Готовый перевод L.A. Noire - The Collected Stories / L.A. Noire - Сборник рассказов: BLACK DAHLIA & WHITE ROSE

ЧЁРНЫЙ ГЕОРГИН И БЕЛАЯ РОЗА: Неофициальное расследование (нераскрытое) похищения-пыток-изнасилования-убийства-расчленения Элизабет Шорт, 24 лет, женщины европеоидной расы, Лос-Анджелес, Калифорния, январь 1947 г.

Материал собран Джойс Кэрол Оутс

К. КЕЙНХАРДТ — ФОТОГРАФ:

Это были потерянные девушки, ищущие своих отцов.

Так что я знал, что они приползут ко мне обратно.

НОРМА ДЖИН БЕЙКЕР:

Это правда, что я потерялась — но я знала, что никто не найдет меня, кроме меня самой, — если я стану звездой на небосводе Голливуда, тогда меня никто не обидит.

Это был он — «К.К.», так мы его звали — он делал снимки для эротических журналов и календарей — тот, кого я умоляла: «Пожалуйста, только не делайте из меня посмешище. Ох, пожалуйста, это все, о чем я вас прошу».

ЭЛИЗАБЕТ—«БЕТТИ»—ШОРТ:

Грязная ложь была рассказана обо мне после вскрытия, но нет ничего страшнее того, что у меня не было настоящего отца — как и у Нормы Джин, чья сумасшедшая мать показывала ей свои студийные рекламные фотографии Кларка Гейбла, и шептала ребенку на ухо: «Это твой отец, Норма Джин! Но никто не должен этого знать — пока».

Бедная Норма Джин! Какая-то часть ее поверила в это безумие, поэтому она всегда искала папу. Вот почему Норма Джин совершала роковые ошибки, ища мужчин, как она, но не поэтому я допустила свою серьезную ошибку, оказавшись после вскрытия трупа на заросшем сорняками пустыре в мрачном районе Лос-Анджелеса, так что закаленные детективы полиции Лос-Анджелеса не увидели меня и быстро скрылись. мои «останки» с пальто, потому что у меня был настоящий отец по имени Клео Маркус Шорт, который в 1940 году, когда мне было шестнадцать, пригласить меня жить с ним в Калифорнии — чего бы папа не сделал, если бы он не любил меня по-настоящему.

Post mortem — это латинский термин, означающий «посмертие». Посмертие — это то состояние, в котором я сейчас нахожусь. То, о чем вы даже не подозреваете, пока вы «живы», существует, и вы не можете и представить, насколько обширным и бесконечным является посмертие, потому что оно всегда — во веки веков — происходит лишь после того, как вы умерли.

Позже Папочка откажется от меня. Папочка будет так шокирован и возмущен газетными заголовками и фотографиями — (это были не фотографии коронера или полиции Лос-Анджелеса, которые, конечно, нельзя было публиковать — слишком ужасные и «непристойные») — а фотографии Элизабет Шорт, известной также как ЧЕРНЫЙ ГЕОРГИН — (ведь с восемнадцати лет, когда я приехала в Лос-Анджелес, Я носила облегающие черные платья с глубоким декольте, часто из черного шелка, отделанные кружевами, и нижнее белье, тоже черное, и мои волосы были блестяще-черными, кожа — жемчужно-белой, а рот — огненно-красным от помады) — которые были гламурными фотографиями, поражающими воображение, как любые снимки со студий — папа отказался идентифицировать меня и тем более «претендовать» на меня — мои (изуродованные, расчлененные) останки в морге коронера Лос-Анджелеса.

Или, может быть, папочка думал, что ему придется заплатить какую-то плату. Папочка опасался, что ему придется заплатить за похороны.

О, это было подло со стороны Папочки! Сказать властям Лос-Анджелеса, что он не поедет в морг, чтобы провести «опознание». (Ведь, похоже, нет такого закона, который заставил бы гражданина сделать это в подобных обстоятельствах). Если бы Папочка еще раньше не разбил мне сердце, эта печальная посмертная новость сделала бы это.

Но это было позже. Это было в январе 1947 года. Когда вы все читали о ЧЕРНОМ ГЕОРГИНЕ, качая своими лицемерными головами в отвращении и порицании. «Такая девушка. Одетая во все черное и распутная, это то, чего она заслуживает».

Когда Папочка написал мне, чтобы позвать к себе, это было семь лет назад. Я бросила среднюю школу в Южном Медфорде и пошла работать (официанткой, кассиром в кинотеатре), чтобы помочь Мамочке по хозяйству, так как нас было пять дочерей и только Мамочка, а отца не было, чтобы обеспечить доход, так как мы думали, что Папочка умер, и какой шок — Папочка был не мертв, а жив.

Клео Шорт был довольно успешным бизнесменом, продающим миниатюрные поля для гольфа! Все мы выросли, размахивая клюшками для мини-гольфа И ударяя по маленьким мячикам, и с нами сделали фотографии — ПЯТЬ ДОЧЕРЕЙ МЕДФОРДСКОГО БИЗНЕСМЕНА КЛЕО ШОРТА СНИМАЛИСЬ НА «МИНИАТЮРНЫХ ПОЛЯХ» — И широко публиковались в Медфорде И окрестностях, потому что все мы были красивыми девочками, особенно (это факт, который признали все, это не мое мнение) «Бетти», которая была средней сестрой из пяти и самой красивой.

А потом началась Депрессия, которая сильно ударила по бедному Папочке, и он вскоре обанкротился и был совершенно опозорен, поэтому Папочка поехал на мост через реку Мистик, и что произошло дальше, так и не удалось выяснить, но Папочкин седан «Nash» 1932 года был обнаружен на берегу реки, но не сам Папочка, в любом случае, все решили, что жизнь Клео Маркуса Шорта окончилась трагическим самоубийством во время Депрессии, как и многие другие, и он был объявлен мертвым два года спустя, И Мамочка получила $3,000 страховки И теперь официально была вдовой, И мы были убиты горем по нашему любимому Папочке, в течение многих лет.

О, но однажды пришло письмо со штемпелем Вальехо, Калифорния! И шокирующая новость, как в сказке, что Клео Шорт не погиб в реке Мистик, как мы считали, а «жив и здоров» в Вальехо, Калифорния!

Мамочка не ответила на это письмо, у Мамочки было слишком много гордости. Сердце Мамочки превратилось в камень после такого жульничества, как она это называла.

И горечь от того, что Мамочке нужно было вернуть страховку в размере $3,000, которая была потрачена много лет назад. Для этого Мамочке пришлось занимать у родственников И везде, где только можно, И из нашей зарплаты мы помогали Мамочке платить, И все в маминой семье ненавидели Папочку за этот трюк, называя его черствосердечным.

Из пяти дочерей Клео Шорт только одна простила его. Только одна из них написала ему ответ и вскоре уехала жить с ним в далекую Калифорнию, в новую жизнь, которая так манила.

Ибо старая жизнь в Медфорде, штат Массачусетс, была изжита и бесперспективна. И золотая калифорнийская жизнь манила — Лос-Анджелес и Голливуд.

Бетти, ты потрясающая девушка. И, конечно, красавица из «Маленьких женщин». Посмотри на себя!

Бетти Шорт, как и Клео Шорту или всем, кто их знал, не казалось надуманной мыслью, что дочь Бетти была достаточно хорошенькой И «достаточно сексуальной», чтобы однажды стать кинозвездой.

Это было счастливое время, в те месяцы.

Они не продлились долго, но Норма Джин сказала мне, когда мы были новичками И стеснялись друг друга, живя в комнате в доме-«особняке» Мистера Хансена на Буэна-Виста-авеню. О, Бетти, тебе так повезло! потому что Норма Джин сказала, что никогда не видела своего отца даже издалека, но теперь, когда она появилась на обложках «Swank & Stars & Stripes», может быть, он увидит ее И узнает в ней свою. И если бы она когда-нибудь стала актрисой на экране, он бы ее увидел и узнал — она была в этом уверена.

(Бедная Норма Джин верила, что если бы она усердно работала и установила правильные связи среди голливудских мужчин, как И все мы, она стала бы звездой, такой как Бетти Грейбл, Лана Тернер И ранее Джин Харлоу, которая была моделью и кумиром Нормы Джин. Так оно и было: Норма Джин была очень красивой, по-детски ухмыляющейся, с бело-розовой, как лепесток, кожей, которая была даже мягче, чем моя кожа, И не показывала признаков усталости на своем лице, как это иногда бывало у меня. Мы не завидовали Норме Джин, потому что она выглядела так молодо, хотя в то время ей было девятнадцать лет, что не так уж И молодо в Голливуде. Мы смеялись над Нормой Джин, она была такой доверчивой И невинной, что приходилось думать, слыша ее слабый шепот: Норма Джин Бейкер просто не была достаточно умна И зрела, чтобы пробираться в акульи воды, где ее белые конечности были бы оторваны зубами хищников.)

Это был Новый 1947 год,

когда это ужасное деяние было совершено надо мной. Это было позднее время.

Мы не приползли обратно к этому ублюдку К.К.! Кроме того, что он должен был нам деньги, он все время обещал заплатить. И он знал «джентльменов» — как он говорил — «надежных», а не тех, которые ждут, как акулы в прибое, когда какой-нибудь доверчивый человек войдет в воду.

В любом случае, я не ползла к К.К., как он хвастался. Бетти Шорт не ползала ни перед одним мужчиной, никогда.

Так что Костяной Доктор причинил мне такую боль: что я не стала подчиняться ему тем отвратительным способом, которого он желал. Ведь даже $$$ не может быть достаточно в таком случае.

Конечно, я не знал, что меня ждет. Я не знала, что мои крики «Нет! Нет-нет-нет!» выведут на чистую воду человека, который до этого казался мне вменяемым и здравомыслящим, человека, с которым могла бы справиться любая проницательная девушка вроде Бетти Шорт!

Посмертно вы не догадаетесь, что в жизни у меня было достоинство и самообладание, а также молочная красота брюнетки, хотя это правда, что у меня не было (пока) кинокарьеры — даже контракта «старлетки», как у многих девушек из нашей знакомой голливудской столовой (у Нормы Джин Бейкер тоже не было настоящего контракта, хотя она заставляла людей думать, что он у нее есть). Посмертно увидев меня обнаженной, с белой кожей (потому что мое тело полностью истекло кровью) и покрытой колотыми и рваными ранами, с раздвинутыми ногами самым уродливым и жестоким образом в насмешку, с туловищем, отделенным от нижней части тела и слегка скрученным, как будто в отвращении от ужаса, совершенного надо мной — посмертно вы не догадаетесь, что я была живой молодой женщиной, которой восхищались многие мужчины в Голливуде и Лос-Анджелесе, любимицей на вечеринках и очень популярной среди состоятельных пожилых мужчин, голливудских продюсеров и мистера Марка Хансена, который владел клубом «Top Hat Club» и кинотеатром «Mesa Grande» и пригласил меня жить в своем «особняке» на бульваре Буэна-Виста с другими девушками — (некоторые были «старлетками», другие стремились к этому статусу) — чтобы «развлекать» гостей.

Доктор М. не был одним из них. Доктора М. не знал никто, кроме К. К. и Бетти Шорт.

Это была такая жестокость — спросить, может ли он поцеловать меня, И, когда я закрыла глаза, прижать хлороформную ткань к носу И рту!

Ведь в романтических фильмах поцелуй всегда происходит с закрытыми глазами — камера крупным планом показывает красивое гладкое лицо женщины И закрытые глаза с длинными ресницами.

Под романтическую музыку.

Только в реальной жизни нет никакой музыки. Только звук мужского хрюканья И попытки девушки перевести дыхание, чтобы кричать, кричать, кричать в тишине.

И такая жестокость, порезать уголки моего рта, заставив улыбаться в ужасе И в надежде «очаровать» — разрезав рот до ушей, чтобы мое лицо, которое было красивым, превратилось в отвратительное клоунское лицо, которое никогда не перестанет ухмыляться.

И мои груди, которые были молочно-белыми И красивыми, были так изрезаны и изуродованы, что даже опытный коронер едва смог бы их осмотреть.

И вскрытие показало содержимое моего желудка, слишком грязное И постыдное, чтобы о нем говорить — мужчина полностью подчинил девушку во всех отношениях, И зачем — невозможно представить...

Я надеюсь, что вы поймете, если прислушаетесь к моим словам и не будете смотреть в ужасе и отвращении на мои «останки» — (фотографии из морга были опубликованы и размещены повсюду — нет спасения от позора и бесчестья, даже в смерти — две половинки меня «разделены» мясницким ножом, которым орудовал Костяной Доктор, укладывая мое безжизненное тело на две доски поперек ванны в доме на Норфолке, которую я никогда не видела раньше за всю свою жизнь, этим ножом жестокий маньяк рвал и пилил мою среднюю часть тела — мою жемчужно-бледную кожу, которая была такой красивой и желанной, что моя кровь падала и стекала в ванну — и эти половины моего тела он завернул в грязные пластиковые шторы, чтобы унести и выбросить как мусор в общественном месте, чтобы создать зрелище для всех, чтобы смотреть на него в отвращении и возбуждении в течение многих лет) — если бы вы прислушались к моим словам после смерти, я пытаюсь объяснить, что хотя Норма Джин прославилась на весь мир, как МЭРИЛИН МОНРО, это была случайность, в то время, в январе 1947 года, это был ничтожный шанс, хрупкий, как те перистые спиралевидные семена деревьев весной, развеваемые ветром и цепляющиеся за ваши волосы и ресницы, — это было не предопределением, а простой случайностью, что Норма Джин станет МЭРИЛИН МОНРО, а Элизабет Шорт станет ЧЕРНЫМ ГЕОРГИНОМ, которую жалеют И презирают в смерти И никогда не понимают, И обо мне распространяют жесточайшую ложь. Я хочу сказать, что если бы вы знали нас, Бетти Шорт и Норму Джин Бейкер, в те дни, когда мы были соседками по комнате и близки как сестры, вы бы не догадались, кто из нас поднимется до звездных высот, а кто будет брошен в адские ямы, клянусь, вы бы не догадались.

К.К. фотографировал Норму Джин, когда та работала на фабрике в Бербанке, но, по ее словам, она никогда не снялась бы для него обнаженной.

«Обнаженка» — это все, чего хотят мужчины в календаре — если вы не раздеваетесь, забудьте об этом. Каким бы прекрасным ни было ваше лицо, всем на это наплевать.

Когда К.К. увидел нас в столовой И пригласил в свою студию, чтобы сфотографироваться, больше всего он смотрел на Бетти Шорт, а не на Норму Джин, которую он уже сфотографировал и зашел с ней в тупик, — как думал он. Потому что она не стала бы позировать обнаженной.

Именно Бетти Шорт заинтересовала К.К. блестящим остроумием, как Кэрол Ломбард на экране, а не Норма Джин, которая кусала ноготь большого пальца, улыбаясь и краснея, как дурочка.

Это была Бетти Шорт, которая сказала: «Да, возможно. Не могу обещать, но может быть, да».

Это была Норма Джин, которая только хихикнула и пробормотала что-то, что никто не мог расслышать.

Мне тогда было двадцать. Я была так великолепна, когда шла в «Top Hat» — или в столовую — или в какую-то аптеку — все взгляды обращались на меня с дикой мыслью: «О, это Хеди Ламарр?»

Норма Джин говорила, что если она зайдет в какое-нибудь место, то глаза будут устремлены на нее, и люди будут думать: «О, это Джин Харлоу?»

Чушь! Норму Джин никогда не принимали за Джин Харлоу, я могу поклясться в этом.

Я не ревновала к Норме. На самом деле, Норма была мне как сестра. Настоящая сестра — она одалживала мне одежду, деньги. Не то что мои стервы-сестры в Медфорде, которые вычеркнули меня из своей жизни, как грязь.

Потому что я ушла из дома и уехала жить в Калифорнию. Потому что для меня было очевидно, что моя судьба в Голливуде, а не в скучном Медфорде.

Потому что я носила черное. Знаете почему? Черный — это стиль.

Когда мне было всего семнадцать, в Вальехо, еще до того, как я поняла, что такое стиль, со мной произошло нечто чудесное.

Вы могли бы подумать, что это была первая из многих подобных наград, кульминацией которых стала премия Оскар за лучшую женскую роль…

Это был самый приятный сюрприз в моей жизни. Это был сюрприз, который изменил мою жизнь.

Я даже не участвовал в конкурсе от себя, но некоторые парни, которых я знала в лагере Кук, прислали мои фотографии, которые они сделали, когда я работала там кассиром — все солдаты и их офицеры проголосовали, и когда подсчитали бюллетени, из двенадцати девушек, участвовавших в конкурсе, именно ЭЛИЗАБЕТ ШОРТ завоевала титул МИСС МИЛАШКА ЛАГЕРЯ КУКА.

Это было в июне 1941 года. Мне оставалось жить еще шесть с половиной лет. На моем могильном камне было бы очень мило высечь ЭЛИЗАБЕТ ШОРТ 1924-1947 МИСС МИЛАШКА ЛАГЕРЯ КУКА 1941, но ни один из вас, эгоистичных ублюдков, не вспомнил обо мне.

К. КЕЙНХАРДТ:

Иногда, глядя в объектив камеры, я думал, что Бетти Шорт была «той самой». Иной раз я думал, что ей была Норма Джин Бейкер.

Бетти была темноволосой красавицей — ЧЕРНЫМ ГЕОРГИНОМ. Норма Джин была для меня БЕЛОЙ РОЗОЙ — по секрету — ее кожа была как лепестки белой розы, а лицо — как у фарфоровой куклы.

У Бетти был «жизнерадостный» характер — Норма Джин была застенчивой и почти замкнутой — ее приходилось уговаривать, чтобы она встретилась с объективом камеры.

Бетти полностью окружала вас — было ощущение, что ее руки на вас, что она вот-вот заползет к вам на колени, обхватит вас руками за шею и будет сосать ваш рот, как одна из сестер Дракулы.

Иногда мужчине этого хочется. Иногда нет.

Норма Джин дрожала, шептала и сдерживалась, даже когда наконец сняла халат, который я ей дал, чтобы позировать «обнаженной» на красной бархатной драпировке. (Вы бы не сказали «голая» — «голая» напоминает труп. «Обнаженная» — это искусство.) Например, если вы протянете руку, чтобы расположить Норму Джин, просто прикоснуться к ней — она будет шокирована и отшатнется. Ох! Глаза Нормы Джин расширились, если бы я сделал шаг к ней.

Я бы просто рассмеялся — ради всего святого, Норма! Никто не собирается тебя насиловать, хорошо?

Дело в том, что я боялся прикоснуться к БЕЛОЙ РОЗЕ —

вы могли увидеть искреннюю мольбу в ее голубых глазах — мольбу ребенка-сироты — никакой любви, которую мог бы дать Норме мужчина, не было бы достаточно.

И я не хотел любить никого из них — в любви есть страшная слабость, подобная болезни, которая может убить тебя, — но не «К. Кейнхардта»!

ЧЕРНЫЙ ГЕОРГИНИН — совсем другое дело. Я бы никогда не полюбил Бетти Шорт, но боялся связываться с ней, так озабоченной карьерой — и если бы вы были рядом с Бетти, вы бы почувствовали лишь слабый запах ее сильно гнилых зубов — ее дыхание было «затхлым» — поэтому она жевала мятную жвачку, курила и научилась улыбаться, поджав губы и закрыто — жесткий знающий взгляд в ее глазах.

Дело в том, что я открыл Норму Джин Бейкер — я.

Многие парни претендовали бы на нее — увидев, что однажды она станет «Мэрилин Монро», — но в 1945 году на заводе «Radioplane» в Бербанке Норма Джин была всего лишь работницей в джинсовом комбинезоне — восемнадцати лет — даже не самой красивой девушкой на фабрике, но у Нормы было кое-что — «фотогеничность» — чего не было больше ни у кого. Я сфотографировал ее для «Stars & Stripes» — на той фабричную девочку в комбинезон, вид спереди, сзади, сбоку — для поднятия боевого духа американских солдат за границей. И трубка зазвонила. Кто эта девушка? Она — явление.

Как видите, я заставил ее снять обручальное кольцо для съемок.

Все девчачьи журналы — «Swank», «Peek», «Yank», «Sir!» — хотели видеть Норму Джин на своих обложках. Но она никогда не снялась бы обнаженной — Ох! Боже, я просто не могу…

Но я знал, что она сделает это. Просто вопрос времени — и нужды в деньгах.

Молодые девушки, которым нужны деньги на жизнь, и парни постарше с деньгами в Лос-Анджелесе — неплохой расклад, да? Так всегда было и так всегда будет — такова человеческая природа и основа Цивилизации.

Норма Джин была моложе Бетти Шорт и гораздо менее опытна — так можно было подумать. (На самом деле она вышла замуж за какого-то придурка в шестнадцать лет, а потом развелась, когда он бросил ее, чтобы поступить в морскую пехоту торгового флота.) Она была миниатюрней Бетти и с мечтательными глазами, в то время как Бетти имела какой-то жесткий, пристальный и все замечающий взгляд своих темно-стеклянных глаз с размазанной тушью — Норма Джин была не больше второго размера, а ее тело идеально сложено — изящно, как что-то хрупкое. Бетти Шорт были сексуальны в грубой привлекательной манере. Какая-то хитрая, с грязными мыслями — как будто она тебе подмигивает. Давай, я знаю, чего ты хочешь, большой мальчик: сделай это! Пин-ап Нормы Джин был сексуальным, но ангельским — ее первая обнаженная фотография «Мисс Золотые мечты», которую мне удалось вытянуть из нее, — это ее единственная фотография в стиле пин-ап за всю историю.

Видите ли, фокус был в том, чтобы заставить Норму лечь на мятый малиновый бархат, словно она была конфеткой, которую хотелось пососать.

Заставить Норму расслабиться и улыбнуться — как будто ей было наплевать на весь мир, и она не отчаянно нуждалась в деньгах, и не была с разбитым сердцем, потому что ее придурок-муж «бросил ее».

И она не была в отчаянии, что ее кинокарьера застопорилась на нуле.

Угадай, сколько я заплатил Норме Джин? Пятьдесят баксов.

Я заработал девятьсот! В то время это был рекорд для меня.

Позже Норма возвращалась ко мне с мольбами — она не знала, что подписывала отказ от прав, который я ей всучил в тот день, — и я сказал, что к тому времени это было уже не в моих силах, права на «Мисс Золотые мечты» были куплены компанией по производству календарей и дальше продавались, продавались и продавались — миллионы долларов для неизвестных людей и по сей день.

Не спорь со мной, сказал я Норме, — это основа Цивилизации.

Что я никогда не говорил детективам из Лос-Анджелеса — или любому, кто приходил расспрашивать о Бетти Шорт, — так это то, что — (да, я сожалею об этом и не хотел бы, чтобы это стало достоянием общественности) — был один парень, тот «джентльмен», называвший себя «доктор Мортенсон» — «хирург-ортопед» — кажется, так он себя называл.

Для меня он стал «Костным Доктором».

Не моя вина — все, что я сделал, это свел их вместе.

На самом деле, именно с Нормой Джин хотел познакомиться доктор М., а не с другими девушками, которые проходили через мою студию в то время, и уж точно не с Бетти Шорт, которую он считал несколько простоватой и вульгарной.

Вот как разговаривал Костяной Доктор: так чопорно, как будто в комнате дурной запах.

Только не черноволосая — у нее слишком широкий для женской красоты подбородок и косоглазие.

Маленькая блондинка. Вот эта. ОНА — женская красота, подобная небесному ангелу.

(Было ли у бедной Бетти Шорт «косоглазие»? На некоторых фотографиях это видно — ее левый глаз смотрит на вас не совсем так, как правый. Так что можно подумать: что-то не так с этой девушкой, она ведьма).

Однажды в сентябре 1946 года зазвонил телефон — «Алло? Это К. Кейнхардт, фотограф в стиле пин-ап, с которым я разговариваю?» — этот чопорный голос, и я говорю: «Кто это, черт возьми?», — и он отвечает: «Извините, я надеюсь поговорить с мистером Кейнхардтом по поводу предложения», — и я говорю: «Что за предложение?», — и он говорит: «Меня заверили, что вы принимаете фото для календарей», — и я говорю: «Я студийный фотограф в традициях Альфреда Штиглица и Пола Стрэнда — «обнаженные тела» составляют небольшую часть моего репертуара», — и он говорит: «Мое предложение таково: в моей профессии я вижу почти исключительно раненых, обезображенный или уродливые человеческие тела — особенно женское тело представляет собой жалкое зрелище, когда оно далеко от «совершенного» — и поэтому — я хотел бы сделать предложение вам, мистер Кейнхардт, который фотографирует только «совершенные» женские тела…»

Сделка заключалась в том, что доктор М. заплатит мне сумму в двадцать пять баксов (которую я позже увеличил до тридцати пяти) просто за то, чтобы он был тайным «наблюдателем»: смотрел в глазок на экране за штативом камеры.

Конечно, сказал я. При условии, что вы не будете делать собственные снимки.

Сколько раз доктор М. приходил в студию на бульваре Висенте в ту осень и всю зиму 1947 года? — может быть, дюжину раз — и он никогда не доставлял мне хлопот, просто платил мне наличными.

Припарковал свой блестящий черный седан «Паккард» 1946 года через дорогу.

Сел сзади за ширмой. «Наблюдая».

У доктора М. было лицо, похожее на размазанный угольный рисунок, скажем, Гарри Трумэна. Такие же очки, как у Трумэна. Вы не могли бы представить себе этого мужчину молодым, лишь среднего возраста, с чопорным маленьким ртом и отвисшими щеками.

Накрахмаленная белая рубашка, без галстука, но добротный пиджак и отутюженные брюки. Седые каштановые волосы подстрижены и с пробором слева. Немного короткие и толстые пальцы для хирурга, но у доктора М. был такой спокойный голос «авторитета» — можно было представить, как этот персонаж этим голосом отдает распоряжения медсестрам и молодым врачам.

Можно представить себе мужчину, отдающего приказы женщинам — таким голосом.

Да, он был тем, кого можно было бы назвать «джентльменом» — «хорошо воспитанным» — и с хорошим вкусом, он предпочитал Белую Розу Черному Георгину — по крайней мере, это было его желанием.

О Бетти Шорт, которую он видел трижды по-разному сфотографированной, доктор М. впоследствии сказал, нахмурившись:

Эта черноволосая лисица. У нее грязный ум — это видно по ее глазам — этому косоглазию. И всегда облизывает губы, как будто у нее что-то на губах, и она не может насытиться вкусом.

О Норме Джин, которую он видел сфотографированной всего один раз (историческая «Мисс Золотые мечты», сеанс которой, как ни удивительно, длился всего сорок минут) — доктор. М. вообще не говорил, как будто у него язык заплетался.

Доктор М. запросил имена, номера телефонов и адреса девочек, и я сказал ему — НЕТ.

НЕТ, я не могу нарушать частную жизнь девочек — это будет значительная дополнительная плата, доктор!

Что-то в моем поведении обескуражило его. Костяной Доктор пробормотал «извините» и не стал развивать тему, даже не спросил, сколько может составлять «дополнительная плата» — что было неожиданно.

После того, как во всех газетах появилось сообщение о «ЧЕРНОМ ГЕОРГИНЕ», Костный Доктор исчез. Он больше никогда не звонил мне, и никто, кроме меня и Бетти Шорт, не знал о его визитах в мою студию.

И сколько знала Бетти Шорт — мне не известно.

После этого я попытался выяснить, кто такой доктор М. — думая, что, может быть, Костяной Доктор сочтет целесообразным заплатить мне за то, чтобы я не сообщал детективам из отдела убийств Лос-Анджелеса его имя, — но я не смог его выследить.

Так что я подумал, может быть, это просто совпадение.

Примерно за год до этого в Лос-Анджелесе в так называемом «сексуальном безумии» была убита еще одна девушка — на самом деле девушку, которую Бетти Шорт знала по «Top Hat», — лодыжки и запястья были связаны веревкой так же, как и у Черного Георгина — несколько таких же истязаний ножом — и оставили в ванне голой — (но не расчлененной по пояс, как Бетти) — так что вы можете подумать, что один и тот же парень совершил оба убийства — но детективы не смогли найти настоящих «подозреваемых» — просто не было улик, а в это время нашлись психи, признавшиеся в убийстве — не только мужчины, но и женщины!

Возможно, это просто совпадение, думал я тогда и думаю сейчас. В любом случае — К.К. не собирается вмешиваться.

НОРМА ДЖИН БЕЙКЕР:

Это был просто н-ночной кошмар.

Это было ужасно, ужасно, ужасно...

Вы никогда не могли представить себе такую ужасную вещь...

Когда я вернулась в комнату той ночью, я была немного зла на Бетти, потому что она подставила меня в «Top Hat» — к тому же Бетти не вернула мне тридцать долларов, которые она мне была должна — тридцать долларов — это много — а также Бетти всегда была в моих вещах — она «одалживала» и никогда не возвращала то, что взяла — например, мои помады — это меня бесило!

В 20 Century-Fox я постоянно ходила на пробы. У Бетти не было контракта, но она тоже попала в список на пробы — косметика, одежда и прическа стоят денег — Бетти покрасила волосы в чернильно-черный цвет — мои волосы были каштановыми, примерно такого же цвета, как натуральные волосы Бетти, они заставили меня их обесцветить в агентстве Blue Book, сказав, что они смогут получить в два раза больше съемок для меня, чем с моими каштановыми волосами, и это оказалось правдой, хотя и преуменьшением — скорее, в три раза больше съемок. Как говорит Анита Лоос — «Джентльмены предпочитают блондинок» — это факт.

Но цвет лица Бетти Шорт не подходил для блондинки, поэтому крашеные в черный цвет волосы ей идеально шли. И с белым макияжем, пудрой и темной помадой она заставила себя выглядеть по-настоящему гламурно — «сексуально».

Всегда носить черную одежду — это была идея не Бетти, а какого-то агента. Который пытался устроить Бетти Шорт на работу в студии. «Не то, кто ты, а то, кого ты знаешь», — говорили они нам. Чтобы получить контракт, вам нужно будет «развлекать» продюсеров и их друзей, а затем, чтобы продлить контракт, вы должны будете жить в одной из их резиденций, например, в доме Мистера Хансена — он любил, чтобы мы лежали у бассейна на солнце в маленьких купальниках и солнцезащитных очках — это были просто вечеринки, вечеринки, вечеринки ночь за ночью, и Бетти Шорт наслаждалась этим — и спала весь день — но мне нужно было попасть на мой урок актерского мастерства и мой урок танцев, и это была не шутка — вы не сможете пройти прослушивание, если у вас похмелье и тени под глазами. Так что — Бетти Шорт и я — мы не всегда ладили на сто процентов — будучи из разных слоев общества, у Бетти действительно был «отец» — она жила с ним до приезда в Лос-Анджелес — она показывала мне его фотографии — И она сказала: «О, мой отец был довольно состоятельным в Медфорде, Массачусетс, когда я была маленькой девочкой — видите, это мои сестры и я на поле для мини-гольфа у папы — потом папа потерял бизнес — люди перестали покупать поля для мини-гольфа, а причина, я думаю — в этой старой проклятой Депрессии».

И я так завидовала! Я сказала: «О, Бетти, по крайней мере, у тебя есть о-отец, ты могла бы пойти к нему в Вальехо даже сейчас», — и Бетти сказала с этим обиженно-сердитым взглядом: «Черт возьми, я никогда не приползу обратно к нему или к любому чертову мужчине, мой пьяный отец выгнал меня, сказав, что я никуда не годная, я даже не была хорошей домохозяйкой, как моя мать,
И папа обвинил меня в том, что я распутница и шлюха — только на том основании, что я встречалась с мальчиками.»

Я сказала: «Но, может быть, твой отец теперь думает по-другому, ты уже старше, и, может быть, ты ему нужна». Бетти посмотрела на меня как на идиотку и сказала: «Может быть, я ему нужна, но он мне не нужен, и мне не нужен мужчина, который будет мной командовать, я выйду замуж за богатого мужчину, который обожает меня и хочет угодить мне, а не наоборот».

Так что я отступила. Я не сказала, что Бетти не представляет, как это печально — не иметь отца — даже пьяного — и не иметь матери — даже больной матери, как моя мать, которая «не могла меня содержать», потому что у нее были «психические проблемы», но все же я бы жила с ней, если бы ее выписали из больницы... Я не сказала ничего этого, потому что не хотела, чтобы Бетти злилась на меня, кричала и ругалась, как она это делала. Было известно, что у Бетти Шорт «вспыльчивый» нрав! Мы жили в одной комнате на Буэна-Виста, и я уже должна была застилать ее кровать, а не только свою, вешать вещи, которые она сбрасывала, забирать белье и стирать его, если я не хотела, чтобы деморализующее зрелище встречало меня каждый раз, когда я открывала дверь. Бетти задолжала мне деньги, и я боялась, что она их не вернет.

Бетти сказала, что деньги можно получать от мужчин — если они правильные мужчины, а не эти чертовы кровопийцы.

Бетти, казалось, злилась на большинство мужчин. Она была помолвлена с майором военно-воздушного корпуса армии США, с которым познакомилась в лагере Кука — так говорили о ней девушки, которые знали ее дольше, чем я — и ее жених погиб в авиакатастрофе, и она была беременна в то время — (возможно) — и потеряла ребенка или - (возможно) — сделала аборт. И было еще кое-что — Бетти пыталась подать в суд на семью своего жениха — за что, неизвестно.

И я подумала — это у нас общее. Как мой муж, Джим Догерти, ушел от меня в морскую пехоту, потому что не мог любить меня так, как я нуждалась в этом, так и жених Бетти ушел от нее в результате ужасного несчастного случая и погиб.

Позже я узнал, что все другие соседки по комнате Бетти выселили ее! Могла вернуться рано утром, разбудить их, ни в грош их не ставить и, что хуже всего, украсть у них, — так они говорили.

Вы не можете доверять Бетти Шорт. Эта ерунда про «Черный георгин» — какой смех.

Однако Бетти была добра ко мне — она смеялась надо мной и называла меня «Бэйби-фейс». Она смеялась над тем, что я не хочу позировать для обнаженных фотографий — я сказал ей, что если ты делаешь обнаженные фотографии, это все равно, что берешь деньги у мужчин за секс — это грань, и ты не сможешь вернуться, перейдя ее. И она только рассмеялась: «Конечно, бэйби-фейс, ты сможешь «вернуться» — кто узнает?» И я сказала, что если у тебя в прошлом есть обнаженное фото, студии тебя никуда не будут брать — (ибо это было правдой и хорошо известно) — и она ответила: «Конечно, будут, — если тебе суждено стать звездой».

Бетти верила в это больше, чем кто-либо из нас — если ты сможешь стать звездой, все изменится для тебя.

Сравнивая Бетти Шорт и Нормой Джин Бейкер, невозможно было предсказать, кто станет «звездой». Глядя на нас двоих, вы никогда не догадались бы наверняка.

Вскоре мне дадут имя «Мэрилин Монро». Ибо студии не нравилось «Норма Джин» — они сказали, что это имя Оки*. (Это не было именем Оки! Никто в моей семье не был Оки или кем-то близким к нему.) И студии не нравилось «Бейкер» — это было скучное имя. Но даже новое имя — «Мэрилин Монро» — казалось ненастоящим, красивым, но пустым, как безе, которое растает при малейшем дожде.

Бетти всегда смотрела на себя в зеркало. Бетти смотрела бы прямо мимо вашей головы, и если бы вы повернулись, вы бы увидели, что она смотрит на свое отражение, даже в оконном стекле! Бетти верила, что она прекрасна, как Хеди Ламарр, и что она скоро станет звездой — все, что ей было нужно, — это удачный шанс, правильное прослушивание.

Что ж — это правда! Многие из нас жаждут этого «шанс» — который, как мы думаем, заставит печаль нашей жизни исчезнуть — как тени на стене, когда выходит солнце.

И тогда мы подумаем: «Теперь печаль моей жизни забыта. Теперь будет новая жизнь».

Когда Бетти была в плохом настроении, она говорила, что у тебя есть всего несколько лет, если ты женщина. К двадцати пяти годам, если у тебя нет мужчины, который будет обожать тебя и заботиться о тебе, или контракта со студией, тебе конец.

Но Бетти отшутилась, говоря: «Тебе кранты! Финито! Покойница, лезь в гроб!»

Когда она умерла столь ужасной смертью, Бетти было двадцать четыре года.

Самым грустным было — ну, может быть, не столь грустным, — но это было ужасно! — после того, как Бетти нашли мертвой на пустыре таким ужасным образом, репортер «Энтерпрайза» позвонил ее матери в Медфорд, Массачусетс, и сказал миссис Шорт, что ее дочь «Элизабет Шорт» выиграла крупный конкурс красоты в Калифорнии, и, пожалуйста, не могла бы миссис Шорт рассказать им все, что она может, о прошлом своей дочери — и бедная миссис Шорт говорила и говорила в возбуждении целый час — (Бетти могла бы подумать, что это ирония, ее мать, казалось, «простила» ее, услышав, что она выиграла большой конкурс красоты!) — и в конце репортер жестоко сказал ей, что на самом деле ее дочь Элизабет Шорт была убита...

Репортеры и фотографы, подобные К.К. — жестокость течет в их венах, как паразит — они больше не «люди» в своей погоне за добычей.

Что вы знаете о жизни вашей соседки по комнате, Элизабет Шорт? «Тайная» жизнь?

Но я не могла рассказать детективам ничего такого, чего бы не рассказали другие. И я знала даже не так много, как другие — это было неожиданно!

Кто мог быть тем, кто взял Бетти в плен, — был ли это кто-то, кто знал Бетти и ждал ее, или кто-то, кто никогда не видел ее до той ночи, — так и осталось неизвестным.

За три дня до того утра, когда ее нашли на пустыре, выброшенной как мусор, должно было произойти похищение. Последний раз Бетти видели в отеле «Biltmore» около девяти вечера, куда она отправилась на встречу с кем-то — возможно?

Он, должно быть, ненавидел ее. Этот человек. Чтобы причинить ей такую боль.

В течение нескольких дней он тайно связывал ее, об этом сообщалось в газетах. Связал за запястья и лодыжки и (предполагалось) подвешивал «вверх ногами» — «распластавшись» — и пытал, прежде чем он у-убил ее…

Он порезал ей лицо — такое красивое лицо — просто лицо девушки без макияжа — Он обрезал уголки рта Бетти, чтобы казалось, что она безумно улыбается — как маска…

А потом он сделал еще кое-что...

Используя острые ножи и, как предполагалось, «хирургические инструменты»…

Это слишком ужасно для меня, чтобы сказать. Слишком ужасно думать о Бетти Шорт в таком ключе, той, которая была моей подругой и с-сестрой…

О, Бетти, что с тобой случилось! Кто сделал бы такое и почему — почему с тобой?

О, Бетти, прости меня за каждую недобрую мысль, которую я имела о тебе, и за ту последнюю ночь, когда ты «поддержала меня» — снова…

О, Бетти, прости меня, может быть, я могла бы тебе как-то помочь.

Мне тогда было двадцать два. Я была моделью, и у меня был контракт «старлетки» с 20-Century Fox, который студия расторгала в конце года.

Как и Бетти Шорт, я отчаянно нуждалась в деньгах, и иногда мне приходило в голову — я бы «сделала что угодно» ради денег…

Кроме, конечно, того, что я бы не сделала.

БЕТТИ ШОРТ:

Почему он был так зол!

Это было таким шоком для меня, что я даже...

не смогла понять, а потом было уже слишком поздно.

Вы бы сказали, что она сама напросилась. Черный Георгин — шлюха...

Она брала $$$ у мужчин, что делало ее шлюхой.

Ну, а я скажу, что замужняя женщина — тоже шлюха — брать $$$ от мужчины, если это не «благословлено» церковью — лицемеры, я ненавижу вас и желаю, чтобы я могла отомстить вам из могилы, особенно тем из вас, кто ПОЛУЧИЛИ ПРИБЫЛЬ ОТ УЖАСНОЙ СУДЬБЫ ГЕОРГИНЫ.

Костяной Доктор действительно казался «джентльменом» и не таким, как большинство других. Он выглядел ухоженным и внимательным. Он ждал меня в своем блестящем черном седане «Паккард» возле студии К. К. на бульваре Висенте. И когда я перешла улицу на своих высоких каблуках из лакированной кожи, надетых без чулок, испытывая некоторые трудности с чертовой брусчаткой, он обратился ко мне: «Извините, мисс, вас подвезти?» — и я знала, кто он (ведь К.К. упомянул об этом «Костяном Докторе», который платил за то, чтобы смотреть, как девушки фотографируются обнаженными, и проявлял особый интерес к Норме Джин), хотя, конечно, не его имя, — и когда я увидела его, блестящие очки, как у какого-нибудь политика или общественного деятеля, натянутую, но вежливую улыбку, мне пришла в голову мысль, что ему можно доверять — и, может быть, мне пришла в голову мысль, что этот человек состоятелен и с ним может справиться Бетти Шорт.

Ведь всегда в первое мгновение, если вы женщина, вас охватывает инстинкт: можно ли с ним справиться, или нет. И если нет, то нужно бежать.

Но если да, то вам стоит подойти к нему, если он поманит.

И вот что произошло: Доктор М. отвез меня обратно на Буэна-Висту на прекрасном черном автомобиле «Паккард» и был немногословен — спросил, где я живу и не «старлетка» ли я — и уставился прямо вперед через лобовое стекло машины — (которое, как я заметила, было сверкающе чистым и ясным, а от белого солнца Лос-Анджелеса в январе у меня слезились глаза, настолько оно было ярким) — и сказал только, что он житель округа Оранж и унаследовал... (я не уверена в этих причудливых словах, которые я могу неправильно запомнить) — «ортопедическую хирургическую практику» от своего отца; но в душе он был артистом и надеялся рано выйти на пенсию и реализовать свои желания в этом направлении.

Накрахмаленная белая рубашка, воротничок и манжеты, короткие руки, но ногти ухоженные и очень чистые, отглаженные брюки и блестящие туфли без малейших потертостей и заломов, безымянный палец левой руки с едва заметной бледностью и следом, где — (Бетти Шорт обладала острым чутьем на такие подсказки!) — раньше было обручальное кольцо — все это я впитывала, не глядя. Мои руки были сцеплены на коленях, мои ногти были темно-бордового цвета — в тон моей темно-бордовой губной помаде — и лицо напудрено очень белой пудрой, как у гейши (как сказал бы К.К., отчасти усмехаясь и отчасти восхищаясь). И я одета, конечно же, в черное — черная атласная юбка-клеш, черная кружевная блузка и черные «жемчужины» на шее — все это позаимствовано у друзей с Буэна-Виста, кроме «жемчужин», подаренных мистером Хансеном, — и я улыбаюсь и упоминаю доктору М., что бетон на солнце блестит в моих глазах, напоминая мне снег Медфорда в штате Массачусетс из моего детства, и доктор М. говорит: «Вы из Новой Англии, Бетти? — (к этому времени я назвала ему свое имя Бетти Шорт) — Вы не похожи на жительницу Новой Англии».

«А откуда же тогда я?» — спросила я его с косой улыбкой.

Он продолжал медленно вести «Паккард» по улице, пока другие машины проезжали мимо нас, нахмурив лоб, и наконец сказал: «Я не смог угадать. Я бы подумал, что вы родились в Голливуде — вы вышли из кино — или из ночи».

Из ночи — это поразило меня, это была странная вещь, что можно сказать и она мне льстила, и поэтому я подумала, что я привлекаю его. Он влюбится в меня — он будет в моей власти.

И я улыбнулась, подумав, как удивится К.К.! Этот ублюдок обращался с нами как с дерьмом на своих ботинках и так пользовался нами, как только мог.

Доктор М. выпустил меня в оштукатуренный «особняк» мистера Хансена (как его назвали бы в газетах) спросил, есть ли у меня соседка по комнате, и я сказала: «Да», и доктор М. сказал с будто комом в горле: «Ваша соседка по комнате — эта маленькая белокурая девочка — «Норма Джин», — и мне пришлось ответить: «Да».

«Как ее фамилия?», — спросил он, и я сухо ответила, что мне неудобно говорить о Норме Джин, она так дорога мне. Мне очень жаль.

Доктор М. спросил у меня мой номер телефона — он не спрашивал номер телефона Нормы Джин — (который на самом деле был идентичен моему собственному — телефон не принадлежал никому из нас, а был общим для девочек на втором этаже дома) — и я подумал, может быть, он позвонит мне; и надеялась, что позвонит, потому что он действительно казался «джентльменом», хотя и старым и накрахмаленным, но явно у него были $$$, и он казался доброжелательным, а не скупым. И на следующий день позвонили «Элизабет Шорт»; и он сначала застенчиво откашлялся и спросил, помню ли я его? — и я сказала, что да, конечно — и он сказал, что хотел бы снова увидеть меня, а также — если это возможно — мою подругу Норма Джин; он хотел бы пригласить нас на ужин в тот вечер в знакомый ему хороший ресторан на бульваре Сансет, если бы мы были свободны — и я сказала: «Да, я думаю, что мы обе свободны, Норма Джин и я — да», и была назначена дата, он приедет забрать нас с Буэна-Виста в 19:00.

И в 7 часов вечера я была одета и ждала — у нашей подруги Фиби, которая отсутствовала, я позаимствовала красивое черное атласное платье с «глубоким» вырезом — на шее — черные «жемчужины», которые дал мне мистер Хансен — и мои черные туфли из лакированной кожи и шелковые чулки (также позаимствованные у Фиби, у которой было больше одной пары) — и тут появился доктор М. точно в назначенное время — думаю, никто не видел, как я уезжала — я поспешила к обочине и скользнула на переднее пассажирское сиденье блестящего черного «Паккарда» и надеялась не увидеть на лице мужчины выражение разочарования, что Норма Джин не со мной — (ведь я не просила Норму Джин присоединиться к нам, конечно же — и я бы не сказала доктору М., что Норма Джин не придет, потому что доктор М. мог сказать, что не хочет видеть меня одну) — и быстро сказала, что Норма Джин все-таки не свободна — и он сказал «О — но где она? — она не пойдет с нами?» — как будто он плохо слышал, и я сказала более громким голосом, улыбаясь ему, чтобы успокоить его, потому что он казался жестким и непреклонным: «О, Норма Джин ведет сумасшедшую жизнь, видите ли, у нее есть бывший муж, очень ревнивый к ней, он ее «бывший», но он всегда шпионит за ней и угрожает «избить до полусмерти» ее друзей-мужчин, и после этого доктор М. больше ничего не сказал об этой глупо лыбящейся Норме с детским личиком; но обратил на меня внимание.

Доктор М. сказал, что перед ужином мы заедем в одно знакомое ему место. Потому что он забыл кое-что важное — свой бумажник. (Он сказал это с неловким подмигиванием.) И спросил, не зайду ли я внутрь, И я ответила «О, я не знаю...», — потому что не хотела, чтобы «джентльмен» подумал, что я не стесняюсь и не боюсь оставаться наедине с незнакомым мужчиной; И он сказал, что в душе он художник и тоже учится фотографии — он хотел бы сфотографировать меня, он сказал, потому что я такая красивая — но только с вашего согласия, Бетти. И мы вошли в этот дом на улице Норфолк — который не казался достаточно хорошим жильем для доктора М. И не был обставлен мебелью, И в ноздри мне ударил странный запах, химический запах, как от какого-то сильного дезинфицирующего средства, но я думала о том, что волосы доктора М. были цвета воробьиных перьев, И доктор М. был не очень высоким, так что на моих каблуках я была почти с него ростом — И он не был мускулистым человеком, а худым И жилистым — я улыбалась, думая, что смогу справиться с ним, если понадобится; И он сказал, взяв меня за локоть, чтобы помочь мне подняться на ступеньку, самым джентльменским образом, когда мы вошли в дом, он сказал: «Бетти, можно тебя поцеловать? Только один раз, пожалуйста, можно я тебя поцелую, ты такая красивая, Бетти Шорт», — И его дыхание участилось, И его глаза были влажными И напряженными за блестящими стеклами очков, И я наклонилась к нему, И задержала дыхание против крахмально-душистого запаха, И закрыла глаза, зная, как великолепна была Черная Георгина в такое время сумерек И в слабом свете единственной лампы внутри, И подняла губы, чтобы их поцеловали, которые были темно-сливового оттенка И «поцелуйные», как у Хеди Ламарр. И я подумала: «Может быть, он тот самый. Может быть, это тот самый».

НОРМА ДЖИН БЕЙКЕР:

В «Top Hat»-е я ждала Бетти, но она не пришла.

Боже, как я злилась на Бетти!

Будь ты проклята, Бетти, думала я!

И мое сердце ожесточилось против нее, потому что Бетти пообещала, что присоединится ко мне — там было два парня, которые хотели купить мне выпивку — и мне нужно было вернуться домой, потому что я хотела постирать некоторые вещи и высушить их на батарее, а утром утюжить — мою фланелевую юбку и белую хлопковую блузку с люверсами — я надену их на уроки актерского мастерства, другие были в брюках и дешевых свитерах — я же придерживалась такой философии: «Это всегда прослушивание, ты не знаешь, кто за тобой наблюдает», — и поэтому мне нужно было лечь в постель к полуночи, и поспать не менее семи часов, иначе у меня появились бы синие тени под глазами, но чертова Бетти обязательно войдет в комнату позже, я это знала, потому что Бетти всегда возвращалась домой поздно и спотыкалась, если напьется — и если ты будешь ее ругать, она закричит: «Иди к черту! Пошла ты!», — как будто она даже не знала меня и заботилась обо мне ничуть не больше, чем о других девушках на Буэна-Виста.

Ее сердце было разбито, говорила Бетти, она была помолвлена с прекрасным человеком, которого очень любила, майором Мэттом Гордоном из военно-воздушного корпуса армии США, и они должны были пожениться несколько лет назад, но майор Гордон погиб в авиакатастрофе, далеко в Индии, и его тело так и не было восстановлено, и Бетти призналась, что была так разбита и немного сходила с ума, что рассказала семье своего жениха, что они на самом деле были женаты — тайно — и у них был маленький ребенок, который умер при рождении; а семья отказалась в это поверить, презирала ее, скрывалась от нее, и в конце концов сделала вид, что «Элизабет Шорт» не существует — так она разрушила свои шансы в семье Гордонов, и ей было тошно думать об этом: «Так много я потеряла, я ненавижу Бога, иногда Он проклинает меня». И я сказала Бетти: «Никогда так не говори! Не давай Богу повода причинить тебе еще больше боли».

И Бетти заплакала в моих объятиях, как маленькая девочка, ведь никто никогда не видел ее, кроме меня — Бетти не хотела, чтобы кто-то знал о ее слабости, как она сказала — и я поклялась хранить тайну, я никогда ее не расскажу; и я обняла ее и сказала: «Мы можем помочь друг другу, Бетти. Мы поможем!»

Но тогда ей нельзя было доверять. Моя новая помада пропала, и одна из моих хороших блузок — и я знала, что это Бетти делала то, что и делала Бетти — использовала подругу в своих интересах. И я знала, что придет время, когда мы расстанемся — и Бетти негде будет жить, потому что девочки с Буэна-Виста устали бы от нее, и что тогда? Куда ей идти?

Той январской ночью было холодно и дождливо, и я наконец вернулась на Буэна-Виста на такси к часу ночи и поднялась по лестнице на второй этаж, и дверь в нашу комнату была закрыта, и я подумала, может быть, Бетти здесь: может быть, Бетти чувствовала себя нехорошо и вообще не выходила сегодня ночью — и когда я вошла внутрь, я споткнулась в темноте и нащупала выключатель, и я увидел кого-то в кровати Бетти, распростертого и беспомощного — кто казался вялым и не дышащим — и когда мне удалось включить свет, я увидела, что это было просто постельное белье, скрученное в грязной постели Бетти, свернутое вместе, как человеческое тело.

«О, Бетти! Господи, я думала, это ты».

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/82981/516392

Переводчики: Sychoff