Готовый перевод Clarissa Oakes / Кларисса Оукс: Глава 7

Уже много лет Стивена Мэтьюрина, как агента разведки, занимавшегося в основном делами военно-морского флота, беспокоили, мучили и глубоко огорчали действия высокопоставленных, хорошо осведомленных людей, обожателей Наполеона, снабжавших Францию сведениями из недр английской администрации. Их сообщения обычно касались передвижений флота и уже привели к потере нескольких кораблей, провалу атак, успех которых зависел от внезапности, перехвату конвоев и захвату до половины торговых судов и, что ранило Стивена и его начальника сэра Джозефа Блейна еще более глубоко, арестам британских агентов во всех странах, имевших несчастье быть частью поганой империи Бонапарта.

С помощью человека, принадлежавшего к одной из французских разведывательных служб, уставшего от своего ремесла и опасавшегося предательства, Стивену и сэру Джозефу удалось установить личности двух изменников: Эндрю Рэй, исполняющий обязанности второго секретаря Адмиралтейства, и его друг Ледвард, важный чиновник Казначейства. Однако с арестом вышла неудача, во время погони было проявлено маловато рвения, и они оба сбежали во Францию. Вне всяких сомнений они находились под покровительством кого-то еще более высокопоставленного, разделявшего их образ мыслей. Стивен разобрался с Ледвардом и Рэем, когда те отправились в Пуло Прабанг с намерением заключить союз между султаном и Францией, а Стивен был политическим советником в миссии, имевшей противоположную цель. Он буквально анатомировал их. Однако их покровитель, или покровители, так и не были найдены, и после перерыва поток информации возобновился, менее широкий и касающийся не только флота, но столь же опасный.

Стивен уселся за свой письменный стол в большой каюте, единственном месте, где он мог разложить свои бумаги, кодовые книги и депеши.
"Мой дорогой Джозеф, - написал он их первым, личным шифром, который оба знали наизусть, - я бы очень хотел, о как бы я хотел, чтобы это, первое письмо, добралось до вас сначала на китобое "Дейзи", направляющемся в Сидней, а затем скорейшими средствами, имеющимися в распоряжении губернатора (Индия, а потом по суше?). Полагаю, нам выпал шанс один на миллион. Постарайтесь припомнить герцога, хорошо принятого при дворе, кавалера ордена Подвязки, но хромоногого и с престранными повадками... Войдите".

— Построение началось , сэр, если вам угодно, — сказал Киллик.

— Передай капитану мое почтение и просьбу меня извинить, — ответил Стивен, бросив на него змеиный взгляд.

Построение. Конечно, именно этот сигнал он слышал несколько минут назад.
"...с престранными повадками. До того, как он стал герцогом, попал в министерство, вошел в Тайный совет и получил Подвязку, я видел его в Холланд... Войдите".

Это были маленькие девочки в новых платьицах с голубыми бантиками на рукавах. Они улыбались и делали реверансы.
— Вы говорили, что хотели бы посмотреть на нас, когда мы будем готовы, — сказала Сара.

- И вы очень красивые, - сказал Стивен. - А ну-ка покрутитесь. - Они медленно повернулись, держа руки подальше от жестких юбок. - Это самые элегантные платья в мире, вот что я скажу. Но Эмили, дорогая, что это у тебя за щекой?

— Ничего, — сказала Эмили, бледнея.

- Выплюнь скорее. Неужели ты хочешь опозорить всех нас, жуя табак перед самим королем Дружественных островов? - Он протянул корзину для бумаг, и Эмили нехотя сплюнула комок жевательного табака. - Вот и славно, - сказал Стивен, целуя девочек. - Теперь вытрите носики и бегите. Не заставляйте мистера Мартина ждать, нельзя терять ни минуты.

— Вы ведь тоже придете, сэр, если только сможете? — спросила Сара.

"...видел его в Холланд-хаусе, - написал Стивен и откинулся назад, чтобы воскресить в памяти эту сцену. Он услышал, как Джек, где-то в другом мире, обращается к переполненной палубе. По правому борту - увольняемые на берег, неведомо откуда взявшие время и силы после изнурительного трудового дня облачиться в голубые куртки с медными пуговицами, белые полотняные штаны, вышитые рубахи, широкополые шляпы с лентами и аккуратные башмаки с бантами. По левому - измученные души, которые уже повеселились вчера и вдобавок тяжело потрудились сегодня. Те, кому предстояло сойти на берег (а праздничные костры уже горели во всю), не могли дождаться, когда капитан закончит речь, и приплясывали на месте, звеня крадеными гвоздями, болтами и кусками старого железа, припрятанными для обмена.
- Повторяю, - громко и четко произнес Джек, - с началом отлива мы снимаемся с якоря. Когда взлетит вторая ракета, все должны быть уже у шлюпок. После первой у вас будет пять минут, чтобы попрощаться. И никаких женщин на корабле. Вообще никаких, слышите?!

— А как же миссис Оукс? — крикнул полупьяный голос с угрюмого левого борта.

- Запишите имя этого человека, мистер Уэст, - сказал Джек, и стоявшие рядом с мясником отошли от него с бесстрастными лицами, оставив в одиночестве. - Команда гички, отчаливаем, - крикнул Джек, и через несколько мгновений покинул корабль, а Стивен вернулся к своему письму.

"...видел его в Холланд-хаусе во время мира, он только что вернулся из парижского посольства. Когда открылась дверь, леди Холланд говорила своим металлическим голосом "Как же я боготворю этого Наполеона". Кое-кто выглядел смущенным, но он на мгновение задержался на пороге, сжав руки и сияя так, будто ему только что даровали блаженное видение, затем собрался и вошел с обычными банальными репликами. Леди Холланд выбежала ему навстречу: "Какие новости из Парижа? Расскажите же нам все о вашем ужине с божественным Первым консулом".

Этот человек участвовал в самых грязных затеях Ледварда и Рэя, но, хоть и учился вместе с Ледвардом в школе, никогда не признавал его на людях — и Рэя, разумеется, тоже. Но окончательно меня убедило вот что: они называли его "Пилливинкс"[29], имя, которое мы столь часто встречали в преступно небрежных бумагах Рэя, но никак не могли истолковать.

Чтобы убедить и вас, позвольте рассказать о моем источнике: это та женщина, что несколько лет назад снесла из двустволки голову мистеру Кейли, а член нашего клуба Гарри Эссекс, как вы, вероятно, помните (а я вот не сразу вспомнил) добился замены смертного приговора ссылкой. Вследствие чего она и присоединилась к нам в Новом Южном Уэльсе.

Затем последовал краткий отчет об их плавании, о том, как оно было прервано и о его нынешних целях, а также более подробный рассказ о прогулке с Клариссой (Стивен не удержался и вскользь упомянул жуков сэра Джозефа) и самый детальный пересказ их разговора о Ледварде, Рэе и хромом человеке, от первого упоминания их имен до долгого пути к берегу, который стал еще более долгим из-за мозоли. Восстановить в памяти подробности оказалось не так легко, и Стивен время от времени устремлял взгляд в окно, чтобы собраться с мыслями.

Фрегат стоял кормой к берегу, ярко сверкающему огнями костров. Луна спряталась и не мешала: пляшущие языки пламени над пылающим сердцем огня, белый песок на темно-зеленом фоне, иссиня-черное небо. Справа ясно виднелся освещенный китобой, а вдоль всего берега молодые смуглые тела танцевали под ритмичные звуки барабанов и пения. Четкость и безупречность фигур этого танца посрамили бы и гвардейскую бригаду.

Шаг вперёд, назад, поворот; поворот, назад, вперед; пол-оборота - и снова назад. Плотные ряды и шеренги постоянно чередуются и взмахивают руками в идеально синхронном ритме. В центре, позади костра, соорудили временный навес из пальмовых листьев, и там рядом с вождем сидел Джек, затем другие именитые гости: справа Кларисса с мужем, далее Уэйнрайт и доктор Фалконер, Рид, Мартин и маленькие девочки, увешанные цветочными венками и глядящие вокруг с изумлением и восторгом. Все неспешно, рассеянно потягивали из кокосовых чашек каву, черпая ее из древней чаши, стоявшей перед вождем.

Стивен вернулся к своим шифрованным заметкам, в его глазах плясали огни костров. Он вычеркнул несколько неточных строк. Он боялся, что не в силах передать всю безупречную убедительность и простодушную искренность ее слов, но, безусловно, их точная, пусть и бессвязная череда хотя бы отчасти в этом поможет.

Когда он в следующий раз оторвал взгляд от работы, то вдруг осознал, что уже некоторое время не слышит ни пения, ни барабанов, только неясный шум, напоминающий рев корриды - на самом деле это был боксерский поединок. Он постоянно слышал об этом виде спорта, но, как ни странно, не видел ни одного настоящего матча, разве что потасовки мальчишек да портовые драки. А тут, похоже, шел особенный бой. Он взял маленькую подзорную трубу, которую всегда держал под рукой, и его первое впечатление подтвердилось. Две красивые, статные, молодые женщины били друг друга голыми кулаками. Судя по крикам зрителей, сильные, от всей души, удары наносились метко и принимались достойно.

Кларисса смеялась, маленькие девочки толком не понимали, как к этому относиться, а некоторые моряки и все островитяне с величайшим пылом болели за ту или иную девушку. Тем не менее, в самый разгар боя, без видимых для Стивена причин, старый вождь ударил по чаше с кавой, слуга протрубил в раковину, сестра вождя вмешалась, и девушки разошлись, одна потирая щеку, другая грудь. Матросы разочарованно завопили, но почти тотчас же по цепочке начали передавать запеченных свиней, собак, рыбу и дичь, завернутую в листья, ямс, бананы и плоды хлебного дерева.

Часы Стивена издали тихий серебристый звон, и, глядя на исписанную стопку листов, он произнес:
- Пресвятая Мария, матерь Божья, мне ни за что не успеть вовремя. Мои бедные глаза уже лезут из орбит. - Он надел зеленый козырек, вытер слезы, сменил очки и открыл новую кодовую книгу.

Он не поднимал глаз, пока его не оторвал от работы, механической работы, громкий вой. Неуклюжий Дэвис лежал ничком, а на нем сидел здоровенный островитянин, прижимая к земле. Вероятно, Дэвис подал какой-то знак, сказал какое-то слово, поскольку островитянин слез, помог ему подняться и самым любезным образом проводил к друзьям.

Часы Стивена снова издали звон, и в это же время в небо взмыла первая ракета.
Все ахнули, а затем ракета рассыпалась огнями под восторженные выкрики.

Меньше чем через четверть страницы взлетела вторая ракета, за ней последовали флотские команды и вскоре прибыли шлюпки. Кое-кто из матросов умудрился захмелеть от кавы вождя, но большинство мирно поднялось на борт под негромкие приветствия якорной вахты.

Когда его овцы были пересчитаны, Джек заглянул в каюту.
— Не помешаю? — спросил он с порога.

- Ни в коем случае, дорогой мой. Я всего лишь переписываю, дай мне закончить эту стопку, и я буду в твоем полном распоряжении.
Много лет назад Джек, в море отнюдь не глупец, догадался, что Стивен не просто корабельный хирург и даже не просто человек, к чьим политическим советам следует прислушиваться капитану, когда дело касается отношений с иностранцами. Постепенно его тесная связь с разведкой стала настолько очевидной, что застать его за шифровкой сообщений, порой поразительно длинных, стало обычным делом.

Закончив, Стивен прижал стопку маленьким свинцовым грузиком, и сказал:
- Надеюсь, ты приятно провел вечер.

- Вполне приятно, благодарю. Вождь все устроил достойно, весьма достойно, и никто не бегал, не сквернословил, дрались только понарошку, а ели мы словно графы. Ах, какая была черепаха, Стивен! Но, боюсь, утром тебе придется заняться Бонденом и Стивеном, да еще Эмили стошнило.

- Что с ними случилось?

- Бонден боксировал с островитянином и ему свернули нос. Дэвиса жестоко скрутили в борьбе, а Эмили кто-то рассказал, как делается кава, которую она выпила.

- Значит, теперь она знает больше меня.

- Ну, они сидят вокруг огромного горшка, жуют корни кавы и выплевывают, и так пока не наберут несколько галлонов, а потом оставляют бродить. От этой мысли ее стошнило. Правда, ей и без того уже поплохело из-за целой горы съеденного сахарного тростника.

— Вероятно, она выживет.

— Я просто собираюсь черкнуть Софи письмецо, прежде чем лечь спать. Хочешь что-нибудь передать?

— Мою любовь, конечно. Я надеялся написать Диане, но сомневаюсь, что найду время на что-то большее, чем короткая записка.

- Тогда не смею тебя задерживать, - сказал Джек, отходя к столу в дальнем конце каюты. Их перья скрипели склянка за склянкой. В какой-то момент Стивен услышал, как Джек на цыпочках ушел спать, и постепенно первый шифр превратился в предположительно неразгадываемый второй.

Наконец, когда его глаза больше не могли метаться с одной страницы на другую, он снял очки, прикрыл глаза ладонями и сильно прижимал их несколько минут. Погруженный в эту сверкающую темноту, он услышал дудку боцмана и его звучный, решительный голос: "По местам стоять, с якоря сниматься. Эй, вы, по местам. Шевелитесь, шевелитесь, сони". Убрав ладони, Стивен увидел над берегом первые признаки занимающегося рассвета.

С новыми силами он продолжил писать. "Не представляю, как это устроить, но я постараюсь переправить ее в Англию с копией этой депеши. Могу ли я рассчитывать на ваше покровительство в отношении нее? Я мало смыслю в законах, но, пусть теперь она замужем за офицером флота, боюсь, ей могут досаждать из-за возвращения раньше срока. Она уже дала нам эти сведения, одни из самых ценных, что попадали нам в руки, и потенциально может стать источником других, при крайне осторожном обращении. В любом случае, я весьма к ней расположен. Неприкосновенность могла бы стать политически обоснованным и лично обязывающим шагом. И последнее, дражайший Дж., смею ли я просить вас переслать прилагаемую записку моей жене?"

Весь последний час слышались неясные вопли и шум, но оставались за пределами его внимания. Теперь, когда Стивен привел бумаги в порядок, с носа донесся крик: "Якорь вышел!". Каюта уже была полна света. В дверь постучал мистер Адамс.
- Капитан шлет свое почтение, сэр, и передает, что если у вас есть что-то для Сиднея, нужно паковать прямо сейчас. Его собственное донесение у меня, и она еще открыта. Мистер Уэйнрайт заберет ее на "Дейзи", как только проведет нас через пролив.

- Закрепишь ты уже этот чертов кат-лопарь? Уснул, что ли? - очень громко спросил капитан Обри, явно чем-то недовольный.

Доктор Мэтьюрин и мистер Адамс изумленно переглянулись: оба слышали куда больше приказов, чем обычно бывало при снятии с якоря, — и более громких и сердитых, но ни один не звучал так сурово. Помахивая последним листом, Стивен тихонько сказал:
- Я с вами, пусть только чернила подсохнут.

Они завернули, запечатали, перевязали тесьмой и снова запечатали. Оукс спустился спросить, готовы ли они уже.
— Через четыре минуты, — ответили они.
Поднявшись на палубу, они увидели: капитан Обри смотрит на часы, мистер Уэйнрайт замер у трапа, а команда его шлюпки встревоженно глядит вверх. Торопливые прощания — и вельбот оттолкнули от борта. «Сюрприз» наполнил ветром фор‑марсель, и, словно затаив дыхание, обошел самую дальнюю шпору рифа.

Стивен стоял на корме, наблюдая, как Аннамука за ней уменьшается, а потом, уже совсем крошечная, плавно разворачивается и оказывается на траверзе в момент, когда "Сюрприз" пересек хорошо заметную линию, границу между аквамариновым и густо-синим, отделявшую местные течения и ветра от устойчивого ост-зюйд-оста. Долгий плавный поворот, во время которого корабль сопровождали три линяющих птицы-фрегата, и "Сюрприз" пошел в галфвинд. Капитан Обри постепенно добавлял парусов, пока не поставили брамсели, затем дал курс норд-норд-ост пол к осту и ушел вниз, оставив за собой тревожную тишину.

Завтрак был накрыт на двоих, но его обычный компаньон отсутствовал.
- Так он это, еще в лазарете, - пояснил Киллик. - Пользует Дэвиса и Бондена. Сей момент приведу его.
Джек покачал головой и налил себе чашку кофе.
- Чертовы лентяи, - пробормотал он себе под нос.

На самом деле Стивен катал пилюли и вполуха слушал лживые оправдания Мартина, почему тот бросил его ради Фальконера. Чувствуя, что ему не верят, Мартин пустился в мельчайшие подробности, роняя себя в глазах Стивена. Не то чтобы Стивен был противником лжи как таковой или его оскорбляло ее умелое применение, но одной из самых приятных черт Мартина была простодушная прямота.

А в лазарет, где после того, как медицина сделала то немногое, что было в ее силах, Бонден и Дэвис расположились со всем возможным в таких условиях комфортом, потянулись посетители, рассказать, как тем повезло, что они не попали под горячую руку капитана на палубе.
- Не видал его таким злющим с тех пор как он вернулся на корабль с Драй-Тортугас и обнаружил, что по недогляду мистера Баббингтона якорные канаты спутались, - сказал Плейс.

- Два крыжа с крестом, - добавил Бонден гнусавым голосом человека с сильно забитым или недавно сломанным носом, - страшное дело. Капитан так отчехвостил бедного мистера Баббингтона, что тот едва не заплакал, ужас как жаль его было.

- Но по сравнению с сегодняшним - сущая ерунда, - возразил Арчер. - Тогда это было невежество и глупость, плоды юности, как сказано в Библии. А нынче у нас случилась вражда между оуксовцами и остальными, да такая, что мы чуть отлив не пропустили. Не удивлюсь, если в понедельник он устроит порку всей команде, а боцман отделает своего помощника.

— Моя совесть совершенно чиста, как ни крути, — сказал Уильямс.

- Утешишь себя этим, дружище, когда в понедельник тебе спину располосуют.

«Он семь раз пытался устанавливать линию, прежде чем был удовлетворен: выругался очень жестко».

«Линия удара, ха, ха. В понедельник вы познакомитесь с линией поражения, — сказал Неуклюжий Дэвис со своим редким резким смехом.

Мартин, прекратив поток бесполезных оправданий и стесняясь рассказать Стивену о своей вылазке с доктором Фальконером, обратил внимание на ужасающий гвалт раннего утра, неслыханные ругательства и упреки.
- Вы, несомненно, спали с восковыми шариками в ушах, - произнес он, - иначе обязательно бы услышали, как бушует капитан. Похоже, маневры выполнялись так плохо, что капитан Обри забеспокоился насчет отлива. Странно, что офицер с его опытом...

— Будьте так добры, передайте мне ртуть. Вне всяких сомнений, она нам скоро понадобится. Вы не хуже меня знаете, что это единственный специфический препарат от оспы.

Мартин потянулся к бутылке и, встревоженно глядя на Стивена, сказал:
— Надеюсь, я вас не обидел?

- На мой взгляд, капитан Обри безупречно управляет кораблем. Прошу вас, расскажите о вашей прогулке с доктором Фальконером.

«Это было далеко не так успешно, как я надеялся. Пока мы сокращали путь через нагромождение черных камней, доктор Фальконер упал, подвернул лодыжку и разбил подзорную трубу. Мы не могли ни идти дальше, ни возвращаться, пока не утихнет сильная боль, поэтому мы сидели на камнях под солнцем и болтали о вулканах; поскольку это образование, по-видимому, было недавнего магматического происхождения. Вскоре мы решили поесть и, главное, выпить; но оказалось, что, хотя у нас было много мешков для сбора, сеток и ящиков для образцов, рюкзак и бутылки остались позади. Он хотел, чтобы я пошел к пальмам прямо на берегу и принес несколько кокосов; и когда, наконец, я вернулся с пустыми руками, несмотря на мои самые искренние попытки взобраться хотя бы на самый наклонный участок рощицы, он был на удивление нетерпелив.

«Однако со временем он восстановил свою невозмутимость и подробно рассказал мне о частой вулканической активности в этих регионах. Он считает, что существует тесная связь между извержениями, особенно подводными извержениями, и теми огромными волнами, которые опустошают так много берегов, разбивают корабли и топят тысячи; и он был чрезвычайно расстроен тем, что ему пришлось покинуть Моаху до того, как он поднялся на тамошний вулкан, так как он надеялся установить связь между его прерывистым грохотом и уровнем моря. Он поднялся на гораздо более важный, гораздо более активный вулкан на Сандвичевых островах, один из многих; и я много слышал о шлаках, пепле, раскаленной пыли, различных формах лавы, лапилли и стекловидной пемзе. Вы помните, что у доктора Фальконера необычайно громкий голос: под этим палящим солнцем он казался еще громче, и, возможно, это был эффект эха. Птиц мы не видели, кроме двух очень далеких олухов и обыкновенной черной крачки. Однако во время нашего медленного и прерывистого возвращения, которое вело нас по более мягкой и затененной местности, он показался мне более интересным: он говорил о важности вулканов для полинезийцев. Помимо всего прочего, они видимые боги, и им часто приносят жертвы в надежде избежать обычной участи бедных и низкорожденных, чьи души медленно поедаются злыми духами, обитающими внутри кратеров».

«Ага, Стивен, вот ты где!» — воскликнул Джек, и его мрачное лицо расплылось в улыбке. — Я припас для вас полчайника кофе, но уверен, что вам не помешал бы и еще один, раз вы так поздно проснулись. Твои глаза красные, как у хорька. Киллик! Киллик, сюда. Еще один кафейник для Доктора.

— Мы движемся в прекрасном темпе, не так ли? Со скоростью узлов я не сомневаюсь. Посмотрите, как наклоняется стол.

'Очень хорошо. Мы развернули все, что он может нести, может быть, даже немного больше, чем это разумно; но я чувствовал себя таким охваченым адским огнём в фарватере с этой кучкой проклятых увальнев, почти не попавших в прилив, что мне захотелось глотка свежего воздуха. Попробуйте один из этих поджаренных ломтиков хлебного дерева: они хорошо идут с кофе. Сестра вождя прислала мне полную высушенную сеть. Он медленно съел кусочек хрустящего плода хлебного дерева, выпил свою чашку и сказал: «Тем не менее, вы знаете, это не совсем изменило ситуацию, на которую я рассчитывал. Может быть, сейчас будет лучше, когда мы подхватым ветер против траверза.

Ветерок, как он и предвидел, дул позади траверза в предполуденную вахту; «Сюрприз» расправил погодные паруса, и к тому времени, когда матросы были готовы к обеду, он шел со скоростью восемь узлов и три сажени: свежий воздух в изобилии, яркое солнце и вкус соли от прекрасного веретенообразного брызгa морской воды.

Офицеры на квартердеке смотрели, как их капитан ходит вперед и назад, как он ходил вперед и назад бесчисленное количество раз, но они молчали там, с подветренной стороны, а матросы у штурвала и квартирмейстер рядом с ними стояли неестественно напряженными, когда он проходил мимо. .

— Капитан Пуллингс, будьте добры, — сказал он, пройдя отмеренную милю. — На пару слов.

В каюте Пуллингс сказал: «Я рад, что вы пригласили меня, сэр. Я собирался попросить вас оказать оружейной честь обедать с нами завтра, сегодня воскресенье.

— Это очень мило с твоей стороны, Том, — сказал он, глядя ему прямо в глаза, — но сейчас я должен отклонить приглашение в оружейную. Однако это не заигрывание с вами.

— Боюсь, последний раз был не тем, чего мы могли бы желать, — сказал Пуллингс, качая головой.

— Нет, Том, — сказал Джек после продолжительной паузы. «Корабль разваливается на части. Там, где есть недоброжелательность, действительно сильная недоброжелательность, в оружейной рубке корабль разваливается, даже если у него такая компания. Я знал это снова и снова. Как и ты.

— Да, ей-богу, — сказал Том.

«Я думал исправить это, по крайней мере до некоторой степени, назначив Оукса исполняющим обязанности лейтенанта».

— О нет, сэр! — воскликнул Пуллингс. Он покраснел, и ужасный шрам показался багровым на его лице.

— Это увеличило бы число сидящих за вашим столом и сделало бы грубость и грубую невежливость менее легкой; это поставило бы его в равные условия, что помешало бы любому офицеру оседлать его и таким образом разозлить матросов в дивизии Оукса; он будет стоять на вахте, что сделает его независимым. Он достаточно опытный моряк для плавания по голубой воде.

— Да, сэр, — сказал Пуллингс. а затем едва слышно в своем смущении и возражая, что он не хотел распространять сказки или доносить на кого-либо, он сказал: «Но это будет означать, что миссис Оукс возится с нами».

'Конечно. Это часть моего аргумента.

— Ну, сэр… некоторые офицеры влюблены в миссис Оукс.

— Осмелюсь сказать, что это очень милая молодая женщина.

'Нет, сэр. Я имею в виду серьезно, черт возьми, серьезно как перережь себе горло, серьезно, черт возьми, серьезно ..."

'Ой.' Джек Обри был совершенно ошеломлен. — Но вы ведь не понимаете это последнее слово буквально?

'Нет, сэр. Это просто моя грубая манера говорить: прошу прощения.

Но так серьезно, что будто бы она там за столом день за днем. . .'

После некоторого молчания Джек сказал: «Говорят, муж всегда узнает последним. Я говорю о себе, как о муже барки, понимаете. Вот же мерзкая вещь. Но я уверен, что она никогда не поощряла их. Что ж, Том, спасибо, что дал мне знать: теперь я смотрю на вещи в новом свете. Да, в самом деле. Теперь, переходя к постыдному головотяпству сегодня утром, я поговорю с соответствующими офицерами, но были и некоторые матросы, которые вели себя дурно: угрюмо и неохотно: пренебрежение своим долгом. Вы должны составить список, а я должен с ним разобраться; чертовски неприятное дело. Он подошел к своему штурманскому столу и отмерил расстояние до Моаху. «Мы должны собрать их вместе, прежде чем возникнет вопрос о действиях», — сказал он. «Том, ты поужинаешь завтра со мной и Доктором? И, возможно, я мог бы спросить Мартина и Оуксов.

'Спасибо, сэр. Я должен быть очень счастлив.

— Я тоже буду с нетерпением ждать. И Том, пожалуйста, скажи Уэсту и Дэвиджу, что я хочу их видеть.

Оба ждали вызова. Джек предоставил им отшвартовываться, пока они с Пуллингсом заканчивали свои дела с Уэйнрайтом внизу, и, выйдя на палубу, обнаружил, что повседневные маневры ужасно проваливаются. Но они не ожидали ни такой степени холодной ярости, ни такого далеко идущего характера его наблюдений.

— Я говорю с вами о вашей общественной жизни, — сказал он. «Вы прекрасно знаете, что общественная неприязнь вызывает разногласия и дискредитирует корабль: вы также знаете, что разногласия офицеров в кают-компании или орудийной рубке являются публичными, поскольку слуги столовой прямо сообщают своим помощникам, так что они затрагивают всю команду корабля, даже если их держат под люками, поскольку у любого офицера с дивизией есть сторонники среди подчиненных ему матросов. Но вы даже не пытались держать вещи под люками. Вы открыто, вопиюще, грубы друг с другом, и вы ездите верхом на Оуксе так, что вызывает большое негодование среди его людей, о которых он очень хорошо заботится. Очевидно, поскольку ваши товарищи по столу не сплетники, я понятия не имел о вашем поведении в оружейной; но вы не можете отрицать, что за последние недели я много раз намекал вам, да, и не раз упрекал вас в вашей грубости и неучтивости на палубе. Одним из результатов всех этих дурных настроений, разногласий и раздоров была сегодняшняя позорная демонстрация, когда я вышел на палубу и увидел, что вы препираетесь, как пара рыбных педиков, а корабль похож на Варфоломеевскую ярмарку: и все это в присутствии хозяина "Маргаритки" и его людей. Я могу только благодарить Бога за то, что рядом не было королевского корабля. Представьте себе такое положение дел в действии! Другим результатом было то, что вы опозорили корабль, развлекая миссис Оукс и ее мужа: вы, вы оба, Уэст и Дэвидж, сделали свою неприязнь друг к другу совершенно очевидной. Вы не проявили никакого уважения к своим гостям в том, что по сути было общественным мероприятием. Что касается меня, то я только что отклонил приглашение капитана Пуллингса на завтра.

«В то время я был наполовину ошеломлен, сэр, — сказал Дэвидж.

— Несомненно, на следующее утро вы представили свои извинения Оуксу? — сказал Джек. Дэвидж покраснел, но ничего не ответил. — Что касается ваших личных, частных разногласий, то мне нечего сказать. Но я абсолютно настаиваю на том, чтобы вы соблюдали публичный вид, офицерский внешний вид: в артиллерийской рубке, когда есть матросы, и всегда на палубе. Я ничего не упомню в моем отчете в Адмиралтейство, но я обещаю вам следующее: если я не обнаружу, что вы обратили внимание на мои слова к тому времени, когда мы будем иметь дело с Моаху, клянусь Богом, вы посеете то, что пожали, и я заменю вас двумя старшими матросами перед мачтой. У нас есть как минимум оценка. Вот что будем делать.'

«Дорогая Софи, — писал он, — капитан, достойный своего имени, много знает о своем корабле, его возможностях, запасах, слабостях и так далее; и обычное ежедневное наблюдение показывает ему морское мастерство и боевые качества его людей: но он живет так далеко от своих офицеров и солдат, что, если он не слушает рассказчиков, он многого не знает. В последние недели меня беспокоила очевидная неприязнь в оружейной и ее плохое влияние на дисциплину; Я и прямо, и косвенно говорил им, чтобы они были вежливее, но только сегодня утром Том, ужасно сбитый с толку доносами на своих однокашников, объяснил мне причину своего недоброжелательства. Я думал, что это обычная усталость от длинной комиссии с одними и теми же лицами, одними и теми же шутками, может быть, обостренными какой-то слишком далеко зашедшей глупой насмешкой, проигрышами в карты, шахматы, споры, но все это зашло гораздо дальше, чем я мог себе позволить зайти. Я во многом виноват.

Однако сегодня утром, как раз перед тем, как я позвал их, чтобы упрекнуть за ужасный беспорядок, который они устроили, отшвартовав корабль, Том дал мне понять, что они ненавидят друг друга из-за миссис Оукс; и что не годится отдавать Оуксу приказ исполняющего обязанности лейтенанта, потому что с ней за столом их соперничество вполне может перейти границы.

«Это позор, что такая скромная, хорошо воспитанная женщина подвергается такому преследованию и вынуждена уныло одиноко возиться на койке гардемарина; Я уверен, что она не подбадривала меня, даже самым безобидным, обычным корабельным способом, никогда не говорила: «Пожалуйста, застегните мне эту пуговицу, у меня сплошные большие пальцы» или «Я надеюсь, вы не считаете, что мой вырез слишком низкий». " Нет. И на самом постыдном обеде, устроенном для нее оружейной комнатой, где половина ее гостей были немыми, как рыбы, она держалась самым мужественным образом.

Мне нравится мужество в женщинах. Между прочим, я совершенно ошибался насчет Стивена, когда боялся, что он может быть слишком любвеобилен: вчера они пошли гулять за город и вернулись вместе такими довольными и нежными, неся какие-то необыкновенные цветы и сумку с птицами и жуками Стивена. . Я имею намерение пригласить ее и ее мужа завтра пообедать, чтобы подвести черту; но я не уверен. Я был так разгневан, увидев сегодня утром, что корабль разоблачен и неправильно управлялся, что у меня мало желания развлекаться; а сам Оукс, хоть и сносный моряк, но отвратительный тормоз. Я спрошу Стивена: он в эту минуту осматривает ее в своей каюте.

Хотя Джек и Стивен в тот вечер играли очень приятную музыку, Стивен сидел, уперев ноги в борт корабля на специально доставленной доске, а Джек стоял, чтобы играть на своей скрипке, капитан проснулся рано утром в воскресную вахту с унижением своего корабельного позора, все еще сильным в его уме, и ясным воспоминанием молчаливого удивления Уэйнрайта и тактично отведенного глаза, когда они вышли на палубу. В середине вахты ветер начал стихать, как сообщил ему какой-то внутренний регистратор, и он ничуть не удивился, обнаружив, что корабль призрачно плывет под обмякшими, пропитанными росой парусами над серым морем, с едва виднеющейся рябью на сильных волнах с юга.

— Доброе утро, мистер Дэвидж, — сказал он, поднимая доску с места. — Доброе утро, мистер Оукс.

— Доброе утро, сэр, — сказал Дэвидж. — Доброе утро, сэр, — сказал Оукс.

Хотя на западе были звезды и даже их отражения, небо на востоке было достаточно светлым, чтобы он мог читать по доске: и судя по тому, что небо говорило ему по правому борту, штиль долго не продлится.

— Акул видели? спросил он. Дэвидж окликнул наблюдателя: нет акул, никаких акул, сэр. — Я просто загляну под кормовой подзор, сэр, — сказал Оукс. «Иногда у нас есть сосед по столу». Через мгновение он крикнул: «Все чисто, сэр».

— Спасибо, мистер Оукс, — сказал Джек. Он подошел к стойкам трапа, повесил рубашку и брюки на коньковый канат, глубоко вдохнул и нырнул еще глубже. Пузыри с шипением пронеслись мимо него, весь его вес изменился; и вода была достаточно прохладной, чтобы чудесно освежать. Он мощно проплыл полмили и, обернувшись, созерцал корабль, его отделку, его идеальные линии, когда он поднимался и опускался, иногда совсем исчезая в ложбине зыби. Солнце сделало все небо голубым, светло-голубым, и он чувствовал его тепло на затылке. Но даже при этом некоторая чернота оставалась; он не радовался всем своим существом. Однако непреходящая ярость полностью рассеялась, когда в двадцати ярдах от фрегата он увидел миссис Оукс, склонившуюся над поручнем квартердека далеко на корме.

«Небеса, — воскликнул он про себя. «Меня могут увидеть голым», — и он тут же нырнул, проплыв так быстро и далеко, как только мог на одном дыхании.

Ему не нужно было ни бояться, ни задерживать дыхание до такой степени близкой к взрыву: Оукс уже бежала в одном направлении, чтобы прикрыть глаза, а Киллик, с полотенцем, в другом, чтобы прикрыть его.

Киллик, видя приближение своего капитана издалека, также с особой тщательностью рассчитал время для своего первого завтрака, подобно тому, как смотритель, вынужденный жить в одной клетке с вспыльчивым всемогущим львом, мог бы рассчитать порцию конины до самого первого удара зоологического колокола.

На этот раз Стивен разделил этот первый завтрак. Он так увлекся кодированием, что не смотрел ни на десятую часть своих образцов ботаники, ни даже на всех своих птиц и их паразитов сколько-нибудь по-настоящему пристально, и мысль о них вырвала его из койки в мгновение ока, с первым светом с тем почти дрожащим, или вернее бурлящим волнением, которое он знал с самых ранних дней своего первого взгляда на пустошь Святого Дабеока, когда ему было семь лет, на следующий год - на лощину, наполненную Золотом Удовольствий, и на пиренейскую выхухоль (эта редкая больная добродушная родственница строптивой) всего через несколько недель после этого!

— Я только что чуть было не устроил миссис Оукс ужасное зрелище, — сказал Джек после паузы, во время которой они выпили по две чашки кофе. «Я плыл назад, был на расстоянии выстрела из пистолета, когда заметил ее там, у перил. Если бы она посмотрела в мою сторону, то, должно быть, увидела бы голого мужчину.

— Это действительно было бы очень шокирующе, — сказал Стивен. «Пожалуйста, передайте хлебный тост». Он вспомнил более ранний случай, когда миссис Оукс действительно увидела обнаженного мужчину через иллюминатор каюты, в котором ее допрашивали, совершенно неподвижного. Джек стоял в лодке, давая указания, как поднять трос, порезанный острым коралловым камнем, и сам собирался нырнуть; и она посмотрела на него с отстраненным интересом: «Капитана Обри сочли бы прекрасным человеком даже в Ирландии, не так ли?» спросила она. — Но ведь он был ужасно изрезан?

— Едва ли мне хочется перечислять раны, которые я зашил и перевязал, или мушкетные и пистолетные пули, которые я извлек, — сказал Стивен. «Вы должны заметить, сударыня, что все они почетно впереди; кроме тех, кто позади».

Это было задолго до их прогулки в Аннамуке: действительно, впервые он отчетливо увидел что-то необычное в ее отношении к мужчинам, почти клиническое отношение, которое несколько смутило его, так как ни ее лицо, ни ее повседневное поведение не были отмечены каким-либо оттенком неравномерности жизни. Он все еще думал о ней, когда Джек сказал: «Говоря о миссис Оукс, я давно не слышал, как она воет на альте Мартина, да и самого Мартина, если уж на то пошло».

— Кажется, как я понял, он сказал что шея вышла из строя, а может быть, и голова. Как по-вашему получается, что так мало людей играет на ней? Для партитур, которые пытаются сыграть на скрипке, не больше одной, а то и меньше, пробуются на альте. И все же у него есть или может быть самый сладкий голос.

—Я не могу сказать, уверен. Возможно, их труднее найти. Возможно, ими еще труднее овладеть: подумайте, как редко можно найти первоклассного исполнителя, способного играть на скрипке, как Крамер или Крейцер, скажем, у Моцарта. . . Проходи. Проходи и садись, Том, — сказал он, наливая ему чашку кофе.

'Спасибо, сэр. Только я забыл спросить, не хотите ли вы сегодня сооружать церковь.

— Да, — сказал Джек, и его лицо снова помрачнело. — Да, конечно: нет ничего лучше церкви для наведения порядка во всем. Но только покаянные псалмы и статьи».

Церковь во всех смыслах, с навесами над ютом; еще до прихода в церковь состоялась церемония построения, формальная инспекция всех матросов, выстроенных под командованием офицеров дивизии, и их дивизионов. Как заметил Джек, это была одна из лучших возможностей командира проверить пульс корабельной команды. Проходя вдоль рядов, он смотрел в глаза каждому матросу, старшине и прапорщику на борту; и он был бы глупым парнем, если бы выражение или отсутствие выражения на этих десятках хорошо вымытых, только что выбритых лиц не давало ему некоторое представление об общем настроении корабля.

Это работало в обе стороны: Сюрпризы также оценивали состояние ума своего капитана; и его продвижение, сопровождаемое Пуллингсом и каждым дивизионным офицером по очереди, оставило позади уныние и смятение. Несмотря на его купание, несмотря на его завтрак и несмотря на легкий устойчивый ветерок, в его сердце все еще было много гнева и обиды. Кораблем неправильно управляли, выставили в смешном виде всю эту ун-офицерскую не по-моряцки ругань, крики и шум во время повседневных маневров, которые старый «Сюрприз» проделал бы без малейшей суеты и с немногим более чем одним приказом «Отшвартоваться». Корабль» сделал бы это как военный, а не как небрежный капер. Это было осквернение; и очень сильное неудовольствие исходило от него, когда он шел. Он улыбнулся только один раз, и это было, когда он пришел в артиллерийский дивизион, где мистера Смита сопровождал Рид, впервые официально появившийся после аварии. — Рад снова видеть вас, мистер Рид, — сказал он. — У вас есть разрешение Доктора, я уверен?

-- О да, сэр, он заявил, что я вполне годен для этого, -- начал Рид, но тут его голос, который только что начал ломаться, вырвался из-под контроля, прежде чем он произнес "легкие обязанности" глубоким хрипом.

'Очень хорошо. Но даже в этом случае вы должны быть осторожны. У нас не так много моряков на борту.

Перейдем к Оуксу и старшинам, дивизии, которая всегда была самой веселой на корабле, а теперь была самой взволнованной. Чувство вины объясняло некоторую часть их бед, как и более чем обычно безупречное соблюдение чистоты и жесты в воскресной одежде, направленные на предотвращение гнева, но было и нечто большее, чего он не мог определить. Он прошел мимо них с серьезным лицом и без всяких мелких замечаний, которые так часто сопровождают дивизии. На полубаке, а затем на Джемми Птичника и его подопечных.

«Как они вытянулись, — размышлял он. «Возможно, Фанни и Шарлотта уже будут такого же роста». Хотя он ласково смотрел на них и спрашивал, как дела, они смотрели вверх с еще большей тревогой, чем обычно. В их очень отдаленном меланезийском детстве официальные собрания иногда заканчивались человеческими жертвоприношениями, что было разумным основанием для беспокойства, но вдобавок к этому они были более точно настроены на настроение людей, чем их капитан; и поэтому, поднявшись на фундаменте на необыкновенную высоту, они дрожали, когда отвечали.

В пустой больничной койке Стивен и Мартин аккуратно сидели в своих хороших одеждах, слушая, как Падин наводит последние штрихи на полировку и приводит в порядок хирургические инструменты. Нарушив молчание, Мартин тихим голосом сказал: — Я должен дать вам более подробное объяснение моего вчерашнего поведения. Я не пошел с вами и миссис Оукс, потому что с некоторых пор чувствую, как бы это выразиться? влечение, растущее влечение к ней, потакать которому было бы преступлением. Я чувствовал, что должен избегать ее общества, даже ценой фальши и неучтивости, о которых, уверяю вас, Мэтьюрин, я очень сожалею.

— Никогда в жизни, мой дорогой Мартин, — сказал Стивен, пожимая ему руку. «Конечно, лучше бежать, чем гореть; и с чисто философской, а не с моральной точки зрения, мы охватили гораздо больше».

— По той же причине я сломал свой альт, — сказал Мартин, все еще с первой идеей; затем, когда вторая пронзила его, он хлопнул ладонью по карману и воскликнул: — Совершенно верно. И в какой-то момент по возвращении, когда доктор Фальконер и я сидели среди старых и гниющих стволов деревьев, поваленных каким-то давно прошедшим ураганом, в каком-то месте, где вы еще не сталкивались, я обнаружил большое разнообразие жуков. Вот, — доставая из кармана плоскую коробку, — выбор, который прошу вас принять.

Стивен открыл коробку и наклонил ее к отраженному свету. «Вот вам слава!» воскликнул он. «Длиннороги все до одного: нет, они должны принадлежать клеридам таких цветов! Как они заставят сэра Джозефа смотреть, и как я вам благодарен. Я нахожу, что все они мертвы.

'Да. Я не выношу этого вечного безнадежного стремления к бегству, этого шаркающего шума. Поэтому я пропускаю их через винный спирт.

— Джентльмены, дорогие, он сам идет к нам,— сказал Падин нервным шепотом и, разумеется, по-ирландски, просунув голову в люк, как кролик, и тут же втянув ее.

— Возможно, мне следует сообщить вам, что капитан Обри собирается пригласить вас отобедать с Пуллингсом, Оуксами и со мной, — сказал Стивен.

— О, спасибо, — сказал Мартин с измученной улыбкой. «Теперь, когда я предупрежден, я думаю, что смогу сохранить самообладание на время обеда».

Тем не менее, когда Джек, осмотрев койку для больничных, сказал: «Мистер Мартин, можем ли мы с удовольствием надеяться на то, что сегодня за обедом вы будете в нашей компании?» Мартин ответил: «Увы, сэр, я вынужден просить прощения. Я очень нездоров и буду отсутствовать даже в церкви, но позвольте мне сказать, насколько я чувствителен к вашей доброте. В самом деле, далеко не все в порядке, человек должен быть необычайно расстроен, чтобы отклонить приглашение и от своего покровителя, и от своего командира.

Отказ от приглашения капитана на обед был крайне необычным для службы актом, который считался выражением враждебности, очень близким к мятежу, если не к государственной измене, но Джек, который не мог смотреть ни на Мартина, ни на Стивена как на истинно морского животное, отнесся к этому совершенно спокойно, предположил, что, возможно, он что-то съел в Аннамуке, порекомендовал лечь: «Лучшее лекарство для мужчины — подушка; хотя я бы не стал так говорить в нынешнем обществе», — спросил его совета по поводу более унизительных псалмов и продолжил свой осмотр.

Когда он и Пуллингс шли вперед по кабельному ярусу, им дорогу перебежала крыса, и Джек закричал: «Благослови меня!» Именно здесь мы нашли миссис Оукс, похожую на мальчика. На самом деле это было не так давно, если подумать, со временем или ходом дела; и все же теперь она кажется такой же частью корабля, как и носовая фигура. Пуллингс, который одинаково обожал и ненавидел носоую фигуру и мучился, пробормотал в знак согласия, и через некоторое время Джек продолжил: «Вы представляете, откуда у нее эти штаны? Они были слишком малы для Оукса.

-- Они принадлежали бедняге Миллеру, сэр, -- сказал Пуллингс, говоря о гардемарине, убитом во время последней схватки Джека, -- и когда его вещи были проданы на грот-мачте, Рид купил форму, надеясь, что он дорастет до нее, когда мы будем в Новом Южном Уэльсе. Но, однако, он этого не сделал; и я предполагаю, что он передал их. Я говорю только наугад, сэр. У меня нет настоящих знаний, — добавил он, не желая иметь вид осведомителя.

— Очень вероятно, — сказал Джек, вспоминая юного Миллера. «Они были большого размера».

Он больше ничего не сказал, пока они снова не оказались при дневном свете, свете настолько ярком, что заставили их сузить глаза, но это также дало понять корабельным людям, что внизу не произошло ничего, что могло бы изменить настроение их шкипера, и что у них еще настоящий татарин на руках.

Большое открытое румяное голубоглазое лицо Джека Обри никаким образом не могло быть искажено, чтобы выглядеть сварливым или подлым, но негодование за свой корабль и глубокая злость на людей, которые могли использовать его, придавали ему львиную ярость, производившую удивительно устрашающий эффект. Он не изменился во время богослужения, сурового ритуала, не облегчаемого присутствием преподобного Натаниэля Мартина, который, хотя и не приложил к проповеди больше человечности, чем уже присутствовало сегодня: после уставных молитв, прочитанных сильным, неумолимым тоном, и псалом исповедания греха, Сюрпризовцы услышали, как их капитан повысил свой и без того сильный голос на тон или два и пробежался по ужасным Уставам войны еще менее снисходительным тоном.

Он остановился с большим, чем обычно, акцентом на словах: ". . . если какой-либо офицер, морской пехотинец, солдат или другое лицо на флоте посмеет поссориться с кем-либо из своих вышестоящих офицеров, находясь при исполнении своих служебных обязанностей, или ослушается любого законного приказа любого из своих вышестоящих офицеров, каждый такой осужденный человек. . . подлежит смерти». И далее: «Если какое-либо лицо во флоте будет ссориться или драться с любым другим лицом во флоте или использовать укоризненные или провоцирующие речи или жесты, стремящиеся вызвать какую-либо ссору или беспорядки, оно должно, будучи осужденным за это, подвергнуться такому наказанию, какое правонарушение должно заслужить . . .» И на «Ни одно лицо во флоте или принадлежащее к нему не должно». . . небрежно выполнять возложенные на него обязанности или отказаться от своего положения под страхом смерти».

В присутствии миссис Оукс и маленьких девочек он пропустил статью XXIX, которая касалась содомии путем повешения содомита, но решительно высказался по статье XXXVI: «Все остальные преступления, не караемые смертной казнью. . . которые не упомянуты в этом акте или за которые настоящим не предписано наказание, должны быть наказаны в соответствии с законами и обычаями, применяемыми в таких случаях на море». заканчивая взглядом на прихожан, который напомнил им о более жестоких обычаях, используемых в море, таких как протаскивание под килем, и это заставило Эмили, которая была менее толстокожей, чем Сара и которая видела изменение лица Джемми Птичника, снова начала сереть .

После этого и после полуденного наблюдения он отпустил их обедать с тем аппетитом, который они могли вызвать с помощью грога, и начал последний из длинной, длинной серии мерных миль на наветренной стороне своего квартердека.

Сердце Дуба билось для уменьшившегося обеда в оружейной комнате: Мартин удалился в свою каюту с двумя спрятанными печеньями; капитан расхаживал в своем элегантном белом жилете, серьезный, как висильный судья. Это не предвещало особенно веселого званого обеда.

Тем не менее, Джек имел высокое представление о гостеприимстве: кроме всего прочего, когда он впервые попал на флот, он служил под началом племянника любезного адмирала Боскауэна, командира, продолжавшего традицию своего дяди и славившегося на протяжении всей службы традицией, которая подходила ему как естественная склонность к гениальности капитана Обри, так что, когда Киллик пришел сказать ему, что Доктор был одетый и напудренный, что сюртук его чести висит на спинке его стула и что его гости стоят на одном якоре, он тотчас просиял, поспешил вниз по трапу и в то, что официально было его спальным местом, теперь, для такой маленькой вечеринки, он направился в свою столовую с ее обычным сиянием серебра (радость Киллика) среди орхидей и его собственным пальто, сгорбленным во главе стола. Он надел его, великолепный, с золотыми галунами и эполетами, бросил быстрый взгляд на стол и большую каюту и вошел в экипаж, где стоял его скудный запас джина, биттера и мадеры, готовый принять гостей.

Они прибыли целым отрядом, и на половине палубы можно было услышать тихую гражданскую войну все меньше и меньше: война, однако, была проиграна еще до того, как началась, и они вошли в соответствии с установленным порядком. Миссис Оукс, Алая Женщина, как называли ее сифианцы и некоторые другие, пришла первой в измененном варианте своего свадебного платья; она бросила Обри красивейший реверанс с прямой спиной, точно рассчитанный по крену фрегата, и уступила место Тому Пуллингсу, почти столь же славному, как пост-капитан; затем появился Стивен, который, будучи простым хирургом, прапорщиком, не имел вообще никакого кружева на своем простом синем мундире, хотя у него была позволена вышитая петля на воротнике; и, наконец, Оукс, у которого не было никакого превосходства и единственным украшением которого был крайний блеск его начищенных пуговиц.

Тем не менее он был самым веселым в группе, улыбаясь и посмеиваясь про себя; он явно приготовился к встрече с грогом, и когда Джек спросил Клариссу, что он мог бы принести ей, она ответила, что будет счастлива, если ей будет позволено разделить мадеру своего мужа так по-женски, что женатые мужчины, даже Киллик и его приятель, внутренне улыбнулся. Но когда ударил звонок, они вошли в столовую Кларисса сидела справа от Джека, Пуллингс напротив нее, а Стивен рядом; Оукс был слева от Пуллингс, отделенный от нее широкой скатертью. Правда, он часто смотрел на нее с собачьей преданностью, и ее взгляд иногда заставлял его звать «Бей», когда Киллик еще не наполнил свой стакан даже наполовину.

Однако ни скупость на вино, ни зловещая атмосфера на корабле не повлияли на его настроение, и Стивену, его vis a vis, показалось, что совсем недавно между ним и Клариссой должно было что-то произойти: новое взаимопонимание, возможно, закрепленное физически.

— Доктор, — сказал он, с улыбкой наклоняясь над столом. «Вы очень ученый; но знаете ли вы, что это, чем больше вы его срежете, тем он будет длиннее?

Стивен задумался, склонив голову набок, отхлебнул вина и в выжидательном молчании спросил: — Может это сельдерей?

'Нет, сэр. Не сельдерей, — сказал Оукс с большим удовлетворением.

Другие предлагали сено, бороду, гвозди; и Киллик прошептал Стивену на ухо: «Попробуйте хрен, сэр». Но ничего не помогало, и в конце концов, когда суп стал убираться, Оуксу пришлось сказать им, что чем больше вы выкапываете канаву, тем длиннее она становится. Они признались в этом; даже Пуллингс, оправившись от чувства вины за нынешнее состояние фрегата, сказал, что это очень умно, одна из умнейших вещей, которые он когда-либо слышал; и Джек посмотрел на Оукса с новым уважением. На другой половине палубы, когда рыба приближалась к корме, было слышно, как Киллик объяснял очевидный парадокс своему помощнику Джеку Ненависной Морде.

Оукс скромно носил свой триумф пока вкушали рыбу, благородное существо, похожее на бонито, но с малиновыми пятнами; и в это время Джек объяснял Клариссе теорию пассатов, пока Пуллингс слушал с пристальным взглядом вежливого внимания, а Стивен занимался анатомией рыбы. — Доктор, — сказал Оукс, вытирая тарелку, — вы помните таверну Батерст в Сиднее? Ну, там был солдат, который приходил с парой друзей, и мы играли в полпеннивый вист; и после каждых двух или трех робберов он просил трубку табака. И вот однажды нет трубки. — Ты не собираешься курить? мы спросили его. "Нет," говорит он. «Прошлой ночью я закурил свою трубку от сложенной вдоль листа баллады, и с тех пор в моей голове поется. Я уверен, что это все еще баллада».

Стивен заметил на лице Клариссы тревожное выражение, но ее муж, очарованный получением внимания к своему произведению, пропустил ее взгляд и погрузился в рассказ о человеке с волосами, спадающими на плечи, и который, на вопрос лысого товарища, почему он позволил им отрасти так сильно, ответил, что это для того, чтобы посмотреть, не прорастут ли его волосы, чтобы он мог посеять их на лысых макушках.

— Очень хорошо, очень хорошо, мистер Оукс, — воскликнул Джек, стуча ладонью по столу. — Бокал вина с вами, сэр.

Во время жареной свинины он пил за каждого из своих гостей, особенно за Клариссу, чья внешность, по его мнению, значительно улучшилась от пребывания на солнце и на ветру. «Итак, возвращаясь к моим пассатам, сударыня, — продолжал он, — я надеюсь, что вскоре мы встретим те, что дуют с северо-востока; и тогда вы увидите, на что способен корабль, потому что нам придется идти по ветру, галс за галсом, а он умеет плавать, и нет ничего лучше, чем плыть близко к ветру в сильный устойчивый шторм».

— О, мне бы это понравилось, — сказала Кларисса. «Нет ничего более возвышенного, чем держаться обеими руками, когда корабль накренится и брызги хлынут обратно прямо вдоль борта. Она говорила с неподдельным энтузиазмом, и он окинул ее более одобрительным взглядом, чем обычно, и быстро опустил глаза, чтобы не было видно его восхищения. — Доктор, — крикнул он из-за стола, — бутылка стоит у вас.

Оукс некоторое время молчал. Он молчал, пока по кругу проносилась сливовый пудинг; он молчал, пока его ели; но, проглотив последнюю ложку, он поднял свой стакан и, счастливо улыбаясь компании, сказал:

«Пока мы можем, давайте наслаждаться этим дыханием»

Ибо ничто не убивает человека так скоро, как смерть».

С другой стороны, в последнюю вахту на баке было мало веселья, хотя вечер был тихий, красивый и во всех отношениях подходил для танцев, столь обычных в это время дня в воскресенье: только маленькие девочки играли в северную версию игры в классики, которым они научились у оркнейцев, играли тихо, а моряки молча смотрели на них.

На квартердеке было меньше всего, и когда Стивен поднялся незадолго до захода солнца, он нашел Давиджа, вахтенного офицера, стоявшего у поручня, изможденного, пожилого, несчастного, и Клариссу, сидевшую на своем обычном месте у кормовой палубы совсем одна.

— Я так рада, что ты появился, — сказала она. «Я становилась меланхоличной, как вислоухая кошка, неблагодарная после такого великолепного обеда; и очень странно, потому что я никогда не возражала против одиночества, когда была девочкой, и ни о чем так не мечтала, как об одиночестве в Новом Южном Уэльсе. Возможно, я чувствую это здесь, потому что мне так не нравится, когда меня не любят. . . Рид, Сара и Эмили были такими друзьями, и я не могу представить, как я их обидела.

«Молодежь общеизвестно непостоянна».

'Да. Я так полагаю. Но это разочаровывает. Смотри, солнце вот-вот коснется моря. Когда исчезла последняя оранжевая кайма и только лучи пробились сквозь лимонную дымку, она сказала: «Я полагаю, что жизнь морского капитана должна быть очень одинокой. Конечно, для капитана Обри с вами на борту дело обстоит по-другому, но для большинства из них, запертых взаперти, не с кем поговорить… Многие берут в море своих жен или любовниц?

— Жены — редкость, почти неслыханно в дальних плаваниях, я полагаю. А любовниц вообще не одобряют все, от лордов Адмиралтейства до простых моряков. Они лишают офицера характера и его авторитета».

— Правда? Но ни моряки, ни морские офицеры не славятся целомудрием».

— Не на суше. Однако в море действуют другие правила. Они не являются ни особенно логичными, ни последовательными, но их широко понимают и соблюдают».

'Действительно? Действительно?' — спросила она, наклонившись вперед с напряженным интересом; потом вздохнула и покачала головой, говоря: «Но ведь, как вы знаете, я так мало знаю о мужчинах, о мужчинах в обычном смысле, в обычной повседневной жизни: о мужчинах днем, а не ночью». .'

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/77599/450129

Переводчики: nemox, mrs_owl