Готовый перевод Clarissa Oakes / Кларисса Оукс: Глава 5

Глава пятая

Барометр упал, ветер усилился, и хотя Джек Обри не мог вести свой корабль так быстро, как сделал бы, имей он под боком хорошо оборудованную верфь, все же он довел "Сюрприз" до крайних пределов того, что, хорошо зная возможности корабля, считал разумным.

Ветер, конечно, был необычайно желанным, но слишком восточный и приносил слишком много дождя, чтобы почувствовать хоть что-то вроде комфорта: день за днем "Сюрприз" плыл с туго натянутым булинем, галс за галсом под низким, мчащимся над морем небом, как серо-белая шапка, напоминающая Ла-Манш, но с водой теплой, как молоко и фосфоресцирующей по ночам. Он бежал быстро, обычно под двойными марселями и множеством стакселей, которые Джек посчитал лучшим решением; тем не менее, из-за непостоянства ветра и моря, требовалось пристальное внимание, и капитан большую часть времени находился на палубе, такой мокрый, что мокрее и не бывает.

Больше такого плавания капитан Обри любил только погоню за врагом, и если бы не беспокойство из-за кают-компании, он был бы совершенно счастлив. Он отдавал рифы при всякой возможности, и когда корабль еще больше оживлялся, кренясь и выбрасывая носовую волну еще шире, когда белая вода устремлялась к корме, а сдавленный голос Рида кричал: "Десять узлов и одна сажень, сэр, если угодно", Джек чувствовал прилив искренней радости. Он действительно загрузил тяжелой работой офицеров и матросов, но они привыкли к этому: когда-то "Сюрприз" был капером, и большинство его людей ходили на каперах, больше ради прибыли, чем ради славы, и когда Джек начал с таким рвением приводить к ветру, они улыбались друг другу и кивали. В обычных условиях, когда капитан Обри вел свой корабль из одного места в другое без попутного ветра, он редко шел галсами, а скорее поворачивал через фордевинд.

То есть он не подводил его к ветру так близко, как только мог, перекинув его румпель в подветренную сторону, направляя нос прямо в глаз ветра, и за его пределом, так что он наполнил на другой галс, а он наоборот дал ему увалиться, поднести корму к ветру и так зайти в другую сторону. Снос происходил медленнее, поскольку кораблю приходилось поворачиваться по двадцати градусам компаса, а не по двенадцати; это выглядело несколько по стариковски. и он потерял некоторое расстояние с наветренной стороны; но это было намного безопаснее и требовало меньшего количества рук и меньшего напряжения сил, тогда как лавирование, особенно при сильном ветре и сильном волнении моря, подвергало опасности рангоуты и паруса, а также требовало присутствия обеих вахт.

Они улыбнулись еще больше, когда он расправил так много парусов, что даже Пуллингс с тревогой посмотрел на него, прежде чем передать приказ. Они были очень хорошо знакомы со своим шкипером, необычайно удачливым охотником, который нападал на свою добычу, по-видимому, интуитивно, и были убеждены, что он каким-то образом пронюхал о торговом судне где-то на востоке: такой моряк, как капитан Обри, никогда не пойдет на ветер, лавируя в таком море, если только не взял след, и они с охотой и по доброй воле отозвались на частые приказы "всем матросам стоять к повороту". «Руль под ветер», — услышали они громкий знакомый рев с квартердека и тотчас же, в темноте или при хорошей погоде, отпустили фор-шкот, фор-стеньги и кливер-шкоты и стали ждать «Галс и шкоты сняты», которые те, кто находился на своих местах, отпускали грот-галс и шкот, а также все галсы и шкоты стакселей за фок-мачтой, пропуская шкоты через штаги.

Затем последовало «вытягивание грота», и как только он развернулся, грот-галс был опущен, а ахтерштаг был установлен, «отпусти и вытаскивай». Яростная активность, когда фор-галс и передний булинь были подняты, реи напряглись, а булини тянулись с криком «Раз, два, три». Раз два три. Взяли, оп! Какой-нибудь мокрый офицер окликнул квартердек: «Булини подтянуты, сэр», в ответ последовал приказ свернуть все снаряжение, и вахтенные ушли вниз, чтобы капать в своих гамаках в парящей атмосфере турецкой бани на нижней палубе.

Офицеры придерживались того же мнения: они тоже служили под началом Обри во времена приватирства; и поскольку, согласно каперскому патенту, на корабле не было мичманов, они вполне привыкли взбираться наверх. За последние месяцы, однако, они стали размякли, и теперь Джек гонял их нещадно. "Мистер Уэст, вам прислать сюда гамак?" "Мистер Дэвидж, будьте так любезны, запрыгните еще раз на фор-марс: кормовой юферс по правому борту не в порядке". Его голос стал вызывать у них ужас.

Плохая погода собрала свой урожай травм, и в лазарете имелось несколько вывихов, треснутых ребер, переломов и грыж наряду с обычными ожогами о камбузную плиту в те дни, когда ее удавалось зажечь. Стивен, Мартин и Падин трудились, не покладая рук, и даже получили некоторые интересные результаты лечения расстройства желудка.

Девочки Стивена, Сара и Эмили, оказались чрезвычайно полезны в такое время. Их ничуть не смущали самые убогие аспекты жизни в лазарете. Их научили потрошить и содержать каюту Джемми Птичника в чистоте. Ни на далеком меланезийском острове, ни на борту "Сюрприза" им не довелось вести изнеженную детскую жизнь, и теперь они подавали и уносили, составляли компанию больным, утешали их и сообщали им более подробные сведения о внешнем мире, чем можно было получить от медиков.

С джеком-формарсовым они говорили на английском полубака, на морском жаргоне, с широким урчанием западного графства «Шкипер спустил грот-стеньгу стакселя в одину склянку». «Но, — говорят «Скоро у нас будет еще один сильный ветер с востока; так что их сложили на передние опоры и накрыли старым брезентом» и на квартердечном английском Стивену и Мартину. — Сэр, Джемми Птичник говорит, что собирается спросить Старого Чака: «Ну, Сара, где твои манеры?» — спросил Вильям Лэмб, бортстрелок, в сторонке. — Прошу прощения, — сказала Сара. '. . Он собирается попросить боцмана мистера Балкли предложить капитану задраить люки: мы все плывем вперед, а он боится за сидячую курицу.

- Задраивать, - сказал Мартин. - Я постоянно слышу этот термин, как и "коренной конец" и "приводить к ветру", но толком его не понимаю. Может быть, вы объясните мне, сэр?

- Конечно, - сказал Стивен. Моряки не произнесли ни слова. Их безучастные лица ничего не выражали, и только двое незаметно обменялись взглядами. - Конечно. Но в таких случаях один рисунок стоит тысячи слов, поэтому давайте поднимемся наверх и найдем бумагу и чернила.

Не успели они подойти к двери в сопровождении Падина, на лестнице послышались крики и внесли окровавленного Рида. Падающий блок сбил его с ног и свайка, которую он держал в руках, застряла у него между ребрами. Он едва не терял сознание от боли.

— Держите его вот так и садитесь на ступеньку, — сказал Стивен Бондену, который нес мальчика. — Падин, два сундука в его каюту и большой фонарь сию же минуту.

Два сундука связали вместе в качестве импровизированного стола и накрыли запасным лиселем. Рид лежал на спине, плотно сжав губы и часто и неглубоко дыша. Хирург при ярком свете фонаря промокнул кровь и осторожно ощупал свайку, рану и проверил крепитацию кости.

- Будет очень больно, - сказал Стивен на латыни. - Я принесу мак.
Поспешив вниз, он отпер спрятанный лауданум, налил сильную дозу в пузырек, схватил инструменты и побежал обратно. Оказавшись на месте он скомандовал: - Падин, принеси мне длинный зонд из слоновой кости и две пары ретракторов.
Как только Падин ушел, Стивен поднял голову мальчика и влил лауданум ему в рот. Несмотря на стойкость Рида, по его лицу сплошным потоком текли слезы.

У двери стоял Джек Обри.
- Приходи через полчаса, - сказал ему Стивен.
Полчаса волны боли опускались и поднимались до невероятной высоты, прежде чем Стивен извлек осколок, давивший на грудной нерв. Бледный Рид лежал неподвижно, весь в поту.
- Ну вот, дорогой мой, худшее позади. Я не видел более храброго пациента, - прошептал Стивен на ухо Риду. - Даст Бог, он справится, - добавил он для стоявшего в дверях Джека.

- Сердечно рад этому, - сказал Джек. - Я загляну снова в восемь склянок.

К восьми склянкам Рид, наконец, уснул. Услышав шаги Джека, Стивен подошел к двери. После нескольких тихих слов Джек сказал:
— Миссис Оукс спрашивает, не желаете ли вы, чтобы она посидела с ним вечером.

— Может, я сперва сам посмотрю, как пойдут у него дела?

— Да, конечно, - ответил Джек.

— И нельзя ли ему койку вместо этого гамака? Нужна пара крепких мужчин, переложить его.

— Да, сейчас, — сказал Джек.

Койку подвесили. Бонден и Дэвис, с бесконечной осторожностью преодолевая качку, подняли мальчика и опустили так бережно, что он даже не пошевелился, и молча вышли.

Стивен вернулся на место, размышляя о разных вещах: наличии высокоразвитой обонятельной системы у альбатросов и ее парадоксальном отсутствии у стервятников, о более спокойном движении и не таком тревожном голосе корабля, о ситуации в кают-компании. В две склянки Рид сонно сказал: "Сомневаюсь, что мы сейчас делаем больше восьми узлов".

— Послушайте, дорогой мой, — сказал Стивен, — не хотите ли вы, чтобы миссис Оукс посидела с вами немного? Миссис Оукс?

— А, она, — сказал Рид. После долгой паузы он продолжил: - Они входят и выходят в эту дверь, как в публичный дом. Я вижу их отсюда, — он отвернулся и снова заснул.

Когда вернулся Джек, Стивен сказал ему, что пациент все еще нуждается в медицинской помощи, и завтра его следует перенести вниз для полноценного наблюдения, и что Мартин сменит его меньше, чем через час.

- Буря, похоже, стихла, - сказал Стивен, входя в освещенную лампой каюту. - Шума наверху в два раза меньше, и я поднялся по трапу, почти не шатаясь.

- Ветер становился все тише, - ответил Джек, - и после последнего ливня - Боже, как же лило! Брызги с палубы аж до пояса, а из подветренных шпигатов хлестало, как из пожарного шланга. Если бы мы не задраились вовремя, спать бы тебе на мокрой койке - после последнего ливня небо прояснилось...но скажи же, как там мальчик?

- Крепко спит и храпит. Сама рана оказалась не слишком серьезной, плевра не задета, а вытащить свайку не составило большого труда. Но осколок ребра вонзился в нерв, и тут уж пришлось повозиться. Однако теперь все позади, и если не случится заражения, что, к счастью, редко бывает в море, то скоро мальчик сможет ходить. Молодость на редкость живуча.

«Я рад это слышать. И я осмелюсь сказать, что вы будете рады услышать, что мы знаем, где мы находимся. У нас с Томом было два прекрасных наблюдения, один на Марсе, другой на Фомаль-Хаут. Если бы ветер не дул немного северо-восточнее, мы могли бы завтра добраться до Дружественных островов.

- Во имя всего святого, ты же не хочешь сказать, что день и ночь носился по этому бурному океану, словно бешеный бык, не зная, где находишься? А если бы ты налетел на какой-нибудь остров, пусть и Дружественный, что бы тогда, к дьяволу твою душу?

- Ну есть же счисление пути, - мягко сказал Джек. - А не поесть ли нам чего-нибудь?

- Я был бы счастлив, - воскликнул Стивен, внезапно осознав, что просто умирает от голода.

— От убитой курицы осталась лучшая часть, — сказал Киллик, скорчив худшую рожу из тех, что им доводилось видеть. — И поскольку плита на камбузе еще горяча, может вы сперва захотите немного бульона, размочить сухари.

- Курица и бульон, какое блаженство, - сказал Стивен, и, когда Киллик удалился, продолжил: - Ты не мог бы пояснить мне термин "задраенный", Джек?

Его пристальный взгляд сказал Джеку, что, как ни трудно поверить, это не розыгрыш, и он отвечал:
- Должен прежде всего сказать, что мы очень свободно обращаемся со словом "люк", часто подразумевая переходные люки и даже трапы - "он поднялся через носовой люк", хотя речь совсем не о люке.

Настоящие люки — то, что закрывает отверстия, решетки и крышки. Как ты уже давно и хорошо знаешь, когда на борт льется очень много воды, с моря, или с небес, или сразу с обеих сторон, эти настоящие люки мы покрываем брезентом.

— Кажется, я видел, как это делается, — сказал Стивен.

"Не больше пяти тысяч раз", — мысленно произнес Джек, а вслух сказал:
— Если также присутствуют сильный ветер и дождь, тогда берем крепкие деревянные рейки, под размеры комингса — выступающего обрамления люка — и закрепляем поперек туго натянутого брезента. Некоторые прибивают планки к палубе, но такие действия нелепы, небрежны и противоречат морским порядкам. Кроме этого, у нас есть крепежные утки. Утром я их первым делом тебе покажу.

Для моряков "утром первым делом" означало сумрачный час на исходе изнурительной ночи, когда помпы заливают водой и без того мокрые бак, верхнюю палубу и шканцы, а сонные матросы движутся к корме, посыпая песком, драя пемзой, подметая и скобля более-менее досуха. Для некоторых это также означало время, когда все еще осоловелого после опиума Рида отнесли вниз, в лазарет, под присмотр Падина.

Однако для Стивена это означало "первым делом христианского дня", и именно тогда Оукс спустился с наилучшими пожеланиями от капитана и осведомился, не желает ли доктор увидеть утки, о которых они вчера говорили? Теперь это был бледный, молчаливый, опасного вида молодой человек, а не прежний неуклюжий переросток, но он сумел улыбнуться Стивену и добавил: "Может, вы увидите и еще кое-что".

"Кое-что" оказалось морем с небольшой рябью, ровный цвет берлинской лазури почти до самого горизонта под бледным и чистым небом — солнце на востоке едва вышло из океана, а с другой стороны в него погружалась луна. Справа по борту невысоким куполом поднимался неясных размеров остров, далекий, но уже зеленеющий, как хороший изумруд под солнечным светом. Ветерок, дующий со стороны острова, был так слаб, что едва шелестел в такелаже и почти не наполнял высокую гряду парусов. Тем не менее, в его дуновении Стивену чудился аромат земли.

— Где капитан, Барбер? — спросил он матроса на трапе.

— Он на мачте, сэр.

Как, похоже, и все остальные, кто имел в своем распоряжении подзорную трубу и место повыше. Гамаки еще не убрали, но вахтенные по собственной воле поднялись на палубу и с большим удовлетворением глазели на далекий остров, не говоря почти ни слова. В шесть склянок закончилась вахта у штурвала Джона Брэмптона, молодого контрабандиста и капера из Шелмерстона, одного из сифианцев, хотя и не такого строгого, как его товарищи. "Доброе утро, сэр", - как всегда бодро окликнул он, подходя.

— Доброе утро, Джон, — ответил Стивен. После паузы Брэмптон спросил его, не восхищается ли он капитаном. "Никогда не мажет. Мы знали, что он гнал не ради забавы, и вот, поглядите!"

- Где? Где?

— Прямо у острова. Дядя Слейд со своей подзорной трубой на салинге разглядел его, как только солнце осветило его паруса. Капитана не обманешь, ха-ха-ха! - Он все еще смеялся, когда схватился за ванту фок-мачты и побежал к дяде.

— Доброе утро, доктор, — сказал Джек, спустившись по вантам на палубу, его мальчишеская ловкость странно контрастировала с изможденным лицом. — Какие новости о Риде?

— Пока все хорошо, — сказал Стивен. — Лихорадки нет: некоторый дискомфорт, но не очень сильная боль, он может лежать спокойно. Мистер Мартин сейчас с ним в лазарете.

— Я так рад, — сказал Джек. — И прошу прощения за то, что был наверху, когда послал за тобой: был замечен парус. Но, тем не менее, ты пришел посмотреть на утки. Идем на верхнюю палубу?

— Не расскажешь ли сначала об этом острове и твоем парусе?

— Ну, это остров Аннамука, как раз там, где описывал капитан Кук.

— Один из Дружественных островов?

- Именно так. Разве я не упоминал его вчера вечером?

- Нет. Но я рад это слышать. А что с твоим парусом?

— Он прямо у берега. С топа мачты все еще довольно хорошо видно в подзорную трубу: европейское судно, почти наверняка китобоец. На рассвете я видел стадо примерно из двадцати китов.

- Я надеюсь, что ты направишься прямо туда, возьмешь свой приз, а нас высадишь на берег для тщательного изучения флоры, фауны и ...

— Кофе готов, сэр, — сообщил Киллик.

— Спустимся? спросил Джек. На верхней палубе он показал Стивену кормовой люк, его комингс и утки. — Видишь, через это отверстие в утке проходит шпилька, которая крепко держит рейку. Это не мое изобретение, а моего предшественника. Ты помнишь Эдварда Гамильтона?

— Я так не думаю.

— Да брось, Стивен. Сэр Эдвард Гамильтон, который командовал «Сюрпризом», когда он вырезал «Геннион». Человек, которого уволили со службы за то, что он подвесил своего канонира на снастях.

— Разве нельзя подвешивать канонира на снастях?

— Боже, конечно, нет. Он защищен своим патентом, как и ты. Любого другого можно и подвесить, и выпороть, но все, что можно сделать с офицером, имеющим патент, — это запереть его в каюте, пока он не предстанет перед военным трибуналом. Однако Гамильтон был в хороших отношениях с принцем Уэльским, и довольно скоро его восстановили в должности ... Как это странно, если подумать, что двух капитанов « Сюрприза» уволили, а затем вернули обратно.

Джек пригласил на завтрак Пуллингса и Оукса, и, поскольку во время этой трапезы разрешалось обсуждать служебные вопросы, были затронуты западные течения, прилив, неблагоприятный ветер, тип и национальная принадлежность далекого паруса, срочная потребность фрегата в воде, скоте, овощах и кокосах, а также желательность интенсивной работы над всем такелажем, бегучим и стоячим; но Джек говорил о другом, и осведомился о миссис Оукс.
- Она в полном порядке, сэр, благодарю вас, - ответил Оукс, покраснев, - но в шторм она споткнулась о рундук, и некоторое время побудет в своей каюте.

Стивен откланялся довольно рано. Кроме всего прочего, это был один из самых скучных завтраков у Джека: хозяин был в дурном настроении, несмотря на обнаружение суши, а гости казались чем-то подавленными и какими-то уклончивыми. Мартин, которого в восемь склянок сменили Падин и девочки, уже стоял у леера.
- Поздравляю с Дружественными островами, - сказал он, - и с перспективой знатного приза. Все матросы, поднимавшиеся на салинг, уверяют меня, что это американский китобоец, доверху нагруженный спермацетом и, без сомнения, большим количеством амбры. Думаете, капитан намерен броситься на него словно Нельсон и захватить, а нам дать пробежаться по острову? Как я на это надеюсь!

— Я тоже. Кто может быть равнодушен к призам? И вдобавок к этому блестящему призу, неделя прогулок по Аннамуке, что и вправду было бы блаженством. По-моему, там есть очень любопытная каштановая кукушка и несколько лысух, а люди весьма приветливы, если не считать некоторого воровства.

— Я слышал, что на Дружественных островах водится сова, — сказал Мартин.

— Фонтан! — крикнул Стивен, и вместе с ним многие его соседи по кораблю — такая узнаваемая струя рванулась вверх в сотне ярдов с надветренной стороны, а сразу после — всплеск огромной и древней черной туши кита, который развернулся, ударил раздвоенным хвостом и ушел в глубину.

— Я слышал это из надежных источников. А вот же боцман, который был на Тонгатабу, неподалеку. Мистер Балкли, - крикнул он на шкафут, - вы не видели сов на Тонгатабу?

- Сов? Благослови вас господь, сэр, — ответил боцман своим звучным голосом, — рядом с водопоем росло одно дерево, на котором было так много сов, что и не различишь, где дерево, а где совы. Фиолетовые совы.

— У них были уши, мистер Балкли? — спросил Мартин, как человек, сомневающийся в ценности своего вопроса.

— Не могу вам в этом поклясться, сэр, и я рисковал бы солгать, ответив "да" или "нет".

— Хоть с ушами, хоть без, — помолчав, сказал Стивен, — но боюсь, мы еще нескоро увидим и приз, и птиц. Рано утром капитан Обри произнес зловещие, угрожающие слова о том, что корабль ЕЩЕ можно видеть с некоторого возвышения. А за завтраком он мне пояснил, что тут дело не только в том, что ветер, этот хилый, полуживой зефир, дует с острова прямо на нас. В дополнение к неблагоприятному, но все же временному приливу, здесь еще присутствует стабильное течение, тянущее нас к западу. Капитан сказал, что возможно нас будет бросать туда-сюда, постоянно снося назад, несмотря на все наши усилия — посмотрите, как люди брасопят рей и тянут булинь. Какое рвение! Они жаждут получить этот приз.

— Как и я, — произнес Мартин. — Не скажу, что я поклонник Маммоны, но призовые деньги — другое дело. Я теперь как тигр, который однажды отведал человеческой крови. Все же я надеюсь, что капитан над вами подшучивал, как почти наверняка боцман только что подшучивал надо мной.

— Может быть и так. Но я помню, как, бывало, нас сносило течением, мы то дрейфовали, то метались под парусом туда и сюда, пытаясь попасть в порт или даже из него выйти, и неделями страдали от жажды и голода. Но не будем поддаваться унынию и допустим, что мы завтра приблизимся к острову, перебьем всех до единого китобоев, заберем их товар, и отправимся с сачками для бабочек и коробками для коллекций в неизведанные зеленые заросли.

"Сюрприз" мягко продвигался вперед, уклоняясь в сторону Аннамуки, и пока они, оперевшись на перила, смотрели на море, теперь ярко-синее, с бегущими по глади легкими волнами, говорили о прошлых экспедициях и надеждах на те, что скоро грядут, Стивену казалось, что с ним рядом прежний Мартин, простодушный, открытый и дружелюбный. Изменился ли он от забот о семье и достатке, из-за зависти или неких неизвестных причин — это Стивен точно не смог бы сказать, но в любом случае, узы их давней дружбы, определенно, ослабли. Тем не менее, нынче утром они общались безо всяких ограничений. Они заметили неизвестную крачку и пустились в рассуждения о ее сходстве и различиях с известными видами. Вдалеке они разглядели нечто, напоминавшее альбатроса Латема, а лучи солнца палили их все сильнее.

Один раз спустили шлюпку, чтобы буксировать носовую часть корабля, когда ему не хватало места, чтобы развернуться; один раз их попросили отойти дальше на корму, чтобы можно было раздвинуть тент.
— День просто идеален для миссис Оукс, — заметил Стивен. - Она не выходила на палубу с тех пор, как задул ветер. Но, к сожалению, она, похоже ударилась головой во время шторма и должна какое-то время оставаться внизу. Я спросил Оукса, не хочет ли он, чтобы я ее осмотрел, но он сказал, что это, без сомнения, всего лишь синяк.

— Мерзавец, — сказал Мартин тихим, яростным голосом, изменившись в лице, — чертов маленький мерзавец, он бьет ее.

Капитан Обри не шутил с ними. День за днем «Сюрприз» старался идти против ветра, а иногда благодаря приливу или более сильному ветру немного выигрывал, так что корабль в Аннамуке можно было увидеть даже с палубы, но терял его в ровном безветренном море ночью.

Хотя провизии оставалось тревожно мало, Джеку не хотелось уходить на Тонгатабу, пока в поле зрения находился возможный приз. Моряк и тем более офицер Королевского флота испытывал глубокую привязанность к призам - единственному возможному источнику состояния. Но эта любовь не шла ни в какое сравнение с всепоглощающей страстью капера, для которого захват призов был всем образом жизни, единственным смыслом существования. Поэтому "Сюрпризовцы" теперь вели корабль, внимательно следя за каждым изменением ветра, предвосхищая приказы и сохраняя полную боевую готовность, несмотря на то, что с каждым днем и часом вероятность того, что этот далекий китобоец окажется достойным призом, становилась все меньше. Он проявлял раздражающую неподвижность, нежелание пытаться сбежать ночью и утро за утром оставался на месте с убранными парусами. Веселье на "Сюрпризе" сменилось беспокойным недовольством и склонностью к ссорам.

Вечером в четверг, после четвертой склянки, миссис Оукс снова вышла на палубу, сев на свое обычное место у гакаборта. Синяк под глазом уже начал желтеть по краям, и чтобы немного его скрыть, она надела на голову шарф, как будто защищаясь от ветра.

— Надеюсь, вижу вас в добром здравии, мэм, — сказал Стивен, кланяясь. — Мистер Оукс сказал нам, что вы упали, и я собирался прийти, но он меня отговорил.

— Как жаль, дорогой доктор, — ответила миссис Оукс. - Мне было ужасно скучно. Ничто не держало меня в постели, кроме убогого, позорного синяка под глазом, но даже если бы не эта ужасная погода, я чувствовала, что не могу показаться на людях, пока выгляжу словно профессиональный боксер. Я бы и сейчас не вышла, если бы так быстро не темнело.

На корму пришел Джек, задал несколько вежливых вопросов и вернулся к своей задаче - хоть немного продвинуться против ветра при самых неблагоприятных обстоятельствах. Появились Пуллингс, Мартин и Уэст и завели довольно оживленную беседу, но Стивену показалось, что, в то время как их неприязнь друг к другу усилилась, предупредительность в отношении миссис Оукс уменьшилась почти в той же степени, в которой испортилась ее внешность. Кларисса же была подчеркнуто мила и очаровательна с ними всеми.

По более позднему размышлению Стивену показалось, что это было слишком просто. Присутствовало и другое чувство, которое, пожалуй, лучше всего можно было бы определить как недостаток уважения, но с чьей именно стороны, он сказать не мог, также как и не мог вспомнить конкретного примера.

Однако впечатление осталось, и на следующий день оно усилилось не только тоном офицеров, но и отношением кое-кого из матросов. Хотя многие, даже большинство, улыбались ей с той же добродушной теплотой, на некоторых лицах появилось вопросительное, озадаченное и даже нарочито равнодушное выражение.

Однако главным делом следующего дня была смена парусов, каждого по очереди на его более легкого собрата. Джек Обри, чувствительный, как кошка, к переменам погоды, получил от барометра подтверждение покалыванию в больших пальцев; но пока он не мог определить направление надвигающегося бриза и, чтобы не разочаровывать всех, просто отдал приказ. А поскольку у "Сюрприза" был полный гардероб, насчитывающий более тридцати штук, развернулась кипучая деятельность. Стивен не мог понять ее смысла, нынешняя комплектация парусов казалась ему вполне подходящей, но что он мог понять, и совершенно отчетливо, так это то, что, когда капитана не было на палубе, было гораздо больше проклятий глазам, ногам и рукам, и споров, и неохотного повиновения, что не редкость для капера, но редкое и очень опасное явление в Королевском флоте.

Он заметил также, что на одного матроса, неодобрительно посматривающего на Клариссу, приходилось полдюжины тех, кто бросал холодные взгляды на Оукса. Тем не менее, Оукса не было на вахте, когда Джек, перегнувшись через борт и вместе с Адамсом измеряя соленость, услышал голос с салинга, тихо но отчетливо ответивший на окрик "Сперва линь, чтоб тебя, ты не знаешь?" — "Да какого черта, всем плевать на твои приказы". Капитан поднял взгляд и сказал:
— Мистер Уэст, обратите внимание на этого человека, — и продолжил свою работу.

Его бриз начал дуть с юга, прямо на траверз фрегата, в конце утренней вахты. К тому времени, как матросы были позваны к обеду, вода уже пела у борта, палуба накренилась градусов на десять-двенадцать, и всеобщее настроение сменилось на смех и веселье.

К тому времени, как команда пообедала, остров так приблизился, что теперь закрывал восьмую часть горизонта и стало видно, что от берега отошло довольно крупное пахи — сдвоенное каноэ с надстройкой — подняло остроконечный огромный парус и идет контра-галсом навстречу им.

— Киллик, доставай коробку с красными перьями, — приказал Джек, — ларь с подарками для островитян, и что там у нас еще осталось из сладостей.

— Сэр, — сказал Оукс, — с мачты докладывают, что на борту белый человек.

— В мундире?

— Да, сэр. И в шляпе.

— Хорошо, мистрер Оукс, благодарю вас. Киллик, неси самый легкий сюртук, какой сможешь найти, щетку номер три и чистую пару полотняных штанов. И сейчас же сообщи капитану Пуллингсу. Том, вы не хуже меня знакомы с островитянами Южных морей. Очаровательные создания, но нельзя никого из них впускать вниз, кроме тех, кого я приглашу в каюту. И на палубе все движимое должно быть закреплено, включая и якорь. Доктор, кто у нас, по вашему мнению, хорошо говорит на их языке и неглуп — если такое возможно?

— Боцман, например. Но как переводчик он может быть неуместно шутлив. Я бы предложил Оуэна, Джона Бремптона или Креддока.

Том Пуллингс едва успел привести корабль в презентабельный вид, а капитан Обри провел на безупречной палубе в своих безупречных брюках не более пяти минут, прежде чем быстроходное пахи оказалось в пределах досягаемости окрика. «Сюрприз» накренился, грот-марсель взят на гитовы, и каноэ с морской вежливостью проскочило под его кормой и приблизилось к нему с подветренной стороны.

Снизу вверх смотрели улыбающиеся смуглые лица и озабоченное белое. Молодая женщина кинула на палубу пучок каких-то сильно пахнущих трав, бросили лини и белый человек поднялся на борт в сопровождении островитянина.

— Капитан Обри, сэр, я полагаю? — сказал белый, подходя и снимая шляпу. — Меня зовут Уэйнрайт, я капитан китобойного судна «Дейзи», а это Пакиа, младший вождь Тиаро. Он принес вам в подарок рыбу, фрукты и овощи.

— Как мило с его стороны, — сказал Джек, улыбаясь Пакиа, высокому, крепкому молодому человеку с красивыми татуировками, блестевшему от масла, который улыбнулся в ответ самым дружелюбным образом. - Пожалуйста, сердечно поблагодарите его от моего имени. Ничто не могло бы быть более кстати. - И, представив своих офицеров и попросив Пуллингса доставить подарки на борт, Джек продолжил: — Не желаете ли пройти в каюту?

В каюте Киллик подал несколько маленьких круглых булок с джемом, только что с камбуза, и мадеру, и после нескольких незначительных замечаний Джек выдвинул ящик, показал Уэйнрайту связку красных перьев, и тихонько спросил:
- Они подойдут?

— О боже, да, — сказал Уэйнрайт.

— О боже, да, — сказал Пакиа.

Джек вручил их ему вместе с куском алой ткани и маленькой лупой. Пакиа с безмерно довольным лицом поднял подарки к голове и произнес длинную речь на полинезийском языке.

— Боюсь, я вас не понимаю, сэр, — сказал Джек, внимательно выслушав.

— Пакиа говорит, что надеется, что вы сойдете на берег. Он не говорит по-английски, но может повторять последние слова, которые слышит, с поразительной точностью.

- Пожалуйста, передайте ему, что я буду очень рад сойти на берег, набрать воды и купить свиней, кокосов и ямса, а также погулять по этому прекрасному острову.

Уэйнрайт перевел это и еще несколько любезностей, а затем сказал: - Что касается меня, я очень рад, что вы здесь. У меня есть для вас очень важная информация; кроме того, мой собственный корабль находится в плачевном состоянии из-за отсутствия плотника, его помощника и бондаря. Как только я увидел, что «Сюрприз» снялся с якоря, я сказал Каннингу: «Боже мой, мы спасены».

— Как вы узнали, что это "Сюрприз"?

- Благослови вас Бог, сэр, эту возвышающуюся грот-мачту ни с чем не спутаешь, и в любом случае мы много раз ходили вместе в Ла-Манше и Вест-Индии. Я часто поднимался к вам на борт в Средиземном море с посланиями от флагмана. Я отслужил свой срок мичманом и помощником капитана и сдал на лейтенанта в девяносто восьмом; но корабля так и не дали, так что в конце концов я пошел в торговую службу.

— Как и многие другие первоклассные офицеры, — сказал Джек, пожимая ему руку.

— Вы очень добры, сэр, — сказал Уэйнрайт. — Но раз вы идете, я, пожалуй, останусь на борту, сообщу вам важные новости, а затем покажу вам проход через риф, пока Пакиа отвезет своих людей обратно на пахи. Они могут стать помехой на палубе, когда дело доходит до тонкой работы по проходу и бросанию якоря.

В это время молодой вождь, поборов свою природную жизнерадостность, сидел с подобающей его положению серьезностью, тайком пересчитывая свои перья и рассматривая их и ткань через увеличительное стекло, назначение которого он сразу уловил. Однако на палубе серьезности не было вовсе, за исключением Сары и Эмили. Как только рыба, ямс, сахарный тростник, бананы и плоды хлебного дерева были доставлены на борт, большинство островитян последовало за ними, оставив лишь немногих, чтобы сторожить. Все сюрпизовцы, знавшие хоть слово по полинезийски (а по крайней мере десяток из них владели им довольно бегло), завязали разговор; а те, кто не знал, довольствовались неправильными английскими фразами, произнося их погромче: "Я любить банан. Хорошо. Хорошо".

Там были три дружелюбные молодые женщины, которые успели намазаться маслом, придававшим их обнаженным торсам очаровательный блеск, и украсить себя ожерельями из акульих зубов и цветов. Но фок-марсовые матросы стеснялись обращаться к ним в присутствии офицеров, да и девушки, похоже, прекрасно разбирались в рангах. Одна говорила только с Пуллингсом, одетым в тонкий синий мундир, другая с Оуксом и Клариссой, а третья пристала к Стивену, села рядом с ним на лафет и развлекала веселым и очень многословным рассказом о каком-то недавнем происшествии, смеясь и похлопывая его по колену. Из частого повторения некоторых фраз Стивен заключил, что она пересказывает разговор: "Так я ему и говорю... а он мне сказал... а я ответила... О, говорит он... "

Какое-то время ее жизнерадостность была приятной, но вскоре Стивен повел ее на бак, где маленькие девочки (не такие уж и маленькие теперь, когда они начали подрастать) с неудовольствием наблюдали за происходящим. Джемми Птичник запретил им говорить "черные козявки", так как это невоспитанно, но они время от времени шептали именно эти слова. Стивен велел им сделать реверанс и предупредил, что если юная леди захочет коснуться их носов, им следует потерпеть. Слегка наклонившись, женщина так и сделала, будто ничто в мире не могло быть естественней, очень осторожно, а затем обратилась к ним на полинезийском. Увидев, что они не понимают, она от души расхохоталась, дала Эмили одно из своих ожерелий, а Саре перламутровый кулон, и продолжила свою речь, указывая то на остров, то на мачту, и постоянно смеясь.

Вскоре на палубе появились Джек, Уэйнрайт и Пакиа, и молодой вождь обратился к своим с удивительной властностью. Все островитяне стали покидать корабль, а Парсонс, один из говоривших на языке Южных морей, тихонько сказал Стивену: "С вашего позволения, сэр: эта молодая женщина взяла ваш платок, пока вы смотрели на мачту. Должен ли я сказать ей, чтобы она вернула его?".

— Правда что ли, Парсонс? — воскликнул Стивен, простодушно хлопая рукой по карману. - Что ж, бог с ним. Это была старая рваная тряпка, и мне не жаль ее для такого прелестного существа. «Но, — добавил он про себя, — она взяла еще и мой маленький ланцет, о чем я весьма сожалею».

Пахи отчалило, парус наполнился, и каноэ с необычайной скоростью плавно понеслось к берегу, почти не оставляя следа и, благодаря широко расставленному двойному корпусу, почти не кренясь. Помимо скромных добровольных даров на его борту оказалось пять носовых платков, один карманный ланцет, две стеклянных бутылки (одна с цветной пробкой) и одна табакерка, пять железных и два деревянных кофель-нагеля. Но то, что островитяне привезли, настолько перевешивало то, что они забрали, что никто, кроме человека, лишившегося табака, не мог обижаться или возмущаться.

- А теперь, сэр, я должен вам сообщить, что на острове Моаху задержан английский корабль и несколько английских моряков, - сказал Уэйнрайт, когда они вернулись в каюту. - Остров лежит к югу от...

— Я знаю его местоположение, — сказал Джек. — Но у меня нет точной карты.

- Возможно, мне лучше начать с того, что моим хозяевам принадлежат шесть судов, работающих китобоями или торговцами пушниной в заливе Нутка и севернее. И эти корабли, как и многие другие, часто уславливаются о встрече - на Моаху так удобно пополнить запасы и обменяться новостями или указаниями владельцев перед тем, как либо кораблям с Нутки отправиться в Кантон, либо китобоям идти в Южный океан для продолжения китобойного рейса, прямо вниз, иногда через Сиднейскую бухту, к земле Ван-Димена или дальше. И если у торговцев мехом был плохой сезон, они остаются там и отплывают обратно в начале следующего, до того, как американцы обогнут мыс Горн. Большую часть года, когда дуют северные ветры, мы заходим в Иаху, но в остальное время держим курс на Пабай на севере.

- Не нарисуете ли вы мне примерную карту? — спросил Джек, передавая карандаш и бумагу.

- Что касается Моаху, там все довольно просто, - сказал Уэйнрайт и нарисовал большую восьмерку с широкой талией. - Около двадцати миль с севера на юг. Меньшая часть сверху, с гаванью Пабай на северо-востоке, - это территория Калахуа. Перешеек между двумя кругами - дикая горная местность с лесом, простирающимся далеко вниз с каждой стороны. Южная доля принадлежит Пуолани. По праву она является королевой всего острова, но несколько поколений назад вожди на севере восстали, и теперь Калахуа, который прикончил всех остальных северных вождей, заявляет, что он законный король всего Моаху, потому что Пуолани ела свинину, которая для женщин - табу. Все говорят, что это чепуха. Пуолани, конечно, по обычаю ест вражеских вождей, убитых в бою, но она очень благочестивая женщина и никогда бы не прикоснулась к свинине. Как видите, сэр, между севером и югом идет война.

Хозяева велели не вмешиваться, потому что нам приходится пользоваться обеими гаванями, Пабаем на северо-востоке, - хорошей гаванью в глубокой бухте, - когда дуют влажные южные ветры, и Иаху на юге, на земле Пуолани, когда пассаты не дают выбраться из Пабая. Сам я поддержал бы Пуолани, которая всегда была добра к нам и верна своему слову, и которая, в конце концов, всего лишь бедная слабая женщина, тогда как Калахуа - жалкое ничтожество, которому нельзя доверять.

Раньше силы были примерно равны, и обе стороны относились к нам с уважением. Но в этот раз, зайдя в Пабай, чтобы встретиться с нашими кораблями "Трулав" Уильяма Харди и "Хартсиз" Джона Трампера, я обнаружил, что все изменилось. Калахуа обзавелся группой европейцев, некоторые даже имели мушкеты, и поссорился с двумя нашими шкиперами. Он хотел, как он это называет, "одолжить" у них ружья, но не говорил прямо, пока Харди не оказался в весьма неудобном положении, килевав свой корабль, чтобы добраться до пробоины. К моему появлению они все еще тянули время, но Калахуа уже схватил десяток их матросов под тем или иным предлогом: кража, блуд, прости меня Господи, нарушение табу в отношении каких-нибудь деревьев или фруктов. Когда я пришел к нему, он заявил, что корабли не получат ни воды, ни припасов, а людей не отпустят, пока его требования не будут выполнены. В нем было что-то странное, фальшивое и неприятно самоуверенное, и он все откладывал наши встречи, то отсутствовал, то спал, то был не в духе.

Когда он действительно ушел в горы со своими европейцами, на горизонте появилось четвертое наше судно, "Кауслип" Майкла Макфи. Я дал им знак не заходить в гавань и послал одного из наших канаков с сообщением, велев Макфи при необходимости набрать воды в Иаху, гавани Пуолани, а затем нестись на всех парусах в Сиднейскую бухту и сообщить, как с нами обращаются.

Перед возвращением Калахуа пришла пара больших пахи, одно из них принадлежало моему старому другу, доброму другу, вождю Оаху с Молокаи на Сандвичевых островах, и я узнал, почему Калахуа был так самоуверен. Он ожидал "Франклин", тяжелый каперский корабль с двадцатью двумя девятифунтовыми орудиями, шедший под американским флагом, но укомплектованный французами из Канады и Луизианы. И хотя Калахуа скрывал от нас своих белых людей, я кое-кого видел, и они, определенно, говорили между собой по-французски, а когда замечали меня, переходили на чертовски странный английский. И я слышал, что хозяин-француз, который в это время набирал матросов на Гавайях, не из тех, кто может молчать, и он сказал одной красотке с Маркизских островов, наполовину француженке, что Калахуа, гнусный, лживый насквозь человек, не стоит и понюшки табаку. И как только обе стороны, северная и южная, достаточно ослабят друг друга, Калахуа следует прикончить, а боевые каноэ Пуолани (ее главную силу) уничтожить парой бортовых залпов, а Моаху, по желанию его жителей и тех оставшихся в живых вождей, которые понимают, что для них хорошо, должен быть объявлен французским владением. Туземцев научат кричать "Vive I'Empereur", что было вполне справедливо, поскольку именно французское правительство выделило деньги на корабль. Но как только война закончится, установится совсем другой режим, с равенством для всех, общей собственностью, справедливостью, миром и изобилием, и все будет решаться путем обсуждения.

— Это меняет дело, — сказал Джек, с большим облегчением подумав о Стивене.

- Да, сэр. Так что я выставил дозорного, чтобы не пропустить "Франклин". С "Трулав" ничего нельзя было поделать. Его килевали прямо в деревне, и в любом случае прилив не помог бы. Но мы с Трампером с "Хартсиз" подготовили наши корабли как могли, хотя мы всего лишь торговые суда. И в тот же вечер дозорный прибежал с сообщением, что в гавань под малыми парусами идет корабль. Мы задержались так долго, что снова задули пассаты: ветер был северо-восточный, но, по милости Божьей, достаточно северный, чтобы мы могли проскочить в бейдейвинд мимо южного мыса. Первым шел "Хартсиз", и он отделался парой дырок в парусах, но "Франклин" рванул вперед, выбрасывая носовую волну шириной с фок и быстро набирая скорость, а "Дейзи" никогда не была быстроходной, и он дал по нам залп, который убил нашего плотника и его помощника и разнес вдребезги шлюпки на гике. Это был самый жестокий удар, который я когда-либо видел, и я подумал, что если так пойдет и дальше, то мне придется сдаваться. Но это оказалось лишь везением: его следующий залп прошел над головой, и прежде чем он смог выстрелить снова, чертовски медленно по вашим стандартам, сэр, должен сказать, я имел удовольствие видеть, как его фор-стеньга падает за борт. Мне хочется думать, что это залп из моей ретирадной пушки перерезал бакштаг, но, скорее всего, всему виной избыточное давление на паруса. В любом случае, он подошел к ветру, и ему не хватало управляемости, чтобы следовать за мной по извилистому проходу через риф.

Путь отходил от фрегата уже некоторое время, и, бросив взгляд на берег, Уэйнрайт сказал:
- Кстати о фарватерах, сэр, может быть, мне следует показать вашему рулевому, как пройти этот: мы совсем близко, и нет смысла следовать за пахи, они никогда не поверят, что мы черпаем так много воды.

Выйдя на палубу, Джек обнаружил, что они действительно подошли очень близко к рифу. По обеим сторонам стояли лотовые; Дэвидж с фор-марса-реи прокладывал курс, Пуллингс поставил матросов у брасов и фалов, а якорь был готов к отдаче.
- Капитан Уэйнрайт проведет корабль, - сказал Джек Пуллингсу, и Уэйнрайт, используя знакомые ориентиры, начал лавировать с таким очевидным мастерством, что все расслабились.

То есть, все, кроме медиков и Клариссы Оукс. Она и не подозревала о существовании какой-либо опасности, и все ее существо было поглощено берегом, его блестящей коралловой полосой, наклоненными во всех направлениях кокосовыми пальмами с невероятно изящными листьями, деревней с широко расставленными домиками среди беспорядочных садов и полей, тропинкой, ведущей в зеленый лес. С другой стороны, подзорные трубы Мэтьюрина и Мартина были прикованы к китобою, сильно накренившемуся неподалеку от берега.

- По-моему, это обыкновенный стАрик, - сказал Стивен. - Я видел его на воде.

- Как вы можете так говорить, Мэтьюрин, - возразил Мартик. - Обыкновенный стАрик в этих широтах?

- Это точно семейство чистиковых, - продолжил Стивен, следя за шумно вспорхнувшей птицей. - И я убежден, что это обыкновенный стАрик.

- Смотрите, смотрите! - воскликнул Мартин. - Она облетает корабль. Она садится на фор-марс!

Фрегат прошел фарватер и плавно заскользил к китобою. Уэйнрайт привел его к ветру, крикнул "Отдавай!", якорь плюхнулся в море с ласкающим слух плеском, а "Сюрприз" понесло дальше попутным приливом. Отдав приличное количество троса, он стал на якорь на глубине пяти саженей так близко к китобою, что птица, наблюдавшая за ними с явным любопытством, была прекрасно видна.

- Если вы соблаговолите пообедать со мной, сэр, - сказал Уэйнрайт, - я закончу свой рассказ. Мне очень жаль, что я не могу пригласить ваших офицеров, но каюта "Дейзи" битком набита ценным грузом с "Трулав", и места едва хватит даже на двоих.

- Я буду счастлив, - ответил Джек, - но сначала могу я попросить вас передать Пакиа, пусть он скажет своим людям, чтобы не поднимались на борт без его приказа? Мистер Дэвидж, мою шлюпку. Капитан Пуллингс, я отправляюсь на китобоец. Никакого обмена диковинками, пока корабль не пополнит запасы провизии.

Пока шлюпку спускали, Стивен с трапа окликнул:
- Капитан Обри, сэр, рассудите нас. Разве та птица на краю передней площадки китобоя не обыкновенный стАрик?

- Что ж, - поразмыслив, сказал Джек. - Я не специалист, как вам известно. Но, кажется, она и правда выглядит старой. Ее можно есть?

- Конечно, это обыкновенный стАрик, доктор, - сказал Уэйнрайт - Это Агнес, наш хирург вырастил ее из яйца. Если пожелаете отправиться с нами, уверен, он будет счастлив показать ее вам.

- Не стану мешать вам сейчас, сэр, - сказал Стивен, - но у меня есть свой маленький ялик, и с вашего позволения я навещу этого джентльмена немного позже.

- Итак, сэр, немного хрустящей корочки?

— Будьте так любезны, — ответил Джек, протягивая тарелку. - Как же я люблю жареную свинину.

Итак, сэр, оставив «Франклин» за кормой, я убегал так быстро, как только мог, чтобы догнать Сердцеедку: но это было не очень быстро, потому что неудачный бортовой залп капера застал нас на крене, значительно ниже ватерлинии, и на левым галсе на борт хлынула вода в три ручья, а мы не несли ничего более чем зарифленные марсели. В любом случае, погода в ту ночь испортилась и стала ненастной. Мы никогда больше не видели Сердцеедку, хотя продолжали ставить все паруса, которые он мог выдержать, качая весь день и большую часть ночи. Нам удалось на какое-то время устранить самые серьезные утечки, а оставшиеся запихали из нутри, но сильное море свело на нет всю нашу работу примерно через десять дней, и руки опустились от усталости, так что мне пришлось тащиться к Аннамуке. Но как же я надеюсь, что Сердцеедка достигла Сиднейской бухты!

— Да, — сказал Джек, — и благодаря его сообщению меня послали разобраться с ситуацией. Сейчас я со всей возможной скоростью направляюсь на Моаху.

— О, — Уэйнрайт, отложил нож и вилку и посмотрел на капитана Обри. — В самом деле? Я безмерно рад за тех бедолаг, которых нам пришлось оставить, и, конечно, за моих хозяев. «Трулав» — прекрасное новое судно, построенное Уитби, и груз на нем ценный, не считая того, что мы вывезли. Могу я пойти с вами? На «Дейзи», может и нет тяжелых орудий, но я знаю эти воды, знаю людей, я говорю на этом языке, и у нас есть девятнадцать лучших матросов, а также офицеры.

— Это очень любезное предложение, — сказал Джек, — но в данном случае скорость решает все. В нескольких градусах к северу нас ждут сильные, устойчивые пассаты, а "Сюрприз" лучше всего чувствует себя на остром курсе. В этих широтах с полудня до полудня он проходил более двухсот миль день за днем, и я боюсь, что «Дейзи» не сможет за ним угнаться, даже если бы была в состоянии идти под парусами.

— Она сделала семь узлов, и ветер дул ей на четверть, — сказал Уэйнрайт. - Но я должен признать, что она не идет ни в какое сравнение.

— Я надеюсь поймать его на якоре, — сказал Джек. — Вы, кажется, сказали, что он не бог весть какой моряк?

- Так мне показалось, сэр. Мне сказали, что он раньше не ходил в плавание; и он - человек философического склада, теоретик.

- Тогда чем раньше прекратятся его выходки, тем лучше. Не надо нам ни благодетельных революций, ни гуманистов, ни треклятых систем, ни панацей. Стоит лишь вспомнить этого нечестивца Кромвеля и мерзких вигов во времена короля Якова, который, кстати, тоже был прекрасным моряком. Но скажите, насколько велики у вас повреждения?

- О, сэр, - оживился Уэйнрайт. - Не думаю, что опытному плотнику с командой понадобится больше одного дня, чтобы исправить самое худшее и залатать хотя бы одну лодку.

- Тогда, если соблаговолите передать приказ моему рулевому старшине, я пошлю его за мистером Бентли, отличным специалистом по забиванию пробок или сломанным реям.

* * *

Стивен и Мартин нашли в докторе Фальконере, хирурге "Дейзи", родственную душу. Как только удалось скопить скромное состояние, он бросил прибыльную практику в Оксфорде и отправился в море на различных кораблях своего кузена ради натурфилософии. Главной его страстью были вулканы и птицы, но он не упускал ни единой возможности, и препарировал нарвала и белого медведя на севере и морского слона на юге. Однако его интерес к медицине, теоретической и практической, не ослабел, и пока оба корабля буксировали через гавань, чтобы поставить борт к борту на благо плотников, наши герои на время оставили орнитологию и обратились к водобоязни, ее философскому значению, некоторым известным им случаям и всему разнообразию методов лечения.

- Я помню крепкого мальчика четырнадцати лет, который поступил в лазарет после того, как месяц назад его укусила бешеная гончая, - сказал доктор Фальконер. - Смотрите-ка, это желтоклювый фаэтон. На следующий день после укуса он отправился к морю, где его окунули в воду со всей строгостью, которая обычно практикуется при столь неприятной операции. После купания в море на рану был наложен обычный пластырь, и в течение месяца рана затянулась, за исключением небольшого участка длиной чуть более дюйма и шириной около одной десятой, который неплохо рубцевался. За пять дней до поступления он начал жаловаться на напряжение в висках и боль в голове. а через два дня появилась водобоязнь. К моменту поступления в лазарет болезнь была довольно сильной. Ему дали болюс из скрупула мускуса с двумя гранами опиума; затем давали состав из пятнадцати гранов мускуса, одного грана минерального турпета и пяти гранов опиума, каждый третий час. В шейные позвонки втирали унцию более сильной ртутной мази, а к горлу прикладывали примочки из двух унций лауданума и половины унции acetum saturninum. Но от последнего у него начались конвульсии; эффект сохранился и когда глаза закрыли салфеткой. В связи с этим примочку заменили на пластырь из порошка камфары, половины унции опиума и шести драхм confectio Damocritis.

- И каков был результат? - спросил Стивен

- Болезнь как будто немного отступила, но вечером симптомы вернулись с новой силой. Лекарство повторили в семь, а в восемь дали пять гранов опиума без мускуса и турпета. В девять в плечи втерли еще унцию ртутной мази, а в кишечник ввели пол-унции лауданума с шестью унциями бараньего бульона, но безрезультатно. Затем дали большую дозу опиума, но эффект оказался так же слаб, и мальчик умер в ту же ночь.

- Увы, мой опыт был во многом таким же, — сказал Стивен, — за исключением одного случая в Уахтар-арде, когда две бутылки виски, выпитые через определенные промежутки времени в течение одного дня, оказались радикальным лекарством.

- Не мне говорить о лекарствах в присутствии двух докторов медицины, - вмешался Мартин, - но однажды я присутствовал при том, как применяли примочку из пол-унции нашатыря, десяти драхм оливкового масла, шести драхм янтарного масла и десяти драхм лауданума.
Два корабля соприкоснулись с мягким, упругим ударом. Мартин повысил голос, перекрывая крики моряков и смех с целого роя каноэ Дружественных островов, которые едва не раздавили между бортами. Некоторыми из них правили дети.
- Сильная ртутная мазь на плечо и спину, как и в случае доктора Фальконера, а чтобы вызвать быстрое слюноотделение, пациенту в рот пустили дым киновари...

Над их головами за пронзительным сигналом дудки Балкли "Свистать всех наверх" последовал хриплый рев его самого: "Свистать всех наверх, все на корму, да поживей, поживей, сонные мухи". Затем голос Пуллингса потребовал: "Тишина на носу и на корме", и после паузы заговорил капитан Обри: "Нам следует идти на север, как только пополним запасы воды и провизии. Воду начнем набирать прямо сейчас, и вечером половина каждой вахты может сойти на берег. Завтра закончим с водой и начнем торговать, и вечером может сойти вторая половина. На следующий день, после утренней торговли, мы должны выти в море с началом отлива. Нельзя терять ни минуты".

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/77599/450126

Переводчики: nemox, mrs_owl, nvs1408, dkerzhner

Oigene