Готовый перевод L.A. Noire - The Collected Stories / L.A. Noire - Сборник рассказов: SCHOOL FOR MURDER - Francine Prose

ШКОЛА ДЛЯ УБИЙЦ

Франсин Проуз

Все лето я слышал, как люди говорят об отчаянии. Актеры всегда подслушивают незнакомцев, подбирают фразы, жесты и все, что мы можем использовать. И куда бы я ни шел, где бы я ни слушал, я всегда слышал: отчаяние, отчаяние, отчаяние!

В аптеке я услышал, как одна женщина сказала: «Дорогая, если мой домовладелец выселит меня, я буду в полном отчаянии». Мой приятель сказал: «Если моя девушка из Нью-Йорка не позвонит в ближайшее время, чувак… я совершенно отчаюсь». Я слышал, как бездельник на Скид Роу сказал: «Этому придурку лучше бы заплатить мне, мне плевать, в каком он отчаянном положении».

Самое смешное, что уже шел 1947 год. Отчаяние было остывшим вчерашним картофельным пюре. Снова наступили счастливые дни. Депрессия закончилась, война закончилась, мы сбросили бомбу, мы победили. Такие ребята, как я, защищали нашу страну, и девушки это ценили. Я участвовал в битве за Окинаву. И это почти всё, что мне надо было сказать сказать, чтобы девушки стали чувствовать, что их личная миссия — исцелить все, что было сломано.

В Лос-Анджелесе студии выпускали кино-картины, словно кролики рожают детей. Л.А. был местом, где нужно быть! Как только меня выписали, я провел неделю с мамой в Сиэтле, затем поймал попутку и направился на юг. Голливуд, вот и я!

Какое-то время казалось, что мне отплачивали за то, что я рисковал жизнью и видел то, чего не должен был видеть. Ужасы, которые я продолжал видеть в тех кошмарах, от которых я просыпаюсь, весь промокший и дрожащий.

Поначалу, мне на пути попадались хорошие предложения. Не отличнейшие, я бы не сказал, что они были лучшими. Но я зарабатывал на жизнь.

Все знали о звездах, которые начинали массовкой, или о том, как один-единственный продюсер мог сесть и спросить: «Кто это? Достань мне номер его агента. Эпизодические роли прямо попадались под ноги. И я был рад их получить.

Если вы видели достаточно картин тех лет, то вы, вероятно, видели и меня. Я играл крупье в той сцене, где Барбара Стэнвик выигрывает все эти деньги. Я — рейнджер, разыскивающий ребенка прямо перед тем, как его находит Лесси. Я показываю Бингу Кросби дорогу в Утопию.

Какое-то время жизнь казалась сказкой. Затем… мне перестало так везти. Люди потеряли интерес. Если бы я получал доллар каждый раз, когда слышал строчку: «Мой агент перестал отвечать на мои звонки», — этой истории бы не случилось. Мне бы тогда не нужны были деньги. Но дело было не в деньгах. Или, может быть, немного в деньгах. Может быть причина в том, я продолжал слышать, как люди говорят об отчаянии, потому что это описывало мое душевное состояние — и мой банковский счет.

В «Гэтсби», актерском баре, где мы с безработными друзьями тусовались, все клиенты были в таком отчаянии, что мы никогда не использовали это слово.

Чак был моим агентом в то время. Тем, который не отвечал на мои звонки. Парни из «Гэтсби» дали мне совет. Они сказали: «Винс, тебе нужно добиваться своего от этого парня». Вы можете спросить, почему я последовал совету других безработных актеров. Но я так и сделал. Я превратился в настоящего телефонного вредителя, звонил своему агенту по двадцать раз в день. Его секретарша ненавидела меня до глубины души. Но ей приходилось брать трубку.

Наконец Чак перезвонил. Может быть, секретарша зачитала ему акт о беспорядках. Он шантажировал кого-то, чтобы шантажировать кого-то, чтобы получить для меня роль.

Я пил накануне вечером, стоит ли и говорить об этом. Чак позвонил в девять и дал мне адрес студии. Не одна из крупных, но и не чей-то гараж в Пасадене.

Я спросил, как называется картина. Он сказал: «Не виновен». Затем громче: «Не виноват! С восклицательным знаком!»

Я спросил, когда я смогу увидеть сценарий. Чак сказал, что у него его нет. Я должен просто прийти на съемочную площадку, а дальше они сами разберутся. Затем он сказал: «Чтобы подсластить пилюлю, режиссером будет Гарри Уоттлз».

«Ты издеваешься надо мной», — сказал я.

Все знали имя Уоттлза. Он был восходящей звездой, которая сам себе всё испортил, точнее, переспал с девушкой какого-то известного продюсера. Теперь он был вынужден сниматься в низкобюджетных фильмах в стиле нуар. Но все смотрели их. У него была репутация.

Чак сказал: «Ты должен заплатить им за шанс поработать с Уоттлзом. Хотя я не знаю, как бы я рассчитывал свои комиссионные за это. Расслабься, здоровяк. Я шучу».

Съемки проходили в Пасадене, на звуковой сцене, которая пахла чем-то средним между дохлой крысой и недавним электрическим огнем. Все вокруг суетились — измотанные, орали во все горло. Но нельзя было сказать, кто что делал, и они сами, похоже, тоже не знали. Другими словами, съемочная площадка.

Уоттлз выглядел еще более странно, чем на фотографиях. Было странно иметь такое имя, как Уоттлз, и выглядеть как акула-молот. Также было странно выглядеть таким образом и при этом заполучать любую девушку, которую ты хотел.

Кто-то перехватил меня на пути к Уоттлзу, кто-то другой перехватил того человека, которого перехватил тот, кто действительно смог поговорить с Уоттлзом. Уоттлз подошел и пожал мне руку. Он был на удивление дружелюбен, но так, как дружелюбная акула улыбается перед тем, как отгрызть вам ногу.

Он сказал: «Приятно познакомиться. Люблю ваши работы».

«Правда?»

«Да, — сказал он. — Извини, мы не смогли найти тебе роль с мясцом».

«Не страшно, мистер Уоттлз, я могу сыграть и тощего». Я прозвучал как придурок!

«Но я должен тебе сказать, Винс, — Уоттлз был одним из тех парней, которые произносят ваше имя каждые пять секунд. Я никогда не доверял таким парням, но, возможно, я ошибался. — Твоя роль чрезвычайно важна. Она задает тон всей картине».

Я определенно ошибался. Гарри Уоттлз был принцем.

«Правда?» — мой голос становился выше. Я подумал: «Ты прямо сейчас лишился работы, если только они не ищут мальчиков-сопрано».

Уоттлз сказал: «Это не разговорная роль. Я полагаю, Чак ясно дал это понять».

«Он так и сделал». Я должен был получить Оскар прямо тогда за то, как притворился, что знаю.

Уоттлз передал меня даме по имени Селия, которая обрисовала сюжет фильма. Джимми Паркер играл героя. Селия не могла поверить, что большая звезда согласилась сыграть в такой ​​маленькой картине. Она догадалась, что это из-за Уоттлза. Многие актеры хотели с ним поработать.

«Так какая моя роль?» — спросил я.

Ах, да. Ну, очевидно, Джимми желает спокойной ночи своей девушке, целует ее у двери. Она приглашает его зайти выпить на ночь, но ему рано на работу. Девушка заходит в свою квартиру. Я там. Я поворачиваюсь и вижу ее. Я хватаю ее за шею и душу насмерть. Весь фильм Джимми Паркера обвиняют в убийстве, которого он не совершал. Я совершил преступление, но вы меня больше не увидите. Хватай, кричи, но меня нет в кадре.

Селия явно не слышала о том, что я задаю тон.

Я спросил: «Кто играет девушку?»

«Айрис Морелл», — сказала она.

«Айрис Морелл получает от ворот поворот в первой же сцене?» Айрис была актрисой, которую Уоттлз украл у крупного продюсера. Продюсер сделал несколько звонков, и их карьеры пошли ко дну, как "Титаник". Ходили сплетни, что у них были проблемы, что в последнее время ее снова видели в городе с крупным продюсером. Возможно, они о чем-то договаривались.

Все сплетничали обо всех остальных, и в основном это была полная чушь. С другой стороны, Айрис снималась в большинстве фильмов Уоттлза, но теперь она умирала в самом начале картины, так что если бы вы пошли в фойе за попкорном, то пропустили бы ее совсем. Это должно было о чем-то говорить — если, конечно, вы понимали этот тайный язык Голливуда.

Селия взвесила свое раздражение, связанное со мной, со своим желанием показать кому-нибудь, даже мне, что она знает какие-то горячие сплетни, которое перевесило.

«Беттина Реймонд играет крутую девушку-репортера, которая появляется после убийства, она верит в парня и помогает ему очистить свое имя. Люди говорят, что между Уоттлзом и Беттиной пробегает искра, но, знаете, люди всегда болтают всякое».

«Люди в отчаянии», — сказал я.

Селия смотрела на меня, гадая, спятил ли я или просто пытаюсь казаться интересным. Она выбрала второй вариант и отправила меня в костюмерную.

Не знаю, почему я ожидал, что Гарри Уоттлз зайдет поболтать. Не знаю, почему я думала, что кто-то подскажет мне какое-то наставление до начала съемок. Я спрашивал у гримерши. Вот насколько я был в отчаянии.

«Разве мне не нужно знать, почему я нахожусь в квартире? Я что-то ворую? Ищу что-то? Меня наняли убить ее? Почему я не мог просто толкнуть ее и выбежать за дверь?»

Она сказала: «Вам лучше спросить мистера Уоттлза».

Я действительно спросил мистера Уоттлза. Казалось, он был раздражен тем, что я спросил. Или, может быть, это был неудачный момент. На съемочной площадке была Айрис Морелл. Я не мог оторвать глаз от того, насколько она была великолепна, и Уоттлс заметил мой взгляд. Это добавило личную ноту в нашу профессиональную беседу.

«Я не хочу показаться грубым, — сказал Уоттлз. — Но никому и не нужно знать, почему вы ее убили. Никого не волнует, зачем вы это сделали после того, как сцена закончилась. Весь смысл в том, что наш герой — не убийца. Им являешься ты."

«Я понимаю это, — сказал я. — Но пока я в ее комнате… я что-то делаю или просто жду?»

«Господи, — сказал Уоттлз. — Разве это не первое, чему вас учат на уроках актерского мастерства? Разве тебя не учили ждать?»

Оказалось, что у меня было предостаточно времени, чтобы ждать. Уоттлс был знаменит тем, как долго он добивался правильного освещения и теней. Он был претенциозным сукиным сыном, но его фильмы выглядели великолепно. Вот что я твердил себе: «Мне повезло быть здесь».

Наконец Уоттлз получил то, что хотел, или у него начались галлюцинации от голосов денежных воротил у его ушей.

«Хорошо, Айрис, — сказал он. — Поцелуй, поцелуй, спокойной ночи. Джимми уезжает. Но ты не можешь выбросить его из головы. Это было потрясающее свидание. А теперь ты собираешься почистить зубы, надеть кружевную ночнушку, забраться в постель, без всяких забавных вещей под одеялом. Об этом ты думаешь, входя в свою квартиру. Но что-то не так. Но что-то немного... не так. Может быть, ты чувствуешь какой-то запах, может быть, ощущаешь присутствие. Ты начинаешь сильно нервничать, когда парень подкрадывается сзади. Он хватает тебя и разворачивает. Ты смотришь ему в глаза. Ты никогда не видела его раньше. Ты кричишь и умоляешь сохранить тебе жизнь. Снимаем, как руки маньяка вокруг твоей шеи сжимаются и...»

«Извините… Так вы говорите, что я должен разыграть это как маньяк?»

«Погодите все, — сказал Уоттлз. — Лоуренс Оливье хочет знать, что мы думаем об Отелло. Слушай, приятель, просто убей даму и забери свой чек, чтобы мы могли перейти к подозрительным копам, появившимся у Джимми. Я бы хотел хоть раз не превысить бюджет, если ты не против».

«Простите», — сказал я. Что, если просочится слух, что со мной трудно работать? Но слухи бы не распространялись. Уоттлз не запомнил моего имени.

«Хорошо, я готов», — сказал я.

«Слава Богу, — сказал Уоттлз.— Все в порядке. Посмотрим, как это выглядит».

Заработали камеры. Айрис отперла дверь и прошла через гостиную в спальню. Ее ноги почти не касались земли, вот как она была влюблена в Джимми.

Я старалась не смотреть на Уоттлза. Я не хотел думать о том, что бы я чувствовал, если бы она была девушкой, ради которой я бросил все, а теперь она возвращается к своему жирному коту-продюсеру.

У Айрис были дорогие духи, я на это не рассчитывал. Это сбило меня с толку.

Я подумал о шести месяцах, прошедших с тех пор, как ушла моя девушка Кэролайн. И как она сказала, что я начинаю ее пугать. Она не могла сказать почему, что еще больше разозлило меня. Я говорил ей: «Дорогая, со мной все будет хорошо, если я найду работу и перестану чувствовать себя таким отчаявшимся».

Айрис задрала платье выше головы. Я подкрался к ней сзади. Это прекрасное лицо смотрело на меня. В ее глазах блестели слезы страха и ужаса.

«Хорошо, — сказал Уоттлз. — Хватай ее за горло». Настоящий парень девушки приказал мне убить ее, и я не смог этого сделать.

«Простите, — сказал я. — Простите. Думаю, мне нужна минутка».

Айрис отскочила, как будто я ударил ее. Уоттлз вошел на площадку, его голова-молот рассекала воздух, как носовая фигура на корабле.

«Не могу», — сказал я.

«Не можешь что?»

«Убить ее. Я не могу ее убить». Я понимал, что, вероятно, теряю работу — возможно, последнюю работу, которую я когда-либо получу в этом городе.

«Хорошо, — сказал Уоттлз. — Я понимаю. Тебе нужна мотивация. Хорошо. Ты маньяк. Беглец из психиатрической больницы. Если девушка заявит на тебя, ты вернешься под максимальную изоляцию. Так что ты ее убьешь. Вот и все. Конец истории. Давайте начнем с самого начала».

Мы начали снова. Случайный поцелуй между Айрис и Джимми был не таким случайным, как раньше. Вы бы могли почувствовать напряжение. Айрис больше не была ничего не подозревающей невинной возвращающейся домой, она была актрисой, пытающейся сыграть сцену с паршивым актером. Мной. Это можно было увидеть в ее глазах: не страх быть убитой, а страх не быть убитой.

«Не могу, — сказал я. — Я этого не чувствую. Айрис, мистер Уоттлз. Могу я поговорить с вами наедине секунду?»

Уоттлз выглядел так, будто я спросил, могу ли я воткнуть ему иглы в глаза. Он дернул Айрис к краю съемочной площадки, и я последовал за ним.

«Я должен вам кое-что рассказать, — сказал я. — Я обычно не говорю об этом». Я скрестил пальцы за спиной. Еще один Оскар, пожалуйста. И что? Это было правдой. Я имею в виду, что история была правдой.

Я сказал: «Я был на Окинаве. Я видел много плохих вещей. Действительно плохих».

«Как что?» — спросила Айрис со всем сочувствием и заботой.

Уоттлз осуждающе посмотрел на нее.

«У меня был этот сумасшедший командир. Лейтенант Мэзер. Я видел, как он выстрелил в упор в голову пожилой японки».

«Почему?» — спросила Айрис.

«Он хотел показать жителям города, что он будет делать со шпионами».

«Это ужасно!» — сказала Айрис. Так всегда говорили женщины. Я любил женщин, действительно любил.

«И что? — сказал Уоттлз. — Какое, черт возьми, это имеет отношение к моему фильму?»

«Гарри!» — сказала Айрис.

«У меня бывает состояние… иногда все возвращается. Только что... думаю, воспоминание говорило мне, что я не должен убивать. Даже играя роль».

Я замолчал и стал ждать. Я ждал, когда Уоттлз скажет мне убираться. Вместо этого он пробормотал себе под нос: «Этот парень шутит?» Тогда это было похоже на то, как будто над его головой загорелась мультяшная лампочка. Он подумал немного, затем сказал: «Хорошо. Давайте перейдем к следующей сцене».

Я колебался. Был ли это момент, когда я должен был поблагодарить его и уйти?

«Оставайся пока здесь, — сказал он мне. — Понаблюдай за съемками. Если позже ты не будешь занят, мы можем прокатиться».

Остаток дня прошел, как говорится, в тумане. Я мог часами наблюдать за работой Гарри Уоттлза, который добивался гениальной игры от таких актеров второго плана, как Джимми и Беттина. Каждое указание, которое он им давал, превращало картину из дряни, продающейся в грошовом магазине, в искусство!

Было уже поздно, когда Уоттлз сказал: «Я плохо вижу. Давайте продолжим утром».

Я был уверен, что он забыл обо мне, но, все-таки, он сказал Селии найти меня и спросить, готов ли я. Я видел, как он поцеловал Беттину и сказал ей, что увидится с ней позже, и видел, как Айрис поспешила уйти, вероятно, в объятия крупного продюсера.

Мы с Уоттлзом вышли на улицу в темную летнюю ночь. Быстрый, иссушающий ветер доносил запах чего-то горящего вдалеке.

«Безумный ветер, — сказал Уоттлз. — Сводит с ума». Служащий подъехал к нему на машине. Красный кабриолет «MG».

«У большинства парней вроде меня есть водитель, — сказал он. — Но мне нравится ощущение руля. Ты же мне доверяешь, верно?»

«А почему бы не должен?» — сказал я.

«Как долго ты уже в Лос-Анджелесе?» — он сказал.

«С Окинавы».

«Точно, — сказал он. — Окинава».

Он ехал из Пасадены на запад по Голливудскому бульвару, затем по Малхолланд-драйв. Город сверкал под нами.

«Красиво, да?» — сказал он.

Через некоторое время я набрался смелости и спросил: «Почему же вы меня не уволили? Вы же знаете, я не смогу сыграть эту сцену».

Уоттлз ехал дальше, преодолевая повороты, может быть, немного резко и быстро, но он знал, что делал. Он так долго молчал, что мне показалось, что он ничего не слышал.

Наконец он сказал: «Я кое-что увидел в твоих глазах. Не хочу показаться глупым, но я называю это уважением к человеческой жизни. Я подумал: Господи Иисусе, если бы я мог разлить это в бутылки и продать, все мировые проблемы были бы решены. Больше никаких убийств, никаких войн. Ты не мог убить эту девушку, как бы сильно ты ни хотел этого. Ты не мог даже притвориться. И я восхищался этим, я уважал это. Это заставило меня восхищаться тобой. А когда я услышал, что ты ветеран... У меня проблемы с сердцем. Пропускает один удар из ста. Но это уберегло меня от службы».

«Как я уже сказал, я кое-что увидел в тебе. Мне захотелось помочь. Я не могу переписать сценарий или дать тебе другую роль. Но я могу помочь тебе сыграть эту, и ты сможешь продолжить. Я мог бы перечислить с десяток больших звезд, прославившихся в роли убийц. Ты когда-нибудь слышал о Берте Ланкастере? Джордже Рафте? Джимми Кэгни?»

«Конечно, — сказал я. — А кто нет?»

«Это то, что ты мог бы попробовать достичь», — сказал он.

На секунду у меня возникло жуткое предчувствие, что он собирается дать мне имя психоаналитика, который поможет мне преодолеть мои травмы. У всех в Голливуде внезапно ссохлись головы, самые востребованные голливудские мозгоправы начали зарабатывать больше, чем продюсеры. Я не мог представить себя лежащим на вонючей кушетке какого-то бородатого парня и утомляющим нас обоих своими проблемами.

«Есть класс, — сказал Уоттлз. — Актерский класс. Этот француз из Санта-Моники... он специализируется на обучении актеров тому, как убивать. Потому что давай посмотрим правде в глаза: ты посмотришь достаточно фильмов, подобных нашему, и поймешь, что никто не любит смотреть ничего так, как убийство кого-нибудь другого. Желательно, другого актера. Но правда в том, и будем благодарны, что для большинству людей это не дается по естественным причинам. Даже актерам. И хорошим актерам. С большим талантом. Большинству людей не нравится убивать, и если вы не можете заставить кого-то совершить преступление и выглядеть так, будто ему это нравится, как вы собираетесь снимать криминальные фильмы?»

«Итак, мой человек в Санта-Монике нашел себе нишу. Он обучает актеров, получивших роли или желающих сыграть убийц. И им нужна небольшая помощь. Нежный толчок. Тренировка. Мотивация».

«Я бы хотел пройти несколько уроков, — сказал я. — Я ходил на курсы, когда жила со своей девушкой Кэролайн. Мы с ней брали их вместе».

«И вся прелесть в том, — сказал он, — что с этим парнем, которого имею в виду, достаточно встретиться всего раз. Достаточно одного занятия. Он мастер своего дела, как какой-то фокусник. Одно занятие, и вы возвращаетесь на съемочную площадку и делаете то, что нужно сделать. Нам не придется прерывать производство, просто немного подтасуем график. Я позвоню этому парню и все устрою».

Мое сердце замерло. «Во сколько это мне обойдется?»

«Все покроет бюджет». Уаттлз взлетел по крутой кривой. «MG» плюнул и продолжил движение. «Честно говоря, я уже обо всем договорился. Я уже позвонил, прежде чем мы покинули съемочную площадку».

«Боже, — сказал я. — Это так щедро с вашей стороны. Я не знаю, как вас отблагодарить».

«Просто сходи завтра на курс, а на следующий день вернись на съемочную площадку и докажи, что я не ошибался. Я имел в виду те слова, что ты задаешь тон картине».

Он спросил, где он может меня высадить. Мне было бы неловко, если бы он увидел, где я живу — в одном из дрянных бунгало в «Садах Фламинго». Я попросила его оставить в полумиле от дома, сказала, что хочу пройтись, проветрить голову. Он сказал, что не может себе представить, чтобы такой горячий ветер помог кому-то прояснить голову.

Когда я выходил, он дал мне визитку учителя по актерскому мастерству. Он сказал, чтобы я был у него завтра в десять, и я сказал, что приду.

С войны меня то и дело мучили кошмары. Но эта ночь была самой ужасной. Иногда я был в Голливуде, иногда на Окинаве. Иногда лицо акулы-молота Гарри Уоттлза превращалось в толстую рыхлую физиономию лейтенанта Мазера. Мне снилось, что Мазер приказывает мне кого-то убить. Только на этот раз жертвой была Айрис Морелл, а не маленькая старая японка, которую застрелил Мазер. Маленькая старая японка появилась в другом сне. Режиссура картины. Уоттлз, Айрис, Беттина, Джимми и я снимались вместе. Это был более приятный сон, или он был бы приятным, если бы половина головы старушки не разлетелась, как это произошло в тот день, который я пытался забыть.

Я проснулся с головной болью, как будто пил всю ночь, хотя моего языка не касалась ни капля. Я хотел прояснить голову.

К тому времени, когда я нашел класс, хрустящая визитная карточка, которую дал мне Уоттлз, была серой от отпечатков пальцев и помятой от того, как часто я доставал ее, смотрел на нее и клал обратно в карман, как будто я не мог запомнить несколько слов, набранных простым черным шрифтом.

Профессор Гастон Ландру. Адрес в Санта-Монике.

Не было даже номера телефона. Вот насколько секретной была эта операция. Чтобы узнать об этом, нужно было знать кого-то особенного.

4130 по Эвкалипт представлял собой трехэтажное офисное здание с остроконечной крышей и башней, напоминавшей средневековый замок. С отслаивающейся пожелтевшей белой штукатурки. Я пришел на полчаса раньше. Я объехал квартал. Не то чтобы я мог позволить себе лишний бензин, но я не мог сидеть на месте.

Класс находился на несколько этажей выше, где воняло плесенью от дешевых ковров. Офис — который следовало называть школой, — выглядел как то место, где работал сомнительный частный детектив или адвокат-неудачник, как в фильме «Не виновен!». На двери отслаивающимися черными буквами было написано: «МАСТЕР Г. ЛАНДРУ».

Я постучал. Никто не ответил. Я толкнул дверь и увидел дюжину мужчин и женщин — в основном молодых, привлекательных — сидящих в кругу на складных стульях. Это было похоже на собрание анонимных алкоголиков, на которое Кэролайн затащила меня, прежде чем уйти. Последнее из тех, на которые я ходил. Я сказал ей, что это не для меня.

Студенты Ландру повернулись и окинули меня внимательным взглядом. У меня было ощущение, что они ждали меня. А потом еще более безумное чувство, что это актеры, которым платят за то, что они играют актеров, которые учатся играть. Это была бесполезная мысль. Она не помогла бы мне извлечь максимум пользы из занятия.

Я кивнул, улыбнулся, вытряхнул эти мысли и сосредоточился на профессоре Ландру.

Алло, главный кастинг? Не могли бы вы найти мне артистичного французского парня? Легкие, быстрые, тонкие усы «Карандаш», маленькая козлиная бородка и с галстуком аскот «Пэйсли». Даже с беретом. Но даже во всей этой одежде он был, что называется, хладнокровным человеком. Единственным, кто никогда не потел.

Его густой французский акцент казался деланным. Это один из тех парней, которых разбудишь посреди ночи, и он заговорит на бруклинском английском.

Фактически, когда он начал говорить — и говорить, и говорить — акцент сместился с левого берега Сены на бульвар Бронкс-Ривер. Он говорил как друг моего отца. И почему я брал уроки у парня, который даже не мог держать акцент? Потом я вспомнил. Он не был тренером по акценту. Он учил людей убивать.

«Садитесь на стул», — сказал профессор Ландру. Я сел между рыжеволосой девушкой в желтом платье и молодым парнем в джинсах и джинсовой куртке. Никто из них не смотрел на меня. Как будто боялись.

Профессор представился. Затем он пробежался по всем фильмам, о которых мы когда-либо слышали, либо ничего не слышали, по всем известным и малоизвестным картинам, снятым за последние тридцать лет. То есть, по каждой картине, в которой было совершено убийство.

Там были и удушение, и отравление, и стрельба. Он хвастался своей работой. Пулеметы, которые бандиты никогда бы не взяли в руки без его инструктажа! Эта женщина, выброшенная из окна. «Дефенестрация», — сказал он. «Дефенестрация мисс…» — он упомянул актрису, имя которой заставило всех ахнуть Это было в самом начале ее карьеры, но было много актеров — он перечислил дюжину крупных звезд, — которые нуждались в его наставлениях.

«О чем бы мы снимали фильмы, если бы не было убийств? — он слегка хихикнул. — Но вас бы здесь не было, если бы вы не понимали, что большинство людей не хотят убивать других людей. Это не так естественно, как мы думаем. Это... идет вразрез»..

Я точно не думал, что это естественно. Вот почему я был там. Все остальные студенты кивали. И что-то строчили в своих блокнотах.

«Это то, чему нужно научиться», — сказал Френчи. По личным причинам, которые он предпочитал не обсуждать, это стало его специальностью.

Сегодня мы выполним серию упражнений, призванных выявить определенные чувства. Мы будем опираться на собственный опыт и вспоминать чувственные воспоминания, о которых мы забыли или о которых никогда не подозревали...

Всегда легче было продемонстрировать, чем описать. Профессор попросил двух добровольцев. Две девочки замахали руками перед его лицом. У обеих были хвостики и нарядные платья секретарш.

«Вы ведь не сестры?» — сказал он.

«Нет, сэр, — сказали они. — Мы никогда раньше не встречались».

«Хорошо. Я хочу, чтобы вы сыграли сестер. Страшно ревнивых с детства. А теперь вы обе влюблены в одного и того же мужчину. Одна из вас — он указал на одну из них, наугад — собирается задушить другую».

Было понятно, почему этим дамам нужны уроки. Жертва вытаращила глаза и закричала. Сестра-убийца надулась, как малиновка, у которой голубая сойка украла червяка.

Ландру остановил их и сказал девушке-убийце: «У тебя ведь есть сестра, не так ли?»

«Да, откуда вы узнали?»

«У меня есть свои маленькие способы. Сейчас я хочу, чтобы ты вспомнила, как ты была маленькой девочкой, и твоя сестра впервые появилась в доме. Когда ты впервые поняла, что родители любят ее больше, чем тебя. Когда ты узнала, что они отдали ей твою кроватку, твою коляску, твои игрушки...»

«Как вы узнали об этом?» — она выглядела так, будто застала профессора за чтением ее дневника.

«Ох, ну же, — сказал он. — Чтобы играть, нужно уметь читать мысли, не так ли?»

Думаю, девушка была согласна. Другая «сестра», должно быть, тоже. Я увидел забавный взгляд в ее глазах. Как будто она действительно была напугана.

«Сконцентрируйся, — сказал профессор Ландру. — Вспомни. Верни себя на место той девчушки. Той маленькая девочки, которая была тобой». Он сделал паузу. «А теперь сыграйте сцену еще раз».

На этот раз сестра-убийца пролетела через комнату, как кошка, и впилась когтями в шею другой сестры. Это продолжалось довольно долго, прежде чем мы поняли, что происходит. Затем двое парней встали и оттащили одну девушку от другой, которая кричала от настоящего ужаса.

Когда все успокоилось, когда у актрис прекратилось учащенное дыхание, а наши сердца перестали колотиться, профессор Ландру сказал: «Конечно, важная часть обучения — научиться держать ситуацию под контролем. Да, и кстати... Сцена, которую вы играете, не обязательно должна напрямую соответствовать жизненной ситуации. Вам не обязательно хотеть убить свою мать, чтобы сыграть сына, который убивает маму ради наследства. Важна только эмоция. Может, попробуем другую сцену?»

На этот раз найти добровольцев было труднее. Мы видели, на что способен его метод, и никто так не хотел стать убийцей или быть убитым. Почти убийцей или быть почти убитым. Тем не менее, это была школа. Гарри Уоттлз оплатил мое обучение. Остальные, вероятно, заплатили сами, и они будь они прокляты, если небольшая брезгливость в отношении убийства помешала бы им окупить свои деньги.

Он позвал двух женщин и мужчину. Он сказал им, что мужчина собирается отравить своих сестер, потому что они не позволят ему жениться на единственной женщине, которую он когда-либо любил. Они загнали его в этот угол, из которого он мог только выбраться, бившись насмерть.

Актером, который вышел вперед, был парень в джинсах, который сидел рядом со мной.

«Взгляните внимательно на этого парня, — сказал профессор. — Вы смотрите на будущую звезду. Лицо ангела, пришитое к душе уличного преступника».

Остальные посмотрели на него. Он выглядел не лучше, чем половина парней в Голливуде. К этому времени многие из нас уже хотели, чтобы именно его убили.

Профессор Ландру усадил их за стол, мужчину лицом к двум женщинам. Девушки стояли к нам спиной.

Профессор сказал: «Молодой человек, было ли когда-нибудь в вашей жизни время, когда вы чувствовали себя полностью загнанными в угол? Полностью в ловушке? Без надежды на побег?»

Парень пристально посмотрел на него.

«Господи Иисус, да», — сказал он.

«Значит, так, — сказал профессор Ландру. — Эти женщины заманивают тебя в ловушку. И есть только один способ выбраться. Это их чай. Это яд. Я упоминал, что ты врач? Никто никогда не узнает, это идеальное преступление. Тебе просто нужно это сделать».

Не знаю, что я уловил первым. Какое-то особое напряжение в плечах женщин, выражение лица парня. Этот невинный ребенок в джинсовой ткани, желающий их смерти, чтобы он мог выбраться из угла. Это было так реально, что мы не могли смотреть. Все уставились в пол.

Ландру сказал: «Нам не нужно видеть, как девочки становятся синими, чтобы знать, что наш эксперимент сработал… Прежде чем мы продолжим, есть еще один урок, еще одна часть тренинга, которую я называю «ожидание». Оно не всегда прописано в сценарии. Как вы знаете, есть много фильмов, в которых убийцу ловят только в последней сцене. Но в конце концов его поймают. Чего требует ваш кинопрокат для сосунков».

«Итак, наступает момент после того, как вы совершили преступление, момент, который я называю «ожидание». Либо вы придете в себя, опуститесь на ближайший стул и будете ждать приезда копов. Либо вы будете бежать, пока они вас не поймают, а потом ждать, что будет дальше. В обоих случаях ожидание одинаково. Иногда раньше, иногда позже. И это требует практики. Потому что если вы не сможете представить себе преступление, как мы это делали сегодня, вы не сможете представить себе ни вину, ни ожидание наказания, ни горе, ни облегчение».

«Давайте начнем с последнего джентльмена. Вы совершили идеальное преступление. Но каким-то образом копы узнали об этом и пришли за вами. Сядьте в кресло напротив ваших мертвых сестер и подумайте о масштабах того, что вы сделали, и о том, что вас ждет в будущем».

Актер опустился в кресло. Мне показалось, что на его лице промелькнула история Каина и Авеля и всех преступлений, которые когда-либо происходили. Я думал об Окинаве.

«Спасибо, — сказал профессор Ландру. — А теперь, прежде чем мы закончим, давайте сделаем еще одну сцену».

Я был уверен, что он собирается обратиться ко мне. Я был уверен в этом так же сильно, как и во всем, что со мной когда-либо происходило. Я нервничал, не буду врать. Но я подумал: «Для этого я здесь. Вот за что Гарри Уоттлз платит, чтобы я мог вернуться завтра и притвориться, что убил Айрис Морелл, и задать тон картине. И может быть, где-нибудь найдется продюсер, который увидит меня, сядет в кресло и скажет: «Кто его агент? Чак? Позовите Чака к телефону!»

Я практически слышал голос продюсера, пока выходил вперед. Профессор попросил встать девушку, которая была так похожа на Айрис, что мне пришлось дважды моргнуть, чтобы убедиться. Это было совпадение. Но в какой-то мере это имело смысл. Возможно, Уоттлз предупредил профессора о даме, которую я должен был бы убить.

«Хорошо, — сказал профессор. — Вы двое стоите лицом друг к другу. В нескольких футах друг от друга».

Мы с девушкой посмотрели друг на друга. Я собирался провалиться. Я не мог даже притвориться, что хочу обидеть эту невинную незнакомку.

«Кто она? — он спросил меня. — И почему ты хочешь ее убить?»

«Не знаю, — сказал я. — Это сложно». Я не мог убить хорошенькую блондинку. Я не мог даже изобразить это.

«Хорошо, — сказал он. — Соверши со мной небольшое путешествие. Я вижу сцену в джунглях; я вижу маленького рыжеволосого парня в униформе. Низкорослый, толстый и пакостный. Я вижу его с открытым ртом, кричащего, орущего, поносящего людей, оскорбляющего их, обычного хулигана. Сконцентрируйся».

«А теперь посмотри на нее. На девушку! Но ты видишь не ее. Когда ты смотришь на нее, ты видишь его. А теперь расскажи нам, что ты чувствуешь».

«Головокружение», — сказал я. Как будто звук его голоса обладал гипнотической силой.

Когда я посмотрел на девушку, которая была так похожа на Айрис, ее лицо как бы растаяло, и на его месте появилось лицо лейтенанта Мезера. Как и сказал профессор. Я видел, как он кричал, кричал и издевался над всеми, особенно надо мной. Я видел, как он готовился выстрелить той старушке в голову. Я понял, что на этот раз смогу спасти ее...

Я смутно услышал голос профессора, спрашивающего: «Как ты себя чувствуешь?»

Я сказал: «Я хочу убить его».

«Сделай это», — сказал профессор.

Я бросился на стоящую передо мной фигуру. Я положил руки ей на шею и сжал.

Следующее, что я понял, было как они тащили меня назад.

«Хорошо, дело сделано, — сказал профессор Ландру. — Ты убил ее. Ты виноват. А теперь подожди».

Профессор пододвинул ко мне стул, я сел и стал ждать, когда меня увезут на суд, на пожизненное заключение, на казнь. Это не имело значения. Я сделал то, что должен был сделать. То, что я хотел сделать. То, что я должен был сделать на Окинаве.

Я слышал, как один парень сказал: «Ты в порядке?» Но он спрашивал не меня. Девушка, с которой я разыграл эту сцену, похожая на Айрис, терла шею и смотрела на меня так, словно я действительно пытался ее убить.

«Эй, у меня на шее следы! — она сказала. — Как, черт возьми, я буду объяснять это своему парню?»

«Скажи ему, что ты сыграла сцену с настоящим актером», — сказал профессор Ландру.

Я встал и посмотрел на остальных членов класса, и они разразились аплодисментами.

«Браво, — сказал профессор Ландру. — Я не сомневаюсь, что завтра вы сможете вернуться на съемочную площадку и сделать то, что должно быть сделано».

Наверное, можно было подумать, что в ту ночь мне будут сниться плохие сны. Но я спал как младенец. Я проснулся с потрясающим самочувствием.

Вернувшись на съемочную площадку к Гарри Уоттлзу, я почувствовал себя новым человеком. Уоттлс спросил, понравился ли мне урок Ландру. Я сказал, что это изменило мою жизнь. Я не мог выразить ему свою благодарность.

Он сказал: «Не благодари меня. Когда я буду просматривать ежедневные газеты и увижу, что ты делаешь то, на что, как я знаю, ты способен, и после этого фильм взлетит... это будет достаточной благодарностью».

Как и вчера, мы подготовили сцену. Айрис поцеловала Джимми на ночь. Я ждал ее в спальне. Она снова была в своей роли, на этот раз она не выглядела нервной. Она обманула себя, забыв обо мне. Она была актрисой, играла.

Я подкрался к ней сзади. Я развернул ее. Она посмотрела мне в глаза. Я увидел ее лицо, и ее лицо исчезло, и я увидел лейтенанта Мазера.

Я бросился на нее. Я схватил ее за горло и тряс. Я сжимал его, пока не почувствовал, что что-то треснуло, и продолжал сжимать. Я слышал крики и вопли, но я оттащил лейтенанта Мазера в угол площадки и продолжал сжимать, пока он не потяжелел в моих руках, и я положил его на пол.

Я посмотрел на тело на полу. Это был не лейтенант Мазер. Это была Айрис Морелл. Все вокруг бегали и кричали. Подошел Гарри Уоттлс.

«Что ты наделал, сумасшедший сукин сын? Что, черт возьми, ты наделал?»

Я продолжал думать: «Он играет».

«Она мертва, — сказал Уоттлз. — Разве ты не видишь? Ты ее убил, маньяк!»

«Мертва?» — сказал я.

«Мертва, — повторил он. — Ты ее задушил, идиот!»

У случился был один из тех моментов ясности.

Уоттлз подставил меня. Он отправил меня к профессору Ландру. Он что-то почувствовал во мне, что-то темное и отчаянное. Он знал, что я могу убить — что я хочу убить, что я могу убить с удовольствием — если кто-то нажмет правильные кнопки и откроет все нужные стопоры.

Но что я мог сделать? Я не мог доказать это. Я не мог обвинить актерский класс. Это я убил ее, все эти люди видели, как я это сделал. Это была моя вина. Я был виноват. Я просто был в таком чертовом отчаянии.

Оставалось только одно. Я сел и стал ждать.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/82981/516393

Переводчики: Sychoff