Готовый перевод Harold Innis - The Bias of Communication / Гарольд Иннис - Коммуникативные искажения: Introduction to the Second Edition by Alexander John Watson

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
от Александра Джона Уотсона

"И тогда мы наебались в эндшпиле"
Конгрессмен Чарльз Уилсон, в комментарии об афганской политике Штатов после выхода русских из Афганистана

После того, как я закончил свои диссертационные тезисы об Иннисе, то переехал в Африку, начав длинную карьеру в области развития. Откровенно говоря, после семи лет работы, касающейся жизни и мысли Инниса, я с радостью в этом остановился.

Но Иннис не пошёл навстречу. Он продолжил появляться в мыслях в наистраннейших местах, таких, которых он никогда не касался, и не писал про которые. Тем, что расшевелило мои воспоминания об Иннисе, неожиданно оказалось не то, что я читал, а то, что обычные люди об этих сферах говорили. Эти люди были предрасположены искать посторонних, которые бы прибыли им помочь - в конце концов, относительно их положения, мы были богаче, искушёнее, и обладали горизонтами гораздо шире, чем они. Одно, однако, озадачивало многих из них: как у таких очевидно умных и успешных людей столь слабое чутьё о негативных последствиях их действий, которые возвратятся и будут тревожить их? Для многих таких безнадёжно бедных людей выглядело так, словно мы в рамках западного мейнстрима были неспособны понять, что часто сами являемся творцами собственных несчастий. Они диагностировали странную форму социального маразма. Этот диагноз во многих отношениях совпадал с заключениями Инниса, что запад, и в особенности, Соединённые Штаты теряли своё равновесие, и становились всё более невидящими в своём возрастающем настояще-моментном мышлении. Итогом образовалась тенденция прибегать к силе в разрешении своих проблем.

Мне не следовало удивляться этим наблюдениям, поскольку те части развивающегося мира, по которым я путешествовал, возможно, были и бедны в материальном плане, но они были богаты устной традицией в своих местных, не имперских наречиях. Это было то увядание устной традиции в наших развитых экономиках, которую мои бедные друзья подмечали. Вкратце, перечитывание работ Инниса, после того, как я уже обладал упомянутым опытом, привело меня к убеждению, что его понимание ситуации, с которой мы столкнулись в нашем современном мире остаётся более интересным и проницательным, чем почти всё, что было написано в последние дни.

Путь к работам о коммуникациях

В течение его жизни репутация Инниса не была основана на его последних 10 годах исследований коммуникационных тем. (Фактически, без посредничества интеллектуальной звёздности Маршала Маклюэна, сомневаюсь, что какие-либо из его коммуникационных сочинений всё ещё были бы в печати). Нет, то, в чём от оставил след - было экономической историей. Чтобы понять, почему так произошло, нам следует вернуться назад к тому контексту, что сделало Инниса таким, каким он был. Любой учёт главных факторов, сформировавших Гарольда Инниса, будет определяться тремя основными влияниями: его семейная среда на ферме, его образование, и его служба в первой мировой войне.

Иннис родился в Оттервилле, на юго-западе Онтарио. Он рос в баптистской семье, и в свете его более позднего агностицизма неплохо будет вспомнить, что в детстве он был довольно набожным. Это было сообщество с развитой вертикальной мобильностью, высоко ценившее образованность. Иннис рос в экономике, которая была "посреди водораздела", в том смысле, что она находилась между стремительно открывающимся (TR) западом и колониальными (Торонто) и имперскими (Лондон и Нью-Йорк) метрополиями. Таким образом, семейная ферма Инниса подвергалась крутым экономическим переменам. Семья вынуждена была неизменно уделять внимание изменениям в посевах и произведённом фермой поголовье, чтобы работать на опережение при этих многопревосходящих экономических силах. (С открытием запада, например, культивирование пшеницы перестало быть целесообразным, а его место заняло смешанное земледелие). Сложно вообразить более удачное место для детской люльки, из которой возможно было наблюдать то, о чём он далее напишет, как, к примеру, о "вихреобразном" взрыве и цикле банкротства периферийных областей в имперской экономике (TR).

По той причине, что сообщество по религиозным убеждениям было очень разнородным, и потому, что вертикальная мобильность была целью всех семейных ферм, школы были секулярными и, неожиданно, высококачественными. Типичная однокомнатная деревенская начальная школа была идеальной средой для смышлённых детей, таких как Иннис, при том, что он внимал урокам, предназначавшимся ученикам более старших классов. Общим устремлением фермерских семей, таких как Иннисы, было отправить хотя бы одного мальчика по пути образования, которое привело бы его к становлению в типичной роли деревенского профессионала - учителя, проповедника, юриста или врача. А институции и инфраструктура, позволяющие тому произойти оказались неожиданно хорошоразвитыми в юго-западном Онтарио. Правда, что там не было электроснабжения и телефонной сети, дороги были ужасными, а моторные средства передвижения были редким зрелищем, но современная железнодорожная сеть была довольно обширной. На 12 миль Оттервилля приходилось 20 железнодорожных станций! Фактически, все из них с тех пор исчезли, будучи отражением такого же процесса ухода местных железнодорожных линий.

Не то, чтобы хорошее образование далось легко одарённому ребёнку из сельской местности в Онтарио на рубеже прошлого века, но оно было возможно. В случае Инниса, как я подсчитал, ему пришлось суммарно проделать тысячу железнодорожных поездок и пройти дополнительно четыре тысячи миль от и до станции, дабы закончить старшую школу, добираясь ежедневно к Woodstock Collegiate Institute. Поздняя привязанность Инниса к тому, что он назвал "черновым" исследованием - сокращение (иносказание) для выхода во внешний мир и бесед с обычными людьми, оно сформировалось посредством обсуждений, в которых он принимал участие с субъектами, которых он находил в "дымящей машине" до и из школы. Позднее, когда Иннис поехал в Торонто поступать в университет, у него было так туго с деньгами, что он буквально морил себя голодом, чтобы минимизировать издержки для своей семьи, в результате чего он возвратился домой на рождество подавленным, похудевшим и готовым к тому, чтоб забросить задуманное. Подбодряющая речь от дяди, который успешно преодолел такой же путь и стал врачом, вместе с увеличением его скудного бюджета помогли ему преодолеть этот кризис.

Когда он уже был на пороге того, чтобы преуспеть в обретении университетского образования, пришла первая мировая война, которая обесценила всё это предприятие. Потому как новые правила объявились для поощрения поступления на военную службу, предлагающие ускоренное получение диплома для тех, кто не вполне завершил обучение. Иннис отказался от этого побуждения и закончил обучение Бакалавром Искусств перед поступлением на службу, но этот опыт оставил ему на всю жизнь ощущение, что его высшее образование носит в чём-то компромиссный характер и неадекватно.

Ветеранский национализм и экономическая история

Война была третьим из главных факторов, сформировавших личность Инниса. Поскольку он был в активной фазе службы в армии относительно недолгий период - с момента поступления в мае 1916 до момента ранения (7 июля 1917 г.), драматическое влияние войны на него требует определённого пояснения.

Все войны непохожи на первую мировую, что была особенно необычной. Господствующая военная идеология того времени подчёркивала наступление, тогда как военная технология того периода (пулемёты, тяжёлая артиллерия и траншеи) совершенно благоволила подходу защитному. Для фронтовых бойцов это была война, в которой короткие периоды генеральских приказов о самоубийственных наступлениях перемежались длинными промежутками, в которых они зарывались в окопы с очень малой возможностью что-либо предпринять для избежания гибели от артиллерии или снайперского выстрела. Итогом был широкомасштабный травмирующий страх у ветеранов. Помните, это был век, в котором пост-травматическое стрессовое расстройство ещё не было как следует понято, и симуляция была более вероятным диагнозом для постановки. Для бойцов из имперской периферии война была откровением. Было бы трудно вообразить юношей, отправлявшихся на войну с более идеалистическими и христианскими намерениями. Ужасы окопов способствовали стремительному вытравливанию религиозного чувства, не в последнюю очередь потому, что один и тот же Бог был по обоим сторонам, и похоже было, что его предписанием является масштабный убой невинных. Но насколько бы война ни вытравила религиозное чувство, она привела к расцвету национализма. Национальная гордость особенно воспламенилась в ответ на заносчивость британских офицеров, назначенных тренировать и командовать колониальными бойцами.

В истории каждого из народов, по-видимому, есть несколько одиночных военных событий, которые являются катализатором чувства принадлежности. Для Британии это Азенкур и Трафальгар. Для Штатов - Йорктаун и Геттисберг. Для Канады это битва на хребте Вими. Иннис был на битве (9-12 апрелья 1917 г.) и был ранен на хребте тремя месяцами позже. Более того, его роль артиллерийского наводчика подчёркивала значимость коммуникации в сфере технологического разрушения. Я убеждён, что этот ранний опыт объясняет пожизненное неоднозначное отношение Инниса к воздействию коммуникационных технологий, что противопоставляется более утопическому отношению Маклюэна.

Иннис вернулся с войны с обострённым националистическим чувством. Национализм умерялся осознанием того, что именно шовинистический патриотизм сыграл главную при отправлении юношей на смерть в бессмысленной войне. Это был период, во время которого Канада перестраивалась от колонии к нации. После войны умонастроения, разделяемые канадскими ветеранами были в том, что для того, чтобы сохранить верность павшим на войне, тем, кто выжил должно работать чрезвычайно самоотверженно в построении страны. Это была судьба многих ветеранов - ощущать себя побуждаемыми таким мотивом, что нужно восполнить таланты и интеллект тех товарищей, которые больше никогда не возвратятся из Франции.

Война также повлияла на Инниса в том, что обеспечила институции, такие как Khaki College, и материальные условия для получения им высшего образования в университете McMaster, а затем в Чикаго. Иннис не оправдал надежду его семьи о том, что он станет учителем, и вместо этого вознамерился стать юристом. Однако, он угодил в затруднения, потому как его академическая подготовка обеспечивала неподходящую почву для юриспруденции. Это, конечно, иронично, что карьера Инниса в экономике рассматривалась им как отклонение от направления в изучении права. Поэтому
правовая тема вдруг снова всплывает в качестве основного вопроса в его коммуникационной стадии.

Написание истории Канады изнутри

Когда Иннис вернулся в Канаду преподавать в университете Торонто в 1920 г., он обнаружил, что ситуация не без сходства с той, что он наблюдал в армии. Старшие университетские чины были полностью захвачены родившимися и выучившимися в Британии академиками, и они всецело покровительствовали у националистических проектов своих младших канадских коллег. С точки зрения этих интеллектуалов, история Канады изображалась в качестве уменьшенной версии британской политической истории, в смысле продолжительной борьбы за ответственное правительство. С этой перспективы развитие отдельного государства в северной Америке было героическим усилием, что шло вразрез естественным географическим силам. Именно поэтому постройка трансконтинентальной железной дороги сыграла такую важную роль в их политической риторике. Это было технологической заплаткой, что позволила преодолеть географию.

Иннис написал свою докторскую диссертацию в области истории железной дороги, но остался неудовлетворён этим подходом к объяснению канадского развития. Он заметил, что по ту сторону построения железной дороги имели место географические структуры, скорее поддерживающие канадское государство, чем подрывающие его. Это были большие речные бассейны, через которые для исследователей открывался доступ к стране. Они предприняли эти исследования не из праздного любопытства, а потому, что перевозили товар, который имел высокую стоимость на европейских рынках: меха, в частности, бобровые шкуры.

Далее, в 20-х и 30-х Иннис привёл первое поколение канадских исследователей к объяснению логики Канады с точки зрения имперской периферии. Они заменили риторику, опирающуюся на политическую историю (борьба за ответственное правительство) на более продуманную, что опиралась на историю экономическую. Эта риторика разглядела Канаду в качестве такой, что развилась посредством успеха товаров или основных продуктов, на которые был спрос в имперском центре. Для Инниса период 20-х и 30-х был долгой битвой за замену колониальной социальной науки более глубокой местной, и за вытеснение британских академиков канадскими, которые сделали вклад в эту новую перспективу.

Ко времени разворачивания второй мировой Иннис и его коллеги в экономической истории значительно преуспели. Было бы сложно преувеличить влияние Инниса в мире канадского университета и исследовательского сообщества того времени. На основе своей работы в экономической истории он стал, возможно, наиболее влиятельным академиком в Канаде до и после. Он возглавлял кафедру политической экономии, из которой учредил новые кафедры географии, социологии и общественной работы. Он стоял за основанием профессиональных журналов и ассоциаций. Посредством контроля главных исследовательских фондов из Соединённых Штатов (от фондов Карнеги, Рокфеллера и Гуггунхейма) он сыграл выдающуюся роль в направлении карьерных маршрутов большого количества молодых канадских научных сотрудников. Фактически каждое назначение, сделанное в университетах по всей стране в сфере экономической или политической науки было сделано Иннисом или при его влиянии. Не могу помыслить ни одного канадца, обладающего большим влиянием прежде или после в канадской академической среде. Влияние произрастало преимущественно из репутации его цепкой учёности и его "чернового" изыскания, которое притаскивало его во все уголки страны. Эта репутация в сфере экономической истории привела его к назначению деканом School of Graduate Studies Торонтского Университета в 1947 и избранию президентом Американской Экономической Ассоциации в декабре 1951.

Большой рывок

Основной вопрос, вызывающий недоумение в рассмотрении жизни Инниса - почему на пике своей исследовательской карьеры он переключился от предмета вполне знакомого для себя на изучение древних империй и медиа-коммуникаций. Эта была сфера, в которой ему пришлось опираться на вторичные источники, поскольку классических языков он не знал. Также в этой сфере была невозможна его любимая техника "чернового" изыскания, поскольку путешествие во времени невозможно. Эта перемена, конечно, была в том направлении, при котором его коллеги по экономической истории оставались в прошлом, и он не наработал альтернативную академическую сеть среди классицистов. Хотя эти исследователи значительно повлияли на Инниса в 40-х, они понятия не имели, что делают это. Насколько я могу определить, после всестороннего обзора архивных материалов и нескольких интервью с жившими классицистами, Иннис не имел влияния среди них. Если они и обращали внимание на его коммуникационные изыскания вообще, их реакция была такой же, как и экономических историков: замешательство, недостаток любопытства, и общая оценка такого рода, что Иннис отправился гоняться за призраками в своём исследовании. Этот принципиальный сдвиг в изысканиях Инниса был обусловлен множеством причин. Говоря это, я подразумеваю, что было несколько факторов, подтолкнувших его в этом направлении. Если брать их по отдельности, любой из них мог бы объяснить сдвиг. Рассматривая их вместе, я пришёл к убеждению, что сдвиг был неизбежным.

Первый фактор в значительной степени эмоционально-обусловленный. Принципиальный соперник Инниса, вопреки которому он отстаивал свой исследовательский подход, был интеллектуально левым. Позиция таковых интеллектуалов была в том, что объективность в социальных науках невозможна, поскольку свысока "башни из слоновой кости" активная исследовательская работа в сущности своей политизирована. А если так, этой работе следует быть согласованной с политикой и поддерживать социально-угнетённых, предоставляя интеллектуальные "строительные леса", что поддержат политику левого крыла.

По мнению Инниса этот подход представлял собой очередную форму культурного империализма. В этом смысле сие означало перенесение всего лагеря фабианского социализма в тот контекст, где это будет нецелесообразно. Иннис пытался предпринять исследовательский прорыв на периферии, который бы расценивался как вклад не просто в колониальную историю, а во всеобщее знание. Он был убеждён, что его усилия будут только отброшены назад удушающим влиянием полноразвитой парадигмы (фабианства), продавленной на периферии.

Я называю этот аспект эмоциональным по трём причинам. Во-первых, Иннис столкнулся с сопротивлением признания своей работы, ровно как и оным на каждой ступеньке своего продвижения по карьерной лестнице. Иннис был отмечен, как угрожающий уйти в отставку, чтобы добиться своего. Это наблюдение, как правило, приводиться для демонстрации того, каким колючим индивидом был Иннис. Однако, внимательный пересмотр этих отставочных эпизодов, по моему убеждению, благоприятствует больше Иннису, чем его недоброжелателям. Оглядываясь назад, представляется немыслимым, что канадский выдающийся учёный того периода был вынужден угрожать отставкой ради того, чтобы побудить принятие решений, которые и так должны были быть приняты естественным ходом при признании его академических достоинств.

Во-вторых, это носило эмоциональный характер потому, что Иннис проявлял романтическое участие к многообещающей молодой исследовательнице, Ирен Бисс, и потерпел крах в битве за её творческий дух. Она отказалась от планов Инниса по её карьере и предпочла тому завести семью с одним из левых интеллектуалов, Грэмом Спраем (Graham Spry) и покинула исследовательские устремления несколько после.

Третий аспект, что делает переход Инниса таким эмоционально-окрашенным - пришествие второй мировой войны. Вспомним, что Иннис был преисполнен ветеранского национализма в результате того, что испытал на себе первую мировую. Его соглашение со смертью на войне связало его с двумя обстоятельствами. Одно было в сверхчеловеческих исследовательских усилиях, направленных на компенсацию потерь ясных умов его поколения, которые были во время войны потеряны. Второе - удерживать университет в работоспособном состоянии, обеспечивающем высокий исследовательский уровень во время новой войны, с тем, чтобы по возвращении ветеранов преимущества университетского образования в полной мере были для них доступны, в противовес предложениям по урезанию программы и особым договорённостям, которые облегчили окончание курса Иннису в 1918-1919 годах. Разгар войны и его ветеранская ответственность заставили его усугубить усилия по построению университета и привнести вклад во всеобщее познание в формате его коммуникационных работ.

Помимо этих эмоциональных факторов логика его исследования также побуждала его продвигаться в работе о коммуникациях. Его работа в экономической истории привела его к заключению, что лучший способ объяснить развитие периферийной экономики - посмотреть характеристики основных продуктов, которые требует экономика метрополии от периферийной области, и культурное взаимодействие туземного населения c перемещёнными европейцами, которые вовлечены в торговлю этими основными товарами. Иннис с коллегами выработали новые представления о развитии Канады посредством составления последовательности товаров: треска, мех, белая сосна, разработка недр, гидроэлектроэнергия, масло, зерно и так далее.

Этот осмотр товаров в конечном счёте перешёл к тырсе и бумаге в конце 1930-х. Это был продукт, непохожий на остальные. Влияние других экспортных товаров воздействовало больше на периферию, чем на метрополию. В результате, например, добычи меха определились географические границы Канады и относительно благоприятное взаимодействие между европейцами и коренными народами по сравнению с американским западом. Влияние меха на Европу было более второстепенным - бобровые шкурки были единственным средством изготовления широких щегольских войлочных шляп в кавалерийском стиле.

Тырса с бумагой, с другой стороны, произвела сравнительно незначительное влияние на экономику периферии. Канадская экономика была более диверсифицированной, когда началась эксплуатация тырсы и бумаги. Короче говоря, это была одна статья экспорта средь многих. Но в имперском центре тырса и бумага имели гораздо более веское влияние, потому что их предложение вызвалось удовлетворить потребности, обусловленные наступлением массового тиража ежедневных газет в таких местах, как Лондон и Нью-Йорк. Иннис попросту последовал логике этого неравномерного эффекта. Он переключился от исследования товарных характеристик и их роли в развитии периферийной экономики на характеристики медиа и их роли в установлении имперских мировосприятий в качестве основы преемственности империй.

Был и второй элемент в его исследовательском пути, который также перетянул его к изучению коммуникаций. Это был вызов со стороны левых, что социальные изыскания не могут быть объективными, следовательно, они должны быть политическими. Чтобы защитить свою веру в аполитичное исследование, Иннису пришлось продвинуться в разрешении этой острой проблемы объективности. Работы о коммуникациях были его попыткой сделать это, как мы увидим далее.

Иннис и Маклюэн

Две группы исследователей, что были наиболее близки к Иннису не разделяли его энтузиазм изучения коммуникаций. Экономические историки были убеждены, что это неудачное отступление; Классицисты не чувствовали никакой близости к работе Инниса. На них не повлияли коммуникационные работы, и они были довольно явно озадачены интересом Инниса к своей сфере. Единственным из интеллектуалов, который в самом деле нашёл что-то в поздних исследованиях Инниса, был Маршал Маклюэн.

Иннис был, по-видимому, польщён и озадачен, получив длинное письмо от Маклюэна в 1951 г; Польщён потому, что Маклюэн предположил, что коммуникационные работы Инниса обеспечили фундамент для "организации целой исследовательской школы"; И озадачен потому, что Иннис был относительно дилетантом в сфере культуры, а Маклюэн стал разглагольствовать о Рембо, Малларме, Эйнштейне, Фрэнсисе Бэконе и упадке литературы.

И всё-таки именно Маклюэн по большей части ответственный за передачу нам коммуникационных работ Инниса. Это потому, что между моментом смерти Инниса в 1952 и возвышением к интеллектуальной славе Маклюэна в 1960-х практически не было интереса к тому, что Иннис вывел в "Империи и коммуникациях", "Коммуникативных искажениях" и "Изменении концепций времени".

Маклюэн всегда с честностью упоминал интеллектуальное влияние Инниса. Так что это было вполне закономерно, что когда Маклюэн стал знаменитым, новые издания "Империи" и "Искажений" сопровождались пояснительными предисловиями его пера. Хотя Маклюэн и подхватил ключевые элементы правоты Инниса и, конечно, заслуживает благодарности за поддержку интереса к коммуникационным работам Инниса в 1950-х и начале 1960-х, по моему убеждению, его трактовка принципиально упрощает и деполитизирует работу Инниса. Именно поэтому Маклюэн проецирует более оптимистичный взгляд на мир. Он втянулся в то, что Джеймс Гэри упоминал как "риторику об электрическом величии". Иннис, с другой стороны, с растущим пессимизмом писал о негативном воздействии "огромных коммуникационных монополий". Маклюэн наслаждался положением звезды поп-культуры, тогда как Иннис отказывался проводить радиопередачи или даже давать интервью при записи на плёнку. Также поэтому в последней работе Инниса содержится нетипичная резко-уничижительная критика современной ситуации вообще и политики США в частности.

Причину, по которой Маклюэн неверно трактовал слова Инниса можно проследить вглубь к нежеланию Инниса обсуждать методологию, лежащую в основе его изысканий. (Я вернусь к вопросу о методологии в заключительной части). В своей коммуникационной работе Иннис смешивал теорию и исторический анализ в диковинной мере.

Как я утверждал в своей книге "Marginal Man", внимательное чтение "Empire and Communications" и "The Bias of Communication" обнаружит то, что на уровне теории Ииинис постулировал, что характеристики медиа влияют на тип империи, которая ими пользуется, как отображено в таблице 1. Если бы Иннис остановился на этой теории о технологии, его подход был бы чрезвычайно детерминистским и слабо соотносился бы с политикой. Я считаю, что Маклюэн понял Инниса в этой одномерной манере, и, конечно, далее упростил Инниса до сосредоточения на чувственном, "глаз или ухо", уровне всеобщей теоретической дихотомии.

Вопреки маклюэновской трактовке, я доказывал, что Иннис пытался сделать нечто гораздо более интеллектуально-непростое. Не менее, чем новый великий синтез, что объединил бы теорию государства, культурную теорию и теорию технологий, как изложено в таблице 2. Иннис так и не завершил свой драгоценный синтез, который отображает его вклад во всеобщее познание. Ему попросту не хватило времени. Тем не менее, несмотря на эту незавершённость, поздняя работа Инниса чрезвычайно многообещающая, и опередившая своё время.

Например, Иннис, похоже, использовал сам факт существования империй, чтобы указать на проблему объективности в социальных науках.

Таблица 1: Характеристики империи

С долговечными медиа . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . С недолговечными медиа
(камень, глина, пергамент) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . (папирус, бумага, электричество)
_________________________________________________________________________________________________
Тяжёлые медиа . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Лёгкие медиа
Продолжительность . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Экспансия
Устная традиция . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Письменная традиция
Непрерывность . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Дискретность
Поэзия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Новости
Религиозное правительство . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Секулярное/военное правительство
Язык . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Вооружённая сила
Спиритуализм . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Материализм
Коллективный человек . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Индивидуализм
Ухо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Глаз
Суша . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Море
Децентрализация . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Централизация
Иерархия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Демократия

Таблица 2: Взгляд Инниса на империю

Государство (направляющее объединение) . . . . . . . . . . Монополия на знание . . . . . . . . . . Монополия на силу
_____________________________________________________________________________________________________________

Культура ("здравый смысл"
повседневного мышления в обществе) . . . . . . . . . . Спиритуализм . . . . . . . . . . Материализм

Инфраструктура . . . . . . . . . . Относительно "долговременное" медиа . . . . . . . . . . Относительно "скоропортящаеся" медиа
(коммуникационная технология)

Позаимствовав концепцию "баланса" у классицистов, Иннис утверждал, что сам факт империи в конкретный исторический период означает равновесие между монополиями силы и интеллекта, которое имелось в обществе. Если это было так, можно воспользоваться этим фактом для разрешения проблем объективности, которые произрастают от различности в сохранности артефактов во времени (т. е., компенсировать большие потери "лёгких" информационных носителей).

Воспользовавшись этим синтезом, Иннис пришёл к пониманию, что потенциал современных электронным масс-медиа отвлекать (развлекать), рекламировать (продавать услуги и товары) и оправдывать ("раскручивать" политику) приводил к дисбалансу посреди запада-штатов. Многие из феноменов нами обнаружаемых много лет спустя были предвидены Иннисом. Примерами могут послужить акцент на разоблачении вместо благоразумия, представление политики как развлечения, и задействование войны (силы) для разрешения сравнительно пустяковых проблем, которые прежде возлагались на дипломатию (интеллект).

Его воззрение было тревожно-мрачным в своём предсказании краха запада. Для Инниса наша культура становилась настолько пропитанной потоковыми медиа, что более не оставалось глубинки, в которой беглые интеллектуалы могли бы найти убежище, чтобы развить новую парадигму, которая позволила бы нам взяться за разрешение новых проблем, с которыми мы столкнулись. Иными словами, для Инниса упадок запада выглядел неизбежным даже в начале холодной войны. Перспектива упадка выглядит сегодня гораздо очевиднее, и его работа в итоге представляется тем более релевантной.

Вопрос стиля

При том, что коммуникационные работы настолько проницательны, несомненно, что читать их нелегко. Это обычно приписывается к недостаткам писательского стиля Инниса. Но я не думаю, что дело в этом. Обе из его опубликованных работ (например, последний раздел о торговле пушниной), а также массив личной корреспонденции показывает, что Иннис мог писать изящно и доходчиво, если бы хотел.

Я доказывал и в других местах, что иннисовский витиеватый стиль коммуникационных работ, напротив, отражает особенности его метода исследования того периода и их влияние на конечный текст. Поскольку его переход от экономической истории к коммуникационным изысканиям непременно подразумевал сопутствующий переход от первичных ко вторичным источникам материала, Иннису было совсем не по душе подвергаться нападкам со стороны учёных-специалистов, для которых поиск в первичных не составлял проблемы. Частично в качестве защитного механизма от таких нападок Иннис разработал методологию исследования и сопоставления, что позволила ему тщательно придерживаться достоверных, хотя и вторичных, источников.

Иннис прочитал значительное количество книг, произвёл обширную массу заметок и разработал отдельные широкие картотеки для цитат, идей и читательских заметок. Это читательские заметки могут служить "телеграфическими" сокращениями действительного содержания прочитанного материала. Например, если Иннис обнаружил глубокомысленное предложение из сорока слов, то мог бы воспроизвести сокращённое изложение в двадцать слов в своих заметках (из которых, пожалуй, пятнадцать или двадцать слов были бы непосредственно перенесены из текста оригинала). Используя примитивные техники снятия фотокопий, что пришли в употребление в конце 1940-х, Иннис скопирует свои точные заметки из разнообразных источников, урежет их до кратких выписок и буквально соединит и сопоставит тексты разных источников, добавив текстовые связки, которые сплетут их воедино. Другими словами, большая часть текста, которую сформировал Иннис в этот период, произрастала из этого "телеграфически" сокращённого материала из источников, либо без цитирования, либо с оным, но неконкретным (passim, ff, see, и т. д.). В лучшем случае, это предоставляло Иннису ощущение безопасности, что происходило от пребывания в близости от формулировок из источников. Однако, это преимущество не устраняло тот факт, что такое текстовое сокращение и соединительная методология часто искажала оригинальное значение из его источников и по причине недостачи конкретного цитирования близко приближалась к исследовательскому пороку академического плагиаторства.

Годами некоторые исследователи надеялись найти что-то подобно Розеттскому камню, что пролило бы свет на то, что Иннис пытался выразить в коммуникационных работах. Когда приходит понимание методологии составления, применяемой Иннисом, происходит осознание, что этого не будет. Также приходит понимание того, почему отсутствуют молодые исследователи из тех, которых натаскивали на методологию его коммуникационных изысканий, почему в результате ни один из них не подобрал эстафету умозаключений с того места, где он остановился.

"Коммуникативные искажения" и другие работы Инниса о коммуникациях

До своих коммуникационных изысканий у Инниса был впечатляющий и последовательный перечень академических исследований и публикаций. В целом он сосредотачивался на сроках порядка десятилетий и поиске в глубину. В этот период он выпустил множество академических статей, что касались близкого вопроса. Они преимущественно появлялись в научных (рецензируемых) журналах. В конце десятилетия он выпустит "большую книгу", которая объединит все его изыскания и сочинения воедино в рамках всестороннего обзора предмета. "The History of the Canadian Pacific Railway" (в 365 страниц) была опубликована в начале 1920-х и объединила тезисы его кандидатских изысканий. "The Fur Trade in Canada" (463 страниц) вышла в свет в 1930 г. и завершила его обширное исследование 1920-х годов об этих товарах. 1930-е посвящались промыслу трески; "The Codfisheries" (в 522 страниц) была опубликована в 1940 г.

Он намеревался предаться коммуникационным изысканиям и сочинить подобную "большую книгу" по этой теме к концу десятилетия. О крахе этого обречённого проекта можно найти справки в архивных материалах Инниса в форме незавершённой, но пространной рукописи под названием "A History of Communications". Вместо завершения "великой книги" о коммуникациях, Иннис решил разобрать из рукописи материалы, которые предоставит на престижные "Beit Lectures", приглашённый в Оксфордский Университет в 1948 г. В сущности, это были те лекции, что и были опубликованы в 1950 под заглавием "Empire and Communications". Это - ближайшая коммуникационная работа к подходу "большой книги", что характеризовало "торговый" период.

Раскрытие Иннисом значимости устной традиции в его ранних коммуникационных изысканиях обратной связью повлияло на его методологию. Как выражается один из его ранних источников: "Общая идея устной традиции ... в том, что нечто, однажды хорошо сказанное не должно изменяться, а повторяться самими словами оригинального автора". Этот принцип обусловил два непосредственных следствия по части того, чему работы Инниса уделяли внимание. Первое было в том, как я изложил ранее, что происходила обработка текстов источников с сохранением многих слов автора оригинала. Второе проявилось в 1940-х, его исследование, как правило, представлялось в форме устной, выступлений на событиях, коих удостаивались его экономико-исторические публикации в большей мере, чем в рамках академических публикаций. Эта стратегия обладала дополнительным преимуществом в том, что отсекала его от критики, ожидаемой им со стороны более специализированных исследователей. Он знал, что не успевает, потому после того, как высказал достаточное количество таких речей, опубликовал их в книжной форме.

"Коммуникативные искажения" (1951) - первая книга такого рода. Это антология речей, высказанных в период с 1945 по 1950 года. Таким образом, по моему мнению, это первая книга, которую должно прочитать при наличии интереса к коммуникационным изысканиям Инниса. Она содержит в таких эссе, как "Сова минервы", "Коммуникативные искажения" и "Призыв времени" выдержанное и лаконичное резюме о мировоззрении Инниса.

Последней коммуникационной работой Инниса была "Changing Concepts of Time", которая отправилась в печать в то время, как он уже был на смертном одре в 1952 г. В течение последних лет Иннис обретал всё большую уверенность, что в Соединённых Штатах сходит на нет баланс, который мрачно предвещает последствия для всех нас. Со своими добытыми сведениями Иннис звучал вызывающим тревогу своими речами, которые становились всё более сардоническими и неодобрительными с приближением его смерти. Он относился как к обузе к публикации этих эссе характера более политического из опасения нападок - в этот раз не учёных, а людей у власти. (Нам следует припомнить, что критика Инниса в адрес Соединённых Штатов была сформулирована посреди антикоммунистической охоты на ведьм в конце 1940-х и начале 1950-х). По этой причине он отстрочил их публикацию ко времени, когда его смерть уже будет неотвратимой. Таким образом, книга "Changing Concepts of Time" рекомендуется к прочтению тем, кто заинтересован в политическом анализе, который проистекал из его коммуникационных изысканий.

Вместе эти три книги, "Empire and Communications", "The Bias of
Communication" и "Changing Concepts of Time" - канонические тексты "позднего" Инниса.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/79071/502497

Переводчики: tiki_v3