурная погода, и мы увидели их только утром 28 мая, сейчас двадцать шесть линейных, прямо с наветренной стороны. Что ж, они приблизились к нам примерно на девять миль и выстроились в линию прямо по ветру; да, у них было преимущество, но видя, что они не очень-то хотели его использовать и атаковать, все, что мы могли сделать, это нападать с наветренной стороны и беспокоить их как можно больше. Адмирал послал вперед четыре самых маневренных корабля, и там произошло что-то вроде боя; на следующий день был еще один. Наконец нам все-таки удалось добраться до них с наветренной стороны, хотя в не очень хорошем состоянии и слишком поздно после полудня, чтобы навязать решающее сражение. Море было довольно-таки беспокойное , и "Шарлотт" с портами ее нижней палубы немногим более четырех футов от поверхности, получила столько воды, что пришлось выкачивать всю ночь. А ее бизань-мачта была так повреждена, что какое-то время она не могла лавировать. На следующий день погода становилась все хуже и хуже, французы исчезли, и хотя адмирал подавал сигналы нашим судам, чтобы они держали строгий порядок, бывали случаи, когда вы не могли видеть своего следующего впереди или позади. Но, как бы то ни было, на следующее утро около девяти, немного прояснилось, это было тридцать первое, мэм, и мы увидели, насколько мы разбросаны. Это было ужасное зрелище, и мы очень боялись, что потеряли французов. Они появились около полудня: к ним присоединилось несколько новых кораблей, и, поскольку некоторые из кораблей вели себя не очень разумно в последнем сражении, Черный Дик, мэм, мы назвали адмирала Черным Диком, но, хотя это звучит неуважительно, оно на самом деле было не так, не правда ли, сэр? -

-- О боже, конечно, нет, - сказал Джек. -- Это мы любя, но я бы никогда не осмелился назвать его так в лицо.

-- Ни за что. Что ж, Чёрный Дик решил не предпринимать действий, которые могут затянуться до темноты, и бросился круто под ветер, придерживаясь мнения, что французы последуют за нами. И он был совершенно прав. На рассвете они стояли по правому борту, примерно в двух лигах с подветренной стороны, в боевом строю по левому галсу. Море умеренное, ветерок устойчивый зюйд-тень-вест. Мы понеслись южнее, а затем снова двинулись по ветру в четырех милях от них. Адмирал просигналил, что он хочет атаковать центр противника, так чтобы пройти через линию врага и вступить в бой с подветренной стороны. Потом мы позавтракали. Господи, какая была вкусная овсянка! Когда все было съедено, мы подняли паруса и прошли по ветру под одиночными рифовыми марселями в ровную линию: они были в тесном строю нос к корме.

-- Сэр, - прошептал стюард в ухо Пуллингсу, - повар говорит, что если мы не съедим наши стейки из рыбы-меч сию же минуту, он повесится. Я уже полсклянки вашей чести сигнализирую.

Стейки доставили с шиком, блюда заняли середину стола, а между ними и по углам расставили небольшие миски с сушеным горохом, растолченным в пасту и приправленным куркумой, и белым соусом с кошенилью. В дверях виднелось некрасивое усатое лицо Дэвиса - он лично разложил все блюда. Стивен заметил, что Мартин, опытный анатом, с большим усердием выбирает для миссис Оукс самые нежные кусочки, а Рид наполняет свой бокал каждый раз, как вино оказывается в пределах досягаемости.

-- Я и не подозревала, что рыба-меч может быть такой вкусной, - сказала Кларисса, перекрывая стук ножей и вилок.

-- Я счастлив, что вам понравилось, мэм, - сказал Пуллингс. - Могу я налить вам бокал вина?

-- Только полбокала, капитан, будьте так добры. Я жажду услышать об окончании битвы графа Хау.

После достойного сопротивления и поддержки со стороны большинства из присутствующих, Вест сказал: -- Боюсь, я слишком запыхался; но теперь вместо того, чтобы пытаться описать всю битву, я скажу только, что когда их линия была совершенно ясна, адмирал перестроил наши тяжелые корабли в соответствии к ним, и таким образом, что мы шли по ветру. Каждый должен был направиться к тому кораблю, что напротив, сломать их линию и атаковать независимо от подветренной стороны. Что ж, некоторые сделали, а некоторые нет; но все знают, что мы взяли шесть из них, потопили одного, искалечили многих и не потеряли ни одного из своих, хотя временами это было непросто, они сражались с таким духом. Сказав это, могу я просто рассказать о нескольких вещах, которые я видел? Поскольку я был на шканцах, действуя в качестве посыльного нашего первого лейтенанта, и иногда я стоял довольно близко к креслу адмирала, вы должны понять, мэм, что лорд Хау был очень древним джентльменом, семьдесят, если не ошибаюсь, и он сидел там в деревянном кресле. Нашим противником был, конечно, флагман французского адмирала "Монтанья" со ста двадцатью орудиями, а следующим за ним был "Джекобин" с восьмидесятью. Стрельба началась в половине десятого, но когда ветер дул от нас к ним, их дым уходил на подветренную сторону; так что мы могли их прекрасно видеть, и адмирал, выставив брам-стеньги, нацелился в промежуток между ними, намереваясь пройти, привестись к ветру с правого борта "Монтаньи" и сразиться с ним рея к рее; но когда мы были на расстоянии пистолетного выстрела, "Джекобин", которому не нравилась мысль о том, что его обстреляют наши орудия правого борта, когда мы прорвемся через линию впереди него, начал двигаться к подветренной стороне "Монтаньи".

"Право руля", - приказал адмирал, несмотря на то, что "Якобинец" находился на пути.

"Милорд, вы столкнетесь с французским кораблем, если не будете осторожны", - сказал мистер Боуэн, штурман. Штурман управляет кораблем в бою, мэм.

"Право руля". "Если тебе плевать, так и мне тоже, будь я проклят, - говорит старина Боуэн, но не очень громко. -- Я подведу тебя так близко, чтоб подпалишь свои черные бакенбарды".

Он резко повернул штурвал к правому борту, и корабль просто проскочил насквозь, знамя "Монтаньи" задело ванты "Шарлотты", а бушприт «Шарлотты» зацепил "Джекобин", так, что он задрожал; а затем, лежа стороной к "Монтанье", мы снова и снова обстреливали ее, одновременно нанося удары по "Джекобин" правым бортом. Мы растерзали их ужасно, кровь хлынула из шпигатов, но вскоре мы потеряли фок-мачты в этом хаосе, и они смогли уплыть от нас к огромной гряде дыма с подветренной стороны. Остальная часть их линии тоже сломалась, и адмирал дал сигнал к общей погоне. После этого все, конечно, запуталось, но я хорошо помню, что ближе к вечеру получил мою единственную рану.

Первый лейтенант как раз спрыгнул на шкафут, и адмирал сказал мне: "Идите и скажите мистеру Коше, чтобы он прекратил стрелять из полубаковых орудий по этому кораблю: это "Инвинсибл". Я спустился, и мы побежали вперед. "Прекратите стрелять в "Инвинсибл", - говорит Коше. "Но это не "Инвинсибл". Это французский корабль, который все время палит по нам", - говорит мистер Кодрингтон, и мистер Хейл соглашается. "Я знаю, - отвечает мистер Коше. -- Давайте выстрелим". Пушку откатили, прочистили, зарядили, он прицелился, переждал крен, еще подождал и выстрелил. Выстрел попал в цель. И когда дым рассеялся, - сказал Уэст, искоса взглянув на Джека, - появился адмирал. "Черт вас всех побери! - вопит он и лупит мистера Хейла, которого посчитал ответственным за выстрел, плашмя своей саблей. -- Черт вас всех побери", - и бьет меня по макушке. Затем тот корабль, приводясь к ветру, показал свои французские цвета, и Коше, чтобы спасти лицо адмирала, сказал: "Он раскрашен точно, как "Инвинсибл", но..."

"Что вам до того, сэр?" - кричит адмирал.

Уже некоторое время, по мере того, как правдивость покидала рассказ Уэста, корабль все сильнее кренился. Чтобы противостоять крену те, кто сидел с подветренной стороны, то есть справа от Пуллингса, уперлись ногами в проножку, но ноги Рида были слишком коротки, и он, побледнев и закрыв глаза, тихонько соскользнул под стол. Стивен взглянул на Падина, и тот поднял парня и унес с той же легкостью, с какой унес бы сложенную скатерть. Не последовало ни суеты, ни комментариев, и Уэст не сделал паузы в своем повествовании.

Джек слушал вполуха, благодарный за звуковой фон, но желая, чтобы его сменили на что-то более интересное. Он не был придирчивым человеком и не возражал против фантазий Уэста, которые, как он понимал, были сотворены для миссис Оукс, и не слишком обратил внимание на падение Рида. Но Уэст обычно был чрезвычайно правдив, и его художественный вымысел оказался беден, позорно беден, а также слишком длинен. Поэтому с некоторым облегчением Джек увидел в дверях долгожданного посыльного со шканцев. Помощник канонира заглянул в кают-компанию, мгновение поколебался, а затем зашагал на корму, как будто собирался вступить в бой.
-- Вахта канонира, сэр, - сказал он очень громко, склоняясь над Джеком, -- Ветер свежает. Может, стоит уменьшить паруса?

- Конечно, Мэлон. Скажите ему, что я очень рад это слышать и желаю, чтобы он поступил по своему усмотрению.

-- Да, есть сэр. Очень рад это слышать и желает, чтобы он...

-- Поступил по своему усмотрению.

- По своему усмотрению, сэр.

-- Я очень рад это слышать, - повторил Джек всему столу. -- Мы слишком долго ползли по мельничному пруду, и матросы все это время бездельничали. - Воспоминания детства, связанные с сатаной и праздными руками, витали в нем, но он не смог полностью их сформулировать и завершил фразу невнятными словами: -- Не только матросы, но, черт возьми, и эти противные собаки.

Он давненько не обедал в кают-компании. Последний раз был довольно скучным. Дэвидж и Уэст - так себе общество, они вечно говорили либо о деле, либо пересказывали всем известные истории, а Мартин всегда был скован, но все же это был вполне приемлемый традиционный обед на хорошо управляемом корабле.

Сейчас все было иначе. Джек мог только догадываться о причинах, но последствия для человека, большую часть жизни отдавшего морю, были совершенно очевидны: кают-компании, как цивилизованного общества, больше не существовало. Однако на кону стояло гораздо больше, чем их социальный комфорт. Без дружеских чувств между офицерами невозможно успешное и добровольное сотрудничество, а без него невозможно эффективно управлять кораблем. На баке чувствовали враждебность в кают-компании, и это будоражило матросов, не говоря о том, что каждая группа отдавала предпочтение кому-то из офицеров. И эта враждебность, казалось, распространялась во множестве направлений: не только очевидная неприязнь между Уэстом и Дэвиджем, но и множество других течений, затрагивающих и Пуллингса, и даже Мартина.

Однако в данную минуту разговор вышел на новый виток, начатый, насколько Джек помнил, миссис Оукс. "Я всегда буду ей благодарен за то, что не дала празднику затонуть вместе со всем личным составом", - подумал капитан Обри. Даже угрюмый Дэвидж стал довольно разговорчивым.

Джек пропустил начало, пока размышлял о ситуации, ее возможных причинах и способах исправления, о внутреннем голосе корабля, который становился все более настоятельным, несмотря на то, что паруса были убраны, и о своих обязанностях гостя, и потому услышав, как Стивен говорит: "Спартанский пес, Свирепей муки, голода и моря!"[25], он воскликнул:
- Что, доктор? Вы говорите о подоходном налоге?

-- Нет, вовсе нет. Мы обсуждали дуэли, и когда они, по общему мнению, разрешены, когда они осуждаются всеми и когда они абсолютно необходимы. Миссис Оукс спросила, не обязывает ли военный кодекс офицера, которого избил граф Хау, просить сатисфакции, ведь удар - это непростительное оскорбление, и мы все сказали нет, поскольку он был весьма старым джентльменом, и поэтому имел право быть немного раздражительным, потому что его огромные заслуги извиняли почти все, и потому что он, можно сказать, попросил прощения, похлопав лейтенанта по плечу и сказав: "Что ж, значит это все-таки не "Инвисибл".

- Мне так стыдно, - сказала Кларисса. - Я провела молодость вдали от мира, и это - одна из двух усвоенных мной светских премудростей. Другая заключалась в том, что, если платишь в лавке банкнотой, нужно громко назвать ее номинал, чтобы не было споров по поводу сдачи.

- Как жаль, что меня не научили этому, когда я был мальчишкой, - сказал Джек. - Банкноты нечасто попадались на моем пути, но в первых призовых деньгах была одна, целых десять фунтов, и чертов... прошу прощения, мэм, тот подлец из "Кеппелз Кноб" дал мне сдачу с пяти и клялся, что во всем доме нет ни единой десятки, и я могу поглядеть в кассе, и если найду там десятки, то могу забрать их все. Но доктор, при чем здесь спартанский пес?

-- Мне казалось, что это выражает состояние глубоко раненого разъяренного дуэлянта, когда он вонзает свой меч в кишки противника.

- Могу я отрезать вам немного пудинга, мэм? - по ассоциации спросил Пуллингс.

Кларисса, может, и отказалась бы, но капитан Обри, чувствуя, что должен отдать дань пиршеству в кают-компании, уже довольно унылому, протянул свою тарелку. И впервые он осознал, что третий кусок будет скорее трудом, чем наслаждением. Non sum qualis eram [26] всплыло в памяти из тех далеких лет, когда розгами в него вбивали хотя бы шапочное знакомство с латынью. Конец выражения он вспомнить не смог. Возможно, оно вообще не имело отношения к пудингу, но эффект был тот же.

-- Мистер Мартин, - спросил он, -- Как по-латыни будет "пудинг", вот такой пудинг?

-- Господи, сэр, я не знаю, - ответил Мартин. -- Что скажете, доктор?

-- Sebi confectio discolor, - сказал Стивен. -- Разрешите налить вам бокал вина, коллега?

-- Прошу прощения, сэр, - сказал Дэвидж, становясь между Джеком и Пуллингсом, -- но через две минуты будет восемь склянок, и мы с Оуксом должны сменить канонира.

- Господи, - воскликнул Пуллингс, -- конечно. Как летит время! Но сначала все должны выпить за невесту и жениха. Давайте, джентльмены, бокалы, если изволите, и до дна. За невесту, - он поклонился Клариссе, -- и за счастливого жениха, - добавил он, кланяясь Оуксу.

Все поднялись и, покачиваясь от бортовой качки, прокричали "Ура, ура, ура!", салютуя бокалами сначала Клариссе, а потом Оуксу. К громкому хору приветствий присоединились и прислуживавшие за столом моряки.

Когда все разошлись, Стивен взял Падина, и они напоили Рида сильнодействующим рвотным средством, раздели, умыли и уложили обратно в гамак, все еще пьяного и несчастного. Стивен остался посидеть с беднягой, пока Падин унес таз, грязную одежду и тряпки. Рид получил каюту мичманов по правому борту, прямо напротив Оуксов, казавшуюся весьма просторной в свете качающегося фонаря, в свое полное распоряжение. С давних пор на "Сюрпризе" действовали собственные правила относительно размещения команды, и теперь, когда на корабле больше не было морских пехотинцев, а моряков стало меньше, плотник, боцман и канонир перебрались в каюты прямо впереди, отдельные треугольные закутки. Две каюты мичманов оказались довольно изолированными: переборка кают-компании и трап на верхнюю палубу со стороны кормы, большое огороженное пространство, где спала команда, на носу, а в широком пространстве между ними - только капитанская кладовая, крепкое сооружение высотой в твиндек, семь футов в поперечнике и пять по носу и корме.

Один раз Рид сбивчиво и бессвязно заговорил о миссис Оукс: он так ее любит, что сердце вот-вот разорвется. Но теперь он спал с ровным пульсом и дыханием. Стивен приглушил фонарь и тихо вышел во мрак нижней палубы. Его внимание привлекло движение у бакборта капитанской кладовой: темный силуэт сразу исчез из поля его зрения. Пожалуй, было немного странно, что силуэт не окликнул его, не осведомился о состоянии Рида, но Стивен не обратил на это внимания, пока не начал подниматься по трапу у дверей кают-компании. Взглянув налево, он понял, что человек, должно быть, теперь стоит у передней стены кладовой, в единственном месте, которого не видно с лестницы.
"Было бы гораздо разумнее зайти за ширму, - подумал Стивен. - Гораздо менее подозрительно и легко объяснимо, если, в крайне маловероятном случае, такое объяснение потребуется".

Он вскарабкался наверх, держась обеими руками за поручни и зажав кольцо фонаря между зубами, потому что "Сюрприз" не на шутку разыгрался и взбрыкивал с каждым его шагом все сильнее.

Было заранее оговорено, что сегодня общего сбора не будет, и Стивен обнаружил Джека Обри мрачно глядящим в наветренное окно каюты. Капитан повернулся и просиял:
- А вот и ты, Стивен. Кофе будет готов через минуту, если этот паршивец снова не опрокинет кофейник - корабль немного расшалился. Смею предположить, ты осмотрел Рида? И как он, бедняга?

-- Он выживет, с благословением Божьим.

- Полагаю, когда теряешь руку, в тебе остается меньше места для вина. Я знаю, что Нельсон был весьма воздержан и...Держись! - крикнул он. - Хватайся за рундук! - Джек усадил Стивена в кресло и сказал: - Господи, Стивен, да ты прямо-таки сделал сальто. Надеюсь, ты ничего не сломал?

- Ничего, благодарю, - сказал Стивен, ощупывая голову. - Но если бы не парик, Мартину пришлось бы разбираться с вдавленным переломом черепа. Джек, что это был за дикий прыжок?

- Боюсь, что он иногда такое вытворяет на перекрестной волне и усиливающемся ветре, который меняется на три или четыре балла за несколько минут. Уж сказано множество банальностей о том, как корабли похожи на женщин: непредсказуемы, если ты понимаешь, о чем я.

-- Это был жестокий удар, - потер макушку Стивен.

Явился Киллик с изящным подвесным кофейником и двумя толстыми, прочными кружками для тяжелых погодных условий, которые не раз сослужили службу в бушующих морях. Он мгновенно оценил ситуацию и, громче и назидательней, чем обычно, сказал Стивену, что тот должен всегда следить за погодой и не забывать держаться покрепче, береженого и бог бережет. -- И ваш лучший новый завитый парик, - добавил Киллик, забирая его. -- Весь смятый и грязный.

-- Когда мы выпьем по чашке, я сниму свой пышный наряд и выйду на палубу, - сказал Джек. -- Я полагаю, вечер будет слишком оживленным для музыки, так что как насчет партии в триктрак?

-- Всей душой за, - ответил Стивен.

Много лет они играли в шахматы с довольно равными шансами, но предавались игре с таким пылом, крайне не желая проигрывать, что со временем это стало больше походить на каторжный труд, чем на развлечение. И раскаяние в победе над близким другом порой омрачало торжество победы. Они также сыграли бесчисленное количество партий в пикет, но удача столь неуклонно была на стороне Стивена, снабжая его хорошими картами и последовательностями, что стало скучно. И потому они сошлись на триктраке, игре, в которой простой бросок костей значил так много, что проиграть было не зазорно, но оставалось достаточно места для мастерства, чтобы получать удовольствие от победы. Кроме обычной доски у них имелась и доска для плохой погоды, где шашки были снабжены колышками, и Стивен расставил их задолго, задолго до того, как вернулся Джек, мокрый, с прилипшими к лицу волосами.

-- Я полагаю, у тебя будет спокойная ночь, - сказал он. -- Ветер установился на юго-юго-восток, и если идти на северо-восток, то это лучше, чем ничего: двойные марсели и вперед . Он вошел в галерею кают-компании, вытерся и вышел, сказав: -- А если барометр не врет, он будет таким-же, до дальнейшего прогноза конечно, посмотрим, ну ты понимаешь. Шквал унес мою шляпу, чертовски хорошую шляпу, но ради такого ветерка не жалко и дюжины, да еще и с золотым галуном. Я редко был так счастлив видеть как барометр падает, с обещанием падать и дальше.

-- Ты мастерски скрываешь свою радость, брат.

- Нет, но я счастлив, необыкновенно счастлив. Возможно, я выгляжу немного вяло, да и чувствую себя так, объевшись на вашем великолепном пиршестве, но, клянусь, я очень доволен этим ветром. Он может доставить нас до Дружественных островов: в любом случае я собираюсь вести корабль и держать всех занятыми днем и ночью, очень занятыми. Никаких праздных рук. Никаких чертовых фокусов... Думаю, твоя очередь начинать.

К этому времени биение моря в правый борт и ход корабля стали более плавными, а белая волна заливала палубу через равные промежутки времени. Уши, привычные ко всем звукам пятисоттонного корабля, несущегося по бурному морю со скоростью девять узлов, могли теперь ясно различить стук игральных костей и возгласы: "Три один", "Два пять", "Один один, Бог мой!" Но через некоторое время Стивен сказал:
- Брат, ты думаешь не об игре.

- Да, прошу прощения. Я сегодня глупей обычного. Я всегдад считал, что, сколько ни съешь за обедом, всегда останется место для пудинга. Но сейчас, - он посмотрел вниз и покачал головой, - вижу, что это не так. Я взял третий кусок из уважения к Тому Пуллингсу, и тот до сих пор во мне. Я ни в коем случае не хотел бы как-то оскорбить ваше славное пиршество, честное благородное слово. Бедняга Том так переживал. Он бы совсем пропал, если бы миссис Оукс не болтала так добродушно. Как я ей благодарен! И именно она расшевелила Уэста.

-- Уэста. Ах да, Уэст. Скажи мне, Джек, насколько его рассказ был исторически достоверным?

- Вся первая часть, пока они не выстроились в одну линию, хотя последовательность слегка сбилась, и он мало рассказал о том, как "Шарлотта" прорвала строй французов двадцать восьмого числа. А дальше, пожалуй, было немного фантастично. Знаешь ведь, как рассказывают дамам, вроде того черного малого из "Спасенной Венеции", который тоже все болтал про поля и наводнения. - Джек задумчиво посмотрел на Стивена, поколебался и ничего не добавил.

Стивен тоже какое-то время ничего не говорил, но затем заметил:
-- Пудинг. Конечно, все начинается с пудинга или марципана; потом лишь случай решает, что выйдет из строя первым, ваши волосы или зубы, глаза или уши; затем наступает бессилие, ибо возраст кастрирует человека без надежды и отсрочки, избавляя его от мучений.

Когда Стивен отправился на вечерний обход, Джек достал наполовину законченную страницу и продолжил письмо к Софи: "Кают-компании наконец-то удалось устроить давно назревший пир для Оуксов благодаря неожиданно пойманной меч-рыбе. Она была превосходна, никогда не пробовал лучше, и вместе с ней мы выпили отличный светлый сухой херес Стивена, крепкий, как орех, хотя он пересек экватор и оба тропика по крайней мере дважды. И все же, боюсь, вечеринка продвигалась тяжело, и бедному Тому Пуллингсу пришлось несладко. Как тебе известно, он никогда не бывает очень счастлив, когда ему приходится быть во главе стола, поскольку, как сам он выражается, не владеет искусством изящной беседы. Все началось плохо, по крайней мере, три офицера не проявили себя должным образом, хотя надо признать, что через некоторое время Уэст дал нам подробнейший отчет о Первом июня.

Мартин, разумеется, был по-настоящему гостеприимен, как и Адамс, и, конечно же, Стивен, когда вспоминал об этом; но мы бы совсем пропали без миссис Оукс, которая ненавязчиво болтала, не позволяя опуститься мертвой тишине; и, должно быть, это был нелегкий труд, учитывая три тупых, угрюмых, неулыбчивых лица напротив. Я улыбался, пил вино со всеми и пытался быть приятным, насколько мог, но, как ты прекрасно знаешь, моя дорогая, я не особо одарен в этом, тем более, что меня начали угнетать шокирующе неприятные мысли. Я изо всех сил старался поддерживать настроение, постоянно передавая тарелки, накладывая людям добавки, наливая вино, и сам ел и пил до отвала, но из-за тошноты и усиления этих мыслей к концу стал довольно мрачным компаньоном. Ибо они действительно усилились, превратившись из слабого подозрения в нечто близкое к уверенности.

Чертовски неудачно, что я не могу поговорить со Стивеном о его товарищах по кают-компании. Я очень надеялся на это, когда он спросил меня, следует ли воспринимать рассказ Уэста о битве буквально. Я думал ловко перейти к нынешней ситуации, но, выяснив, что его всего лишь интересует достоверность истории, не осмелился. Если бы я попросил его, в сущности, заложить своих товарищей, он бы устроил мне такой разнос! Он презирает доносчиков больше всех, кого я знаю. Не то чтобы я действительно хотел, чтобы он доносил, скорее мне нужен его взгляд: он больше меня знает о кают-компании и о людях в целом, но как разделить доносительство и размышления, я не имею понятия.

С некоторых пор я занимаюсь написанием заметок для Гельмгольца и кое-какими собственными работами, а также бумагами по наследству (кстати, Мартин принял два свободных прихода и получит Ярелл, когда он подоспеет). Я был погружен в себя, не считая музыки и триктрака со Стивеном; тем не менее, по случайным словам и репликам на шканцах, а точнее по их тону, я понял, что в кают-компании назрела враждебность. Но до сегодняшнего дня я не имел ни малейшего представления о том, насколько она сильна и как быстро развилась.

Можешь ли ты представить троих так называемых джентльменов, сидящих в ряд на парадном обеде и открывающих рот только чтобы поесть? Пускай Оукс, хоть и юноша из приличной семьи и моряк неплохой, напрочь лишен обходительности, а Дэвидж свалился со сходного трапа. Этого недостаточно для объяснения ситуации. В любом случае, я никогда не видел такого жуткого синяка при подобном падении. Скорее уж его оставил молоток или человеческий кулак. И постепенно мне стало казаться все более вероятным, что или Оукс или Уэст нанес ему очень сильный удар, почти нокаутирующий. Конечно, я не знаю наверняка, но мне кажется, что этому есть объяснение: никто не назвал бы миссис Оукс красавицей, но она, определенно, приятная собеседница.

То, что она была каторжницей и что поначалу вызывало такой интерес, больше не имеет значение. На борту корабля, полагаю, как и в тюрьме - определенно, так было в Маршалси, как тебе прекрасно известно, моя дорогая, - когда вы некоторое время заперты вместе, первоначальные различия едва ли имеют значение. На "Сюрпризе" это не так заметно, поскольку все мы относительно белые, но на "Диане" были черные, коричневые и желтые люди, христиане, иудеи, магометане, язычники. Мы едва обогнули мыс Доброй Надежды (хотя и далеко к югу), и никто уже не замечал разницы. Все одинаково посинели от холода, и все были моряками с "Дианы". То же, или почти то же, и с миссис Оукс на "Сюрпризе"; и, как я уже сказал, она добрая, приветливая, разговорчивая и хороший слушатель, интересующийся их рассказами о море; и так случилось, что все они, за исключением Дэвиджа, довольно уродливы.

Большинство женщин отшатнулось бы от них, но она по своей природной доброте - нет. Кузина Диана давным-давно сказала мне, что почти в каждом мужчине сидит самодовольный хлыщ; и эти парни, как я полагаю, неверно истолковали ее доброту как симпатию совершенно другого рода и стали нелепо ревновать друг к другу. Это не только смешно, но и в том, что касается Уэста и Дэвиджа, также чрезвычайно неразумно. Они оба жаждут восстановления на службе, это их самое заветное желание, и, преуспев до сих пор на "Сюрпризе", вполне могут этого добиться. Но им нужно мое одобрение, одобрение их капитана и также мое влияние в парламенте. А какой капитан будет хорошо отзываться об офицерах, которые не могут управлять своими страстями, не говоря уже о том, чтобы использовать для них свое влияние в министерстве? Во время обеда шел разговор о дуэлях, который, я уверен, миссис Оукс затеяла из самых лучших побуждений, и Дэвидж, по своей невероятной глупости, очень охотно говорил о невозможности терпеть оскорбление.

Я утешаюсь лишь тем, что уже долгое время корабль либо стоял на месте, медленно поворачиваясь в безмятежном океане, либо очень мягко двигался на неровном ветерке, а люди рыбачили за бортом. С этой жаркой и влажной погодой все утомились от безделья. Даже смотры превратились в пустую показуху, поскольку, учитывая вероятность неприятностей в Моаху, мне приходится беречь наш порох. Но теперь, слава Богу, задул приличный ветер, и я буду заставлять их работать, ох как работать. Я полагаю, что этот ветер перерастет в продолжительный шторм, и к тому времени, как он утихнет, они придут в себя. Иначе мне придется принять весьма решительные меры.

Я слышу, как Стивен в каюте пытается залезть в свою койку: он уже дважды уронил стул. Однако он не любит, когда ему помогают. Он внутри, я слышу ровный скрип. В эту сырую погоду он начал сипеть и ворчать, как старый пес; а вечером, когда корабль бросило на двойной гребень, Стивен внезапно кувыркнулся через голову, словно акробат, но совершенно не пострадал; но как он выживает так долго в море, я не могу понять".

Джек отложил лист в сторону, чтобы влажные чернила, блестевшие в свете лампы, просохли, и взял еще одну папку с бумагами о наследстве. Вскоре он обнаружил, что читает одну и ту же строчку второй раз, поэтому запер все в своем письменном столе и лег спать.

Некоторое время Джек лежал и размышлял под мерное покачивание моря. Сон не шел. Просто ни в одном глазу. "Кларисса Оукс и правда не очень-то красива, - сказал он себе, - но как бы я хотел, чтобы она лежала здесь, рядом со мной". Через минуту он выскользнул из койки, надел рубашку и брюки и вышел на палубу. Темная, темная ночь, теплый дождь хлещет с носа, четверо матросов у штурвала, Уэст опирается на перегородку у миделя, большая часть вахты на полубаке. Джек прошел на корму и стоял там, глядя на свечение нактоуза и белую воду, и со временем сильный ветер, развевавший его длинные волосы и дождь, промочивший его с головы до ног, успокоили его дух.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/77599/450125

Переводчики: dkerzhner, mrs_owl, nvs1408