Готовый перевод Clarissa Oakes / Кларисса Оукс: Глава 6

Стояла безлунная, беззвездная ночь, и по всему берегу при каждом дуновении ветерка ярко вспыхивали огоньки покинутых костров, вокруг которых еще недавно сюрпризовцы и дружелюбные островитяне танцевали с таким заразительным пылом, что Джек и Стивен отложили смычки, смололи кофе и сварили его на спиртовке (поскольку Киллик сошел на берег, а очаг на камбузе потушили на ночь), а затем сели играть в триктрак.

Когда у каждого было по два очка, они съели несколько маленьких бананов с изысканным ароматом, лежавших на подносе, и после задумчивой паузы Джек произнес:
- Как ты знаешь, когда мы были у острова Норфолк, я получил приказы от того тендера. До сих пор я не говорил о них, поскольку, в отличие от большинства моих приказов, за исключением чисто флотских, в них не упоминалось твое имя. В них не говорилось: "Обратитесь за советом к доктору Мэтьюрину". Далее, там не только было сказано, что, как ты уже знаешь, на Моаху неприемлем обращаются с британскими кораблями и моряками, но и то, что на острове воюют стороны, силы которых более-менее равны, и, разобравшись с кораблями, или, скорее, в дополнение к этому, я должен поддержать ту сторону, которая с большей вероятностью признает короля Георга. А поскольку я знаю, что ты думаешь об империях и колониях, мне не хотелось вовлекать тебя в то, что ты не одобряешь.

Он взял еще один банан, медленно очистил и съел. Стивен был идеальным слушателем: он никогда не перебивал, не ерзал и не поглядывал украдкой на часы. И хотя Джек привык к этому, вежливое, нейтральное, внимательное молчание во время столь длинной и деликатной речи показалось ему несколько нервирующим, и пока он ел свой банан и подбирал слова, какая-то странная область его сознания говорила, что эта неловкость особенно несправедлива: он прекрасно знал, что Стивен получал бесчисленные приказы, о которых никогда не рассказывал.

- Но с другой стороны, - продолжал Джек, - мне пришло в голову тогда, а сейчас кажется еще больше, что твое имя не упомянуто в приказах лишь потому, что в Сиднее не предполагали, что ты способен давать советы на любую тему, кроме медицины. Теперь я уверен в этом; кроме того, Уэйнрайт, только что прибывший с Моаху и кажущийся вполне надежным, говорит, что силы сторон больше не равны. К северному вождю против правительницы юга, женщины, присоединился французский капер, ходящий под американским флагом, но с французской командой. И он намерен, когда север и юг истощат друг друга, уничтожить вождей своих союзников и противников и превратить это место в парадиз, где выжившие и французские колонисты будут владеть всем сообща, никакого богатства, никакой бедности. - Джек собрался с мыслями, пересказал слова Уэйнрайта более полно и точно, и добавил: - Его зовут Жан Дютур.

При этих словах лицо Стивена внезапно оживилось, засияв от удовлетворения.
- Какая радость, - сказал он. - Нельзя и желать лучше.

- Ты его знаешь? — воскликнул Джек.

- Знаю. Он много лет пишет о равенстве, совершенствовании человеческой природы и основополагающей доброте людей. Судит других по себе, бедняга, и у него немало последователей. Я водил с ним знакомство в Париже и однажды, к своему удивлению, увидел его в Онфлере, он очень энергично плавал на лодке с двумя мачтами. В личных отношениях мир не знал человека добрее, и в его системе все направлено на благо других: он потратил целое состояние на то, чтобы поселить евреев в Суринаме, и еще одно, ибо он очень богат, на молодых преступников. Но хотя я считаю, что человек, рассказавший капитану Уэйнрайту о преднамеренном, макиавеллиевском желании Дютура перебить полинезийских соратников, скорее всего немного преувеличил, я не сомневаюсь, что, защищая систему, Дютур мог быть совершенно беспощадным с инакомыслящими. И результат, пусть и не сам грех, был бы таким же. Одна из его книг о тихоокеанском рае заразила американского морского офицера... Киллик, чем это вы заняты с этой молодой женщиной? - окликнул он через открытый кормовой иллюминатор.

- Ничем, сэр, - тотчас же отозвался Киллик, и после паузы, задыхаясь, добавил: - Ничего такого, я только пожелал спокойной ночи. Она меня подвезла, шлюпка-то ушла чересчур рано.

— Киллик, немедленно поднимайся на борт, — сказал Джек.

— Дак абордажная сетка натянута, сэр. Я думал подкрасться к кормовому трапу, но вы еще не ложились, - дрожащим голосом сказал Киллик; хотя в том, что они так поздно засиделись, он и правда усмотрел некий намек на обиду и жестокое обращение.

— Входи через световой люк, — сказал Джек.

До светового люка можно было допрыгнуть с каноэ. Пошатывающийся Киллик даже попробовал, но плюхнулся спиной в море, взметнув фосфорецирующий фонтан, который мог бы сойти за недурной фейерверк. Со второй попытки он сумел ухватиться за подоконник и так и висел, тяжело дыша, пока женщина с хохотом не подтолкнула его сзади. Промокший, раздосадованный и смущенный, он с понурой головой пошел прямо к двери.

Они откинулись на спинки кресел, каждый втайне довольный тем, что наконец получил моральное преимущество над Килликом, а Джек вернулся к пункту своего приказа, в котором говорилось, что в любом случае Моаху уже принадлежал британской короне, поскольку Кук завладел архипелагом в 1778 году.

Стивен сказал:
- Полагаю, то же самое относится и к множеству иных мест в Тихом океане. Помнится, сэр Джозеф рассказывал, что Отахейт, или Таити, как говорят некоторые, когда он наблюдал там за прохождением Венеры, назывался островом Короля Георга. Хотя на самом деле его открыл и присоединил скорее Уоллис, чем Кук. Однако он не думал, что вожди или их подданные приняли это всерьез, и я полагаю, то же касается и нашей дамы. Вежливая формальность, не более того.

— Прости меня, если я сегодня глупее обычного, Стивен, но о какой даме идет речь?

- Как же, Пуолани, бедная слабая женщина Уэйнрайта, правительница юга. Ведь ты собираешься поддержать именно ее, поскольку дважды вражеский капер, одновременно американец и француз, вступил в союз с ее врагом на севере, не так ли?

- Конечно. Прости, она вылетела у меня из головы.

- Но даже если это была бы не просто политическая формальность, быть подданным весьма далекого короля Георга...

- Благослови его Господь.

- ... в любом случае покажется гораздо менее страшной участью, чем находиться под непосредственным правлением Франции, или Америки, или создателя системы, которая искореняет все известные человеку формы социального устройства и с большой вероятностью отправит неверующих или еретиков на костер.

— Могу я считать, что у тебя нет возражений? — спросил Джек, который действительно был очень усталым, сонным и глупым.

- Как тебе прекрасно известно, я всегда стою за то, чтобы оставить людей в покое, каким бы несовершенным не казалось их государственное устройство. Мне видится, что не пристало указывать другим народам, как им наводить порядок в собственном доме, и нельзя заставлять их быть счастливыми. Но я также и флотский офицер, брат. Давным-давно ты научил меня, что тот, кто ест корабельные сухари, должен выбирать из двух долгоносиков того, что поменьше. Уже на одном только этом основании я мог бы сказать, что не возражаю против того, чтобы Моаху стал номинальным британским владением.

Они разошлись далеко за полночь, и Стивен, заглянув в спящий лазарет, прокрался с потайным фонарем в руке мимо кают-компании в свою нижнюю каюту в надежде избежать адского грохота пемзы, швабр, ритуальных выкриков, хрипа насосов и стука ведер, начинавшихся еще до рассвета. Ведь для нормальной работы ума ему требовался сон, и он с нетерпением предвкушал свободный день на Аннамуке, насыщенный день наблюдений и открытий, на которые потребуются все его силы.

Джек Обри, напротив, в высшей степени обладал той способностью сразу погружаться в глубокий, восстанавливающий силы сон, без которой моряки не выживают, и просыпаться бодрым, - иногда невыносимо бодрым, - и работоспособным, всего через час-два. Он уже вымылся и радостно поедал свой первый завтрак, поданный изможденным, скорбным, неестественно покорным Килликом, когда ему донесли, что от "Дейзи" отчаливает небольшое каноэ. Это оказался сам Уэйнрайт, и он принес весть о том, что прибыл старый вождь Терео и отдал приказ не открывать рынок и не торговать, пока не произойдет обмен визитами и подарками. Вот почему берег был пуст и рядом с "Сюрпризом" не толкались каноэ.

- Это весьма авторитарный и церемонный пожилой джентльмен, - пояснил Уэйнрайт. - Он выбранил Пакиа за развязность и конфисковал его красные перья. Его подарки будут отправлены примерно через полчаса, затем вы должны предложить ответные дары и навестить его. Полагаю, было бы ошибкой начать набирать воду до того, как вы получите его разрешение.

- Могут возникнуть затруднения?

— Нет, если правильно себя с ним поведете.

— Капитан Уэйнрайт, я буду бесконечно вам обязан, если вы поможете мне со всем этим делом. Не должно быть никаких недоразумений, разногласий, потери времени.

— Конечно, сэр. Но это я обязан: помощник вашего мистера Бентли сейчас законопатит наш красный вельбот, а сам он приспосабливает новый ридерс. Возможно, сэр, если вы соблаговолите показать, что у вас есть на обмен, я смогу подобрать подходящий дар в ответ на то, что вам вот-вот привезут. Пакиа перечислил мне все, вплоть до последнего ярда тапы.

Они перебирали топоры, струги, бусины, стеклянные шарики, набивной хлопок, медные и оловянные тазы, когда от берега отчалило пахи, которым правила чрезвычайно полная женщина средних лет, а гребли девочки.
- Сестра Терео, - сообщил Уэйнрайт. - Веселая старушка. Может, стоит приготовить подвесную беседку.

Старушка, несомненно, была веселая, поскольку ее лицо покрывали смешливые морщинки, но сейчас, пока ее осторожно опускали на палубу, она сохраняла естественную и внушительную серьезность. Три ее служанки проворно взобрались на борт и подбежали к ней. Они тоже были прикрыты одеждой от плеч до колен, будучи, как шепнул Джеку Уэйнрайт, женщинами высокого происхождения, состоявшими в родстве со знатными семьями Тонгатабу.

Они были выше и светлее, чем веселые полуголые девушки в пахи, и тоже сохраняли серьезный вид. Они разложили дары: рулоны тапы - материи, сделанной из обработанного луба, темно-красной, оранжевой и некрашеной; завернутых в рогожу поросят; корзины с живыми курами и битой дичью, среди которой были султанка и несколько пастушков, на которых Мартин сделал стойку как сеттер; бруски сандалового дерева; печеных собак; сахарный тростник, фрукты и ягоды, а также две дубинки из твердого темного дерева с зубом кашалота в каждой. Команда фрегата стояла на полубаке или вдоль трапов, некоторые матросы с ухмылкой косились на девушек в лодке или обменивались кивками с теми из них, с кем успели познакомиться прошлой ночью, но большинство взирало на происходящее с молчаливым восхищением.

Джек сказал Уэйнрайту:
- Если вас не затруднит, скажите ей, что я безмерно благодарен за великолепные дары вождя и вскорости окажу себе честь, явившись к нему, в силу обстоятельств не в столь прекрасном сопровождении, с нашим подношением, и что я попрошу у него разрешения набрать воды и купить у жителей его острова провизию, а сейчас я приглашаю ее и этих юных леди в свою каюту. Пожалуйста, выразитесь как можно изящнее.

Уэйнрайт выразился, несомненно, длиннее и, вероятно, изящнее, поскольку сюрпризовцы, умевшие говорить на языках Южных морей, встретили некоторые пассажи одобрительными кивками, а в конце сестра вождя одарила Джека благосклонным взглядом. Он проводил дам в каюту, где Уэйнрайт рассадил всех в соответствии с полинезийским этикетом, а Джек вручил каждой по пучку красных перьев и другие маленькие подарки. Перья были приняты весьма хорошо, в отличие от последовавшей за ними мадеры. Радостное предвкушение на лицах сменилось удивлением, а в некоторых случаях и тревогой. Но после короткого замешательства вежливые улыбки, хоть и немного искусственные, вернулись и встреча завершилась заверениями в добром расположении и уважении с каждой из сторон.

Вскоре после отплытия пахи к берегу Джек последовал за ним вместе с рулевым и гребцами, наряженными во все самое лучшее. Примерно через час после его возвращения, успешного во всех отношениях, на палубе впервые появился Стивен. Разумеется, он поздно встал и надолго задержался в лазарете, но все равно был поражен, увидев высоко стоящее солнце, ясный день, гудящий как улей корабль, множество людей и буйство красок на берегу. В ярком свете даже пирамида кокосовых орехов на белом коралловом песке, оттененном бирюзой моря впереди и зеленью пальм позади, приобретала изумительный золотисто-коричневый оттенок, не говоря уж о грудах бананов, ямса, плодов хлебного дерева, корней и листьев таро и о корзинах с блестящей рыбой. Стивен просто не мог отвести взгляд.

Под дружное пение команды подошел пахи. Туземцы умело обвели свое широкое и прекрасное судно вокруг фрегата, избегая его якорных канатов (якоря были брошены с носа и кормы) и отправились к берегу за новым грузом рыбы. Над садами за песчаной полосой пролетела стайка среднего размера попугаев, которых Стивен не смог идентифицировать. Они походили на зеленых, быстро летящих голубей. На "Сюрпризе" кипела работа - на борт уже поднимались большие бочки с водой, раскачиваясь над палубой под выкрики "Эй!", "Поберегись!" и "Где твои проклятые глаза и руки, Джо, полдюйма, полдюйма вперед, дружище", и исчезали в главном люке под приглушенные, но порой еще более эмоциональные вопли далеко внизу.

Но, конечно, была не только вода. Джек и Терео постановили, что вся торговля должна вестись на берегу, чтобы не пришлось вести дела с пятьюдесятью каноэ одновременно, и там развернулся обширный, живописный и удивительно разнообразный рынок. Товары с "Сюрприза" - инструменты и скобяные изделия, бутылки и всякое стекло, ткани и весьма ценные шляпы, украшения, бусы и безделушки - находились в бочках, на каждой из которых сидел моряк. Обмен начал Уэйнрайт, затем на основе заданных им стандартов продолжили наиболее искушенные сюрпризовцы. Приобретения текли на борт непрерывным потоком, где их принимали мистер Адамс, его стюард, Пыльный Джек, Джемми Птичник в том, что касалось птицы, и Уэйтман, мясник, когда речь шла о свиньях.

Эти создания начали прибывать по одному и парами задолго до того, как появился Стивен. Небольшие, с костистым хребтом, длинноногие, темные и волосатые, они невыразимо обрадовали маленьких девочек. Такие же свиньи водились на их родном острове Свитинга, с той же внешностью, голосом и, главное запахом. Они так сильно напомнили девочкам прошлое, что те плакали, говорили с напуганными и встревоженными хрюшками на меланезийском языке, который почти совсем забыли, и успокаивали их, запертых на баке, пока не найдется время расширить помещения внизу, где содержались вчерашние свиньи. Но внизу животные были в еще более жалком состоянии, и услышав и почуяв своих сородичей наверху, подняли ужасный гвалт, и это тоже было прекрасно знакомо Эмили и Саре.

Они побежали к Джемми Птичнику и сказали, что животные голодают. Они требовали еды. Довольно долго Джемми, который был очень занят с курами, отнекивался, говоря, что свиньи - забота мясника, но в конце концов они так ему надоели, что в свободную минутку он поднялся к Уэйтману, одному из немногих крайне неприятных людей на борту, и намекнул, что свиньи внизу голодны. В ответ он получил ожидаемый поток оскорблений. Кем он себя возомнил, что посмел говорить мяснику о свиньях? Разве Уэйтман указывает Джемми Птичнику, как ему ухаживать за чертовыми курами? Или за черепахами? Пошли бы они в задницу, эти черепахи! В любом случае, свиней внизу кормили, предлагали им все, что есть на корабле, от хлеба до табака, не говоря уж о ведре лучших помоев. И что, они их ели? Нет, сквайр, даже не притронулись. И будь Уэйтман проклят, если предложит им хоть что-нибудь снова. Их нужно засолить, пока на костях есть хоть какое-то мясо, а если Джемми Птичнику это не по нраву, тем хуже для него.

Примерно в это время повторяющиеся выкрики: "С вашего позволения, сэр!", "Если позволите, ваша честь", прогнали Стивена со шкафута, а затем все дальше и дальше по квартердеку на корму до самого гакаборта, где за огромной кучей сеток с ямсом он обнаружил миссис Оукс, восхищенно разглядывавшую землю. Восторг сделал ее почти красивой, какой Стивен никогда ее не видел, несмотря на еще остававшийся синяк под глазом.
- Разве это не прекрасно, доктор? - воскликнула она. - Я всегда мечтала о путешествиях, о дальних плаваниях, но никогда этого не делала, за исключением, конечно... - Он отмахнулась от Нового Южного Уэльса и продолжила: - Я надеялась, что острова Южного моря будут именно такими. Господи боже, какая красота! Как бы я хотела навеки сохранить их в памяти. И как же страстно я мечтаю сойти на берег! Как вы думаете, капитан отпустит Оукса?

— Простите меня, мэм, — сказал Пуллингс. — Боюсь, нам нужно очистить шлюпбалки.

Стивена и Клариссу разделила группа матросов, усердно травивших восьмидюймовый трос. Миссис Оукс укрылась на сходном трапе, высунув голову над палубой, чтобы не пропустить ничего, что можно было разглядеть сквозь мельтешащие ноги моряков, а доктор раздумывал, не подняться ли на крюйс-марс, когда сквозь толпу протиснулась могучая фигура Падина.
- Господин, господин, - воскликнул он, от волнения позабыв то немногое, что знал по-английски. - Этот бесстыжий вор, мясник, Иудин сын, мучает свиней, вот что он делает, к дьяволу его душу.

- Свиней, вы сказали? - переспросил Стивен, но еще до того, как Падин закончил свою речь, что, с его жутким заиканием, потребовало некоторого времени даже на ирландском, он понял, что тот говорит действительно о свиньях. Легкий ветерок донес запах, знакомый доктору не менее, чем девочкам или Падину, бывший почти такой же частью его детства, как и их, поскольку он был воспитан крестьянами по древним ирландским обычаям, и в их доме некоторые свиньи ходили туда-сюда, как добрые христиане, такие же привычные, как собаки, и в целом более чистые и умные. А в одном из каталонских домов они с крестным отцом вырастили из полосатого поросенка громадного дикого кабана под четыреста фунтов весом с огромными клыками, и тот галопом выскакивал из своей буковой рощи, чтобы поздороваться с ними, пугая всех лошадей, за исключением самых смелых.

И хотя свиней в конце концов съедали, и съедали с удовольствием, для Стивена они тоже обладали особой святостью, в какой-то мере потому, что они были скорее личностями, чем членами стада. Они с Падином пошли по миделю, лавируя между поднимаемыми на борт корзинами с черепахами с одной стороны и раскачивающимися бочонками с другой, и бесчисленными мешками с ямсом. У полубака к ним подбежала Сара, самая смелая из двух девочек.
- О, сэр, - кинулась она к Стивену, - послушайте, как кричат свиньи внизу. Мы просим Джемми сказать мяснику, что им нужно дать таро, но он не идет.

Падин начал говорить, указывая на носовой люк. Из-за заикания у него выходило только "мук-мук-мук", но его указующий перст и усиливающийся внизу шум были достаточно красноречивы. Стивен поднялся на полубак, откуда на стойла правого борта уже взирал Мартин.
- Доброе утро, сэр! - воскликнул он. - У нас тут заварушка.

— Доброе утро, коллега, — ответил Стивен, — и весьма интересная заварушка.

У стойл левого борта, где он с несколькими матросами укреплял ограждения, Уэйтман рассказывал, как кормил треклятых свиней, подробнейшим образом описывая, что им предложили помои, которые сделали бы часть банкетному столу лорда-мэра, а те даже не притронулись, ни капельки не выпили и (он понизил голос) будь он проклят, если еще хоть раз послушает какого-нибудь болтливого птичника. Это он тут мясник и не позволит учить его ремеслу какому-то... - Его голос окончательно затих.

- Ты же не хочешь заморить свиней голодом, - сказал Джо Плейс. - Их нужно регулярно кормить, а то тут же придут в негодность.

— Я называю это жестоким позором, — заметил Слейд.

- Почему бы тебе не накормить несчастных тварей? - спросил Дэвис.

Уэйтман отвечал на эти и другие замечания, излагая свою позицию с такой растущей горячностью, что его голос начал напоминать самый пронзительный и отчаянный визг свиней.

В этот момент все старшие офицеры фрегата находились либо на берегу, либо внизу.
— Это дело капитана, — тихо сказал Стивен. — А он уже отчалил.

Они пошли назад по переходному мостику и, усевшись на битенги - самое уединенное место, которое удалось найти, - наблюдали, как шлюпка капитана пробирается сквозь множество каноэ.

- Сара и Эмили сказали, что нужно всего лишь немного таро, - сказал Мартин. - Они сбегали, взяли пучок из той кучи, и баковые свиньи просто набросились на него. Я указал на это Уэйтману, но он ничего не хочет слышать. Он и в лучшие-то времена был неприятным ворчуном, а теперь и вовсе лишился рассудка. Можно даже сказать, упрям, как свинья.

— Можно и сказать. Как же я хочу на берег.

- О, Боже милостивый, я тоже, я тоже! Как только закончим обходы, конечно же с чистой совестью попросим разрешения. Мои сети, ящики, принадлежности - все готово. Что мы там обнаружим? Полинезийскую сову, ха-ха-ха? Но сначала я должен сообщить вам две новости, которые не годилось обсуждать на баке. Одна обрадует ваше сердце, другая, боюсь, огорчит его. Во-первых, среди подарков, присланных вождем этим утром, оказались два пастушка, неизвестных ученому миру, два пастушка разных видов, и большая пурпурная лысуха.

- Не султанка, ради всего святого?

- Нет. Гораздо крупнее и цвет насыщеннее. При таком изобилии, я втихаря присвоил их, как объекты, более подходящие для философского исследования, чем обеденного стола кают-компании.

- Весьма похвально. Какое удовольствие нас ждет! Но вы упоминали плохие новости.

— Да, увы. Прошлой ночью я перебирал наши коллекции, обновляя перец и камфору, и, добравшись до лори, лег спать, оставив шкурки на шкафчике. Сегодня утром прихожу - все лори с красными перьями выщипаны налысо; а те из какаду, у которых были алые хвосты, изуродованы.

- Гадкие, лживые, развратные псы знают, что на этом острове за красные перья можно получить все, что угодно. А хотят они только одного. Чума и вечное проклятие всей этой мерзкой шайке.

Джек поднялся с левого борта - для церемоний не было времени, на него тут же накинулись с вопросами Пуллингс и Адамс. Поняв, что капитан не скоро освободится, Стивен поспешил вниз, посмотреть пастушков и лысуху. Объекты были занимательные не только внешней формой, но и обещали интересные остеологические особенности.
- Наша прямая обязанность - немедленно содрать с них шкуру, а потом Падин сварит мясо в котле лазарета и аккуратно отделит от костей. Жидкая часть, несомненно, улучшит суп для больных, а нам останутся целые скелеты, - сказал Стивен. - Отнесите их в вашу каюту, там будет спокойнее, а я зайду за инструментами.

Он гремел пилами, щипцами и ретракторами в полутемном лазарете, только что отчитав мистера Рида: "Мне отсюда все слышно, и если будете продолжать попытки встать, я попрошу капитана вас выпороть", когда появился Оукс.

— Вот вы где, доктор! — воскликнул он. — Мне сказали, что я могу найти вас здесь. Могу я попросить вас об одном одолжении, сэр?

- К вашим услугам, мистер Оукс.

- Если отправитесь на берег, не возьмете ли вы с собой мою жену? Ей не терпится ступить на остров в Южных морях, а я не могу покинуть корабль - отплытие совсем скоро, а столько всего еще нужно успеть.

- Очень хорошо, мистер Оукс, - сказал Стивен с самой сердечной улыбкой. - Я буду счастлив видеть миссис Оукс через сорок минут.

— О, спасибо, сэр. Она будет очень благодарна. . .'

Стивен последовал за ним, но медленнее, вверх по трапу.
- Мистер Мартин, — сказал он, — вот скальпели на двоих. Если вы возьмете ближайшего пастушка, я займусь лысухой. Я только что согласился отвезти на берег миссис Оукс. Вы не возражаете?

Выражение лица Мартина изменилось.
- О, простите, - произнес он после едва заметной паузы. - Я совершенно забыл сказать, что уже договорился с хирургом с китобоя.

Капитанская гичка с шипением проехала по коралловому песку. Баковый гребец спрыгнул, бросил сходни, и два матроса, один сияющий, другой строгий, перенесли миссис Оукс на берег. Она любезно поблагодарила их. Стивен сошел следом, и ему передали охотничье ружье, пороховницу и ягдташ. Плейс, старинный друг, попросил его следить за львами, тиграми и этими мерзкими старыми шомполами, и гичка тут же отвалила.

- Хотите взглянуть на рынок? - спросил Стивен.

— О, пожалуйста, — воскликнула миссис Оукс. - Я обожаю рынки.

Они прогуливались туда-сюда под лучами яркого солнца, вызывая живое, но дружелюбное любопытство, гораздо менее навязчивое, чем он ожидал. Увидев, что он с женщиной, даже вчерашняя разговорчивая девушка сказала только "Ho aia owa" со сдержанной, но понимающей улыбкой и взмахом руки; а назойливых детей усмирили.

Уэйнрайт и сюрпризовцы, говорившие на языках Южных морей, показывали им все чудеса Анамуки, и даже те, кто не был или уже не был горячим поклонником Клариссы, с радостью демонстрировали ей беглость речи и широту познаний.

Стивен и Кларисса обошли все как минимум дважды, время от времени останавливаясь полюбоваться искусно сработанными каноэ, вытащенными на берег для проконопачивания, сетями и парусами. Кларисса по-детски стремилась все увидеть и понять, и приходила в неописуемый восторг. Однако наблюдая, как туземец делает на лопасти весла жемчужную инкрустацию в виде глаз, она поймала взгляд Стивена, задумчиво следившего за парой фруктовых голубей, и после приличествующей паузы сказала:
- Но пойдемте же, займемся ботаникой. Уверена, на этом острове найдутся чрезвычайно любопытные растения.

- Не хотите ли посмотреть на новые виды рыб с той стороны берега? - спросил Стивен, и хотя Кларисса могла быть невосприимчивой и даже туповатой, порой никакая завеса вежливости не могла скрыть от нее истинных желаний мужчины, а в данном случае особая проницательность и не требовалась.
- Пойдемте широкой тропой, - сказала она. - Она, похоже, ведет к... что ж, вряд ли это можно назвать деревней, но к большей части домов, а дальше, я полагаю, уходит в... можно это назвать джунглями?

— Боюсь, что нет. В лучшем случае до отдаленных зарослей тростника перед лесом это всего лишь кустарник. Но следует отметить, что в настоящих джунглях в сезон дождей вообще не увидишь живого существа. Можно услышать пение птиц, заметить исчезающий хвост змеи, почувствовать очертания громадного буйвола, и при этом вернуться домой - если повезет не заблудиться окончательно, - облепленным пиявками, истекающим кровью из-за шипа ползучего ротанга и с пустыми руками, не обретя никаких новых знаний. Здесь намного лучше.

Они пошли вдоль ручья и миновали три-четыре дома, стоявших далеко друг от друга и представлявших собой крыши из пальмовых листьев на шестах и приподнятый над землей пол. Жилища были пусты - все их обитатели ушли на рынок. Неподалеку виднелись и другие дома, полускрытые пальмами или бумажными деревьями, но на деревню все это походило мало. И поскольку ветер дул с суши, они скоро оставили шум толпы позади и шли в тишине, нарушаемой только ритмичным грохотом прибоя у внешнего рифа. Обогнув три на редкость ухоженных поля таро и сахарного тростника, они вспугнули стайку птиц. Стивен одним движением вскинул ружье, прицелился и подстрелил птицу.
- Неизвестный попугай, - с удовлетворением заметил он, убирая добычу в сумку.

На звук выстрела из крайнего дома вышла пожилая женщина, что-то дружелюбно крикнула хриплым старческим голосом и заковыляла им навстречу, обнажая на ходу иссохшую грудь. Красноречивыми жестами она пригласила Стивена и Клариссу войти, и те пересекли ровную зеленую лужайку и ступили в благодатную тень дома, где ровный пол покрывали толстые циновки, а местами и полоски тапы. На них все и уселись, обмениваясь взаимно непонятными любезностями, а старуха с многозначительным видом подала каждому маленькую сушеную рыбку, подчеркнуто назвав ее путу-путу. Кларисса взамен одарила ее булавкой с голубой стеклянной головкой, совершенно очаровав старую леди. На том они распрощались и пошли дальше, время от времени оборачиваясь, чтобы помахать, пока дом не скрылся из виду.

Теперь тропа, все еще следовавшая вдоль ручья, вела вверх через молодые плантации тутовника и плантанов, и приближавшееся к зениту солнце палило с нарастающей силой.
- Вам не кажется, что суша удивительно твердая и неподатливая после корабельной палубы? - спросила Кларисса, нарушив тишину, впервые наступившую с тех пор, как они покинули "Сюрприз".

- Всегда так, - отозвался Стивен. - Каждый раз, когда я возвращаюсь из плавания, улицы Дублина кажутся сделанными из листовой брони. Более того, в большом городе я чувствую себя обязанным носить кожаную обувь и даже, Господи помилуй, сапоги. От непривычной тяжести после веревочных туфель, которые я ношу на борту, и жесткости мостовой я совершенно выбиваюсь из сил уже к полудню, становлюсь капризным и...

Примерно в десяти ярдах, на верхушке молоденького сандалового деревца, он увидел жука, большого жука-оленя, начинавшего процесс раскрытия крыльев. Еще мгновение, и он взлетит. Стивен не особенно интересовался жуками, и меньше всего оленями, но его друг, сэр Джозеф Блейн, их обожал. Он больше гордился постом президента Энтомологического общества, чем должностью главы флотской разведки, а Стивен питал к нему самые добрые чувства. Доктор положил ружье на землю и помчался к сандаловому дереву. Он почти добежал, но насекомое отправилось в величественный полет, почти вертикально подняв длинное тело. Однако ветер дул вниз по склону холма от леса к морю, и жук никак не мог набрать высоту. Он медленно плыл по воздуху, направляясь к деревьям, на высоте шесть-восемь футов, и Стивену ценой напряжения всех сил удавалось всего лишь не отставать. Но не успел доктор пробежать и пятидесяти ярдов, как неуклюжее насекомое наткнулось на торчащую ветку и упало на землю.

Вернувшись с трофеем, Стивен обнаружил, что Кларисса опустила ноги в ручей в тени хлебного дерева.
- Я нашла кое-что получше, - крикнула она, указывая вверх. И действительно, там, где ствол дерева разделялся на четыре главные ветки, рос невероятный каскад орхидей трех разных видов - оранжево-коричневых, белых с золотой серединой и цвета фламинго. - Вот что значит настоящее заграничное путешествие, - самодовольно сказала Кларисса. - А львов и тигров пусть забирают себе. - Некоторое время она оглядывала пейзаж вокруг, затем произнесла: - Как же я счастлива. А плоды хлебного дерева можно есть?

- Полагаю, их нужно готовить, - ответил Стивен. - Но, как мне говорили, если сделать это правильно, их можно подавать в качестве овоща или пудинга. Как вы считаете, можем ли мы в подражание матросам пообедать в полдень?

- Это сделало бы меня еще счастливее. Последние полчаса я голодна как волк. Кроме того, я всегда обедаю в полдень. Оукс ведь всего лишь мичман.

- Тем лучше. Уже полдень: солнце стоит прямо над головой, и даже этот зонт в облике дерева, благослови его Господь, едва дает тень. Давайте посмотрим, чем же побаловал нас Киллик.
Стивен открыл охотничью сумку с другой стороны, вынул бутылку вина и два серебряных стакана, сэндвичи с жареной свининой, завернутые в салфетку, два куска холодного пудинга с коринкой и фрукты. Несмотря на жару, Стивен и Кларисса сильно проголодались и быстро проглотили еду и выпили херес, разбавленный водой из ручья. Пока не пришел черед фруктов, они разговаривали мало, но весьма дружески. Когда последняя банановая шкурка уплыла прочь по ручью и были выпиты остатки вина, Кларисса подавила зевоту и сказала:
- Меня странно разморило от удовольствия и восторга. Вы не будете против, если я прилягу в тени погуще?

- Непременно так и сделайте, моя дорогая, - сказал Стивен. - Я буду заниматься ботаникой у ручья до зарослей тростника, где начинаются те высокие деревья. Вот мое охотничье ружье. Вы умеете им пользоваться?

Кларисса уставилась на него, будто он отпустил весьма обидную шутку. Ему снова пришла на ум Медея.
- О, да, - наконец сказала она, опустив взгляд.

- Правый ствол заряжен одним только порохом без дроби, в левом и то и другое. Если почувствуете малейшее беспокойство, жмите на передний спусковой крючок, и я немедленно приду. Однако вполне вероятно, что приближающиеся шаги будут принадлежать мистеру Мартину и хирургу с китобойного суда. Они могут к нам присоединиться.

— Сомневаюсь, — сказала миссис Оукс.

Стивен Мэтьюрин лежал на ветке дерева, откуда ему открывался вид на камыши и несколько топких прудов за ними.
- Одно дело быть круглым дураком, - произнес он, глядя как в пятнадцати ярдах ходит туда-сюда процессия лысух, лиловых и пурпурных, неизвестного вида ходулочников с коричневыми воротниками и прочих необычных болотных птиц. Крупные птицы величаво вышагивали, а мелкие, вроде галстучников, сновали у них между ног, - и совсем другое - быть чрезмерно услужливым. Эта женщина даже не поблагодарила меня за ружье.
Он знал, что в последние секунды их разговора настроение изменилось: несомненно, он ляпнул что-то бестактное. Но не мог понять, что именно, не больше, чем Кларисса, не будучи натурфилософом, могла понять, чему он посвящает часы, бесценные часы беготни по девственной стране, которую больше никогда не увидит, наполненную неизвестными формами жизни.
"Не слишком удачная аналогия", - подумал он, спускаясь с дерева.

Вернувшись к хлебному дереву с приличной коллекцией ботанических образцов, но, разумеется, без единой птицы из-за отсутствия ружья, Стивен обнаружил, что настроение Клариссы не улучшилось. Да, она прекрасно поспала, благодарю вас, сэр, совершенно спокойно, и она надеется, что доктор нашел все, на что надеялся. Он не чувствовал враждебности или обиды с ее стороны, скорее у него создалось впечатление, что до и во время обеда она слишком воодушевилась, и теперь страдает от обычной реакции, соединенной с физической усталостью. Кроме того он подметил, что она сильно натерла пятку.

Очевидно, до леса ее не дотащить. Чтобы вернуть прежнее настроение Стивен рассказал ей о триумфе маленьких девочек, о том, как капитан Обри поднял вопрос с мясником и приказал ему подмешать свиньям в помои таро и посыпать немного на зерно, и как те с визгом набросились на еду, и как была изменена сама категория животных: их назначили ягнятами, и, как следствие, поручили заботам Джемми Птичника.

- Сара и Эмили пришли в восторг, - сказал он, - но были сдержанны не по годам и достаточно осторожны, чтобы не торжествовать над мясником и не ранить его чувства.

- Да, они милые девочки, - ответила Кларисса, - и я очень их люблю, хотя их враждебность меня ранила. - Появилась неосторожная смешанная стая попугаев, Стивен снял двух и принес. Полюбовавшись их оперением, Кларисса продолжила: - Я так не люблю не нравиться. Это напомнило мне о бедном маленьком мистере Риде. Как он?

- Он так крепок и активен, что я боюсь, как бы он не встал слишком рано. Я оставил Падину приказ привязать его к койке, если не будет слушаться.

- Как я рада. Когда-то мы были хорошими друзьями. Может ли он сделать карьеру во флоте? Я очень надеюсь на это, поскольку он так ценит службу.

— О, я мало в этом сомневаюсь. Почетное ранение, отличные связи, блестящий рапорт капитана: если его не убьют раньше, то он умрет адмиралом.

— А как насчет других офицеров?

— Капитана Пуллингса почти наверняка повысят, когда мы вернемся домой.

— Как вы думаете, будут ли восстановлены Уэст и Дэвидж?

- Не мне об этом судить, но все же я сомневаюсь. На берегу полно потерпевших поражение флотских офицеров, и многие из них, я уверен, храбрые и способные моряки.

— Капитана Обри восстановили.

- Капитан Обри, помимо воинских заслуг, еще и состоятельный человек с высокопоставленными друзьями и незыблемым местом в Парламенте.

Кларисса немного поразмыслила над этим, и совсем другим тоном сказала:
- Как же приятно сидеть в тени, когда не слишком жарко, с этими великолепными цветами над головой, рядом с мужчиной, который не пристает с вопросами или ухаживаниями. Вы не подумаете, что я напрашиваюсь, если я спрошу, сильно ли заметен мой глаз? На борту у меня нет приличного зеркала, чтобы посмотреть самой.

— Синяком это уже назвать нельзя, — сказал Стивен.

Кларисса осторожно ощупала глаз и продолжила:
- Мне не интересны мужчины как таковые, но я все равно люблю выглядеть приятной или, по крайней мере, сносной. Как я уже говорила, терпеть не могу не нравиться, а уродство и неприязнь, кажется, идут рука об руку... Мне как-то путано рассказывали о происхождении девочек. Как я поняла, они не из аборигенов?

- Ни в малейшей степени. Они меланезийки с острова Свитинга, последние выжившие из поселения, уничтоженного оспой. Мы забрали их, поскольку казалось маловероятным, что они смогут жить самостоятельно.

— Что с ними будет?

- Не могу сказать. Детский приют в Сиднее ужасен, и пока я планирую отвезти их в Лондон, где моя приятельница миссис Броуд держит уютную таверну в Либертиз-оф-Савой [ ]. У меня там постоянная комната. Она добрая женщина, в доме живут приятные юные племянницы и кузины, и я намерен оставить Сару и Эмили пожить у нее, пока не найду решение получше.

Кларисса помедлила и только с третьей попытки произнесла:
- Хотела бы я, чтобы ваша миссис Броуд держала их у себя, пока они не поймут, что делать. Может, это убережет их от дурного обращения. На самом деле, я бы хотела надеяться, что с ними уже не обращались дурно, такие они простодушные существа.

— Они совсем юные, вы же знаете.

- Я была еще моложе. - На другом берегу ручья приземлился фруктовый голубь и набрал большой глоток воды. - Как врач вы, должно быть, сталкивались с кровосмешением в семьях?

- И весьма часто.

- Возможно, в моем случае это слишком сильное слово: моим опекуном был дальний родственник. Я попала к нему, когда была размером с Эмили. Он жил в довольно большом доме с парком и озером, очень уединенно и довольно приятно. Полагаю, во времена его отца в парке водились олени, но сам он почти не выходил, проводя большую часть времени в библиотеке, и не обращал внимания на браконьеров - он не имел представления об охоте. Это был скромный, добрый, нервный человек, высокий и худой. Я считала его очень старым, но этого никак не могло быть, ведь его племянница Фрэнсис, дочь старшей сестры, была ненамного старше меня. А вот слуги действительно были старые, они служили еще его отцу. Он был образованным человеком, и добрым, и очень хорошим и терпеливым учителем. Я сильно его любила, несмотря на... А Фрэнсис я недолюбливала, хотя, поскольку у нас не было других товарищей, мы вместе играли и бегали по саду и парку.

Мы ревновали друг друга и боролись за его внимание, и это чудесным образом сказывалось на наших уроках. Мой опекун, я называла его кузеном Эдвардом, учил латыни, чтению и письму на английском, а для остального имелась целая вереница несчастных французских гувернанток. Они никогда не задерживались надолго, говорили, что место слишком глухое, и действительно, дороги были такие узкие, что зимой невозможно было добраться даже до церкви, разве что в сильный мороз. Однако мы жили не так уж изолированно. Приходили торговцы, что всегда становилось событием, и люди навещали тетю Чейни, старую леди, жившую наверху и никогда не покидавшую свою комнату из боязни простудиться. Летом из Бишопс-Торнтона почти каждую неделю наведывалась миссис Беллингем, а когда дороги совсем раскисали, она приезжала верхом, выбирая путь по возвышенности.

Они с тетей Чейни научили нас правильно входить в комнату и выходить, закрывая за собой дверь, сидеть молча и делать реверанс. Были и другие, хотя мой опекун терпеть не мог визиты. Мы играли в разные игры: кузен Эдвард играл с нами в шахматы и трик-трак, в волан в большом зале, а еще в то, что мы называли играми в темноте, с потушенными свечами, задернутыми шторами, что-то вроде пряток. Иногда он ловил одну, иногда другую, и делал вид, что ест нас, а мы вопили. Однако позже дело приняло другой оборот. Он всегда был очень нежным и почти ни разу не сделал мне больно. И, кажется, не придавал значения нашей игре, хотя мы держали ее в тайне.

Мы с Фрэнсис никогда не говорили об этом. Но когда мы пошли в школу в Винчестере, вы знаете Винчестер? - Вопрос резко контрастировал с ее невыразительным монологом.

— Только понаслышке. Я мало знаю Англию.

- Это был французский доминиканский монастырь, и многие девочки были дочерьми эмигрантов. Но когда мы попали туда и услышали перешептывания, смешки и дикие предположения о браке, рождении детей и о том, что этому предшествует, то переглянулись с полным пониманием, хотя ни одна из нас никогда не упоминала этого вслух. Именно там я начала понимать, что произошло. Хотя совершенно не представляла, к чему такая суета. Первая часть "foeda est in coitu et brevis voluptas" [ ] была мне совершенно понятна, но не вторая. Я не могла найти в этом ни капли удовольствия, каким бы кратким оно ни было, и потому все прочитанные и слышанные романтические истории оставались для меня непостижимыми, поскольку были направлены на достижение этой цели, единственно верной цели. Так что мы скрывали свои знания в этих вопросах и вскоре научились контролировать и свое обучение. Мы знали латынь гораздо лучше, чем другие девочки. Это была одна из причин нашей непопулярности, а вторая - моя жестокость.

Когда мы вернулись из школы, потому что монахини больше не желали меня терпеть, и я не виню их за это, то обнаружили, что все изменилось. Тетя Чейни умерла, многих слуг рассчитали, и больше никто не приезжал с визитами. Только библиотека и уроки остались прежними, а еще игра в темноте. Через некоторое время к ней присоединился мистер Саутэм, последний посетитель, армейский офицер, крупный, грубый, заносчивый человек с очень скверными манерами. Кузен Эдвард велел нам быть с ним особенно любезными. Мы прятались от него изо всех сил, но главным образом из-за запаха и общей неприятности, сама игра не имела никакого значения.

Вот так шла наша жизнь, очень медленно, и казалось, что большую часть времени была зима и обморожения - отапливалась только библиотека. Мы все беднели и беднели. Серебро исчезло. В парке на той стороне озера, где обвалилась стена, расположился цыганский табор, а сад зарос сорняками выше человеческого роста. Все слуги уволились, за исключением двух старух, которые не могли найти другую работу и предпочли богадельню. Перестали появляться торговцы. Карета давно стояла без дела, а незадолго до того, как Фрэнсис отослали в Йоркшир, мы сменили двуколку на повозку, запряженную ослом, и в ней, когда дороги были проезжими, кузен Эдвард ездил в Олтон с корзинкой. Зимой он брал пони, хотя ненавидел верховую езду. Кстати говоря, я больше никогда не видела Фрэнсис и ничего не слышала о ней. Полагаю, она забеременела, и либо роды, либо попытки избавиться от ребенка убили ее. - На колени Клариссе упал цветок орхидеи, и она принялась крутить его в руках. Наконец она продолжила свой сбивчивый рассказ, больше похожий на мысли вслух, с личными отсылками и аллюзиями. - И пони действительно стал его погибелью. Какие-то работники с фермы нашли его на дороге и принесли домой на плетне. Миссис Беллингем из Бишопс-Торнтона позаботилась о достойных похоронах, народу собралось прилично, и они говорили, что друзья, без сомнения, приедут за мной. Но явились только мистер Саутэм и люди какого-то адвоката. Они сновали по всему дому и все переписывали. Он сказал, что у меня нет ни гроша за душой, мне не было оставлено никакого дохода, но он найдет мне работу в Сент-Джеймсе. Вы знаете Сент-Джеймс? - Ее голос снова оживился.

— Конечно, знаю, — сказал Стивен. — Разве я не останавливаюсь в "Блэкс" каждый раз, когда бываю в Лондоне?

— Так вы член "Блэкс"?

Стивен поклонился.

- Я работала на другой стороне дороги, точнее, подальше, за "Баттонс". Да, у мамаши Эбботт. Но я всегда питала симпатию к "Блэкс", поскольку член клуба пришел на помощь, когда меня должны были повесить. Вы когда-нибудь бывали у мамаши Эбботт?

- Я иногда заходил и пил с ней чай, пока мои друзья поднимались наверх.

- Тогда вы знаете гостиную справа. Там я работала, вела счета - одна из немногих вещей, которым научили монахини, помимо французского, это аккуратному и точному ведению счетов. Там или в одной из маленьких задних комнат, составляя компанию мужчинам, пока они ждали свою девушку. А иногда они заходили просто поговорить, если чувствовали себя одиноко. Мамаша Эбботт была очень добра ко мне. Она научила меня одеваться и раздеваться и давала одежду в кредит, но никогда не заставляла делать то, чего я не хочу. Не прошло много времени, как я "оказала услугу", как они это называли, когда все другие девушки были заняты.

— Простите меня, — сказал Стивен, потянулся, схватил маленькое прямокрылое насекомое и положил его в ящик.

- Жизнь в борделе странная, - сказала Кларисса, - и в ней есть некоторое сходство с морем: это особая жизнь внутри общины, но не такая, как жизнь мира в целом, и со временем связь с миром в общих идеях, языке и прочем начинает утрачиваться и вы становитесь чужаком, как моряк на берегу. Не то чтобы у меня было представление о мире в целом, нормальном взрослом мире, ведь я никогда его толком не видела. Я пыталась наверстать романами и пьесами, но безуспешно: в них все крутилось вокруг физической любви, как будто нет ничего важнее, а для меня она была сродни сморканию. Целомудрие или его отсутствие, ни то, ни се. Какой абсурд делать верность вопросом интимных частей тела, это нелепо. Я не получала никакого удовольствия, разве что, давая его, изредка, когда мне нравился мужчина (у меня было несколько приятных клиентов) или я жалела его. Это от них я иногда пыталась выяснить, о чем думает мир в целом. Разумеется, клиенты мамаши Эбботт принадлежали к менее строгой его части, но все же отражали остальную, и я многое узнала от них. Был один одинокий человек, который приходил ко мне и часами рассказывал о своих борзых. Он состоял в menage a trois, его жена и любовница близко дружили, он имел детей от обеих, а у любовницы, вдовы, были еще свои дети. И все они жили в огромном доме на Пикадилли. Однако его и всех их везде принимали и безмерно уважали. Так где правда во всех этих громких осуждениях прелюбодеяния? Это все лицемерие? Я до сих пор не понимаю. Одетый, он действительно выглядел величественно. Голубая лента - орден Подвязки, не так ли? Так что возможно...

Оба подняли головы на звук выстрела.
— Должно быть, это Мартин и доктор Фальконер, — сказал Стивен.

- О боже, - сказала Кларисса. - Надеюсь, они направляются не сюда. Мне так нравилось говорить с вами, было бы жаль все испортить этими "как поживаете". Но, бог мой, как же я обременила вас своими откровениями! Я проболтала почти до заката. Наверное, нам следует вернуться на корабль.

— Если вы дадите мне свои туфли, я положу их в сумку. Вы не сможете надеть их с таким волдырем.

Когда они шли к морю, бессвязно беседуя о обитателях публичного дома, об их обычаях и манерах клиентов, иногда весьма странных, иногда трогательных, он через некоторое время сказал: — Вы когда-нибудь встречали двух мужчин, которые часто бывали там вместе, одного звали Ледвард, а другого Рэй?

— О да, их имена много раз были в моих книгах. Но они были больше по мальчикам: девочек вызывали только когда требовалось что-то особенное, цепи и кожа, знаете ли. Но, конечно же, это не ваши друзья?

— Нет, мэм.

- Но, как ни странно, они были знакомы с некоторыми довольно приятными людьми. Я помню одного очень важного человека, присоединявшегося к их особым затеям. У него тоже была голубая лента. Но он никогда не признавал их на людях. Дважды я видела, как они проходят мимо друг друга на Сент-Джеймс-стрит и еще дважды в садах Ранелаг, и никто даже не коснулся шляп, хотя он был герцогом.

— А он хромал?

- Немного. Он носил специальную обувь, чтобы скрыть это. Боже мой, я совсем охрипла! Я никогда и ни с кем так не говорила. Хотела бы я не быть такой нескромной и невыносимо скучной. Так мило с вашей стороны выслушать меня, но боюсь, я испортила вам день.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/77599/450127

Переводчики: mrs_owl, nemox, nvs1408