Готовый перевод L.A. Noire - The Collected Stories / L.A. Noire - Сборник рассказов: HELL OF AN AFFAIR - Duane Swierczynski

РОКОВОЙ РОМАН

Дуэйн Сверчински

Я хозяин всего, что я обмеряю.

Ну, понарошку.

В конце концов, это же Лос-Анджелес.

И всё же, мне нравится так шутить над людьми. Моя должность звучит почти… важной. На моей визитке написано: УИЛЬЯМ ШЕЛТОН, П.З. (профессиональный землемер), GREATER LOS ANGELES TITLE CO., DOWNTOWN DIVISION. А на самом деле я езжу туда-сюда на своем «Линкольне» в сухую жару, устанавливаю теодолит на штатив, провожу небольшие измерения и записываю их в свой блокнот. Затем я возвращаюсь домой в свою пустую квартиру на Вест-Темпл-стрит, где смотрю на стены и стараюсь не лезть по ним. Только я и мой штатив в углу, ждущий момента, когда я заберу его и использую на работе на следующий день.

Я даже не знаю, что заставило меня заметить этот бар на улице Лос-Анджелес — «Ray’s Café», 77,5 на 47,5 футов в коммерческой зоне.

Но с Санта-Ана дул ветер, я хотел пить и решил войти.

Был полдень. Я вошел внутрь и сел за деревянный стол на четверых, как будто ожидал, что ко мне присоединятся трое друзей. Что казалось немного менее отчаянным, чем сидеть в одиночестве у бара. Я прислонил штатив к противоположному концу стола и стал ждать, пока кто-нибудь меня заметит.

И через несколько минут она это сделала.

На стол передо мной были поставлены стопка и стакан холодного пива, и красивая женщина села рядом со мной. Ее запах тут же достиг меня — аромат фиалкового дерева. Не менее опьяняющими были ее темные волосы и гладкая белая кожа.

«Я знаю, что вы это не заказывали», — мягко сказала она.

Внезапно мне показалось, что воротник моей рубашки Буллока уменьшился на несколько размеров.

«Что это?» — глупо спросил я.

Она улыбнулась: «Шот и стакан холодного пива».

Только тогда я понял, что красивая женщина, сидящая рядом со мной, была официанткой.

«Можно меню?»

«Вы можете взять все, что хотите».

«Как вас зовут?»

Она ухмыльнулась и похлопала себя по правой груди.

БОННИ.

«Рад познакомиться, — сказал я. — Меня зовут...»

«Давай прогуляемся сегодня вечером», — сказала она.

Это было заявление; не вопрос. Как будто прогулка уже предрешена.

«Прошу прощения?»

«Мы закрываемся в два. Приходите выпить перед сном, и мы отправимся в город. Что скажете?»

Тогда я просто обязан был сказать:

«Нет, это смешно. Я выхожу на работу в Большую Титульную Компанию Лос-Анджелеса, в центре города, ровно в 8:00, и если мы выйдем в 2:00 утра, я не смогу выспаться, и существует большая вероятность, что я запишу неправильное измерение в свой блокнот, что может стать началом бесконечных юридических и деловых проблем. Геодезисты должны были быть чистыми, трезвыми и предельно точными».

Но, конечно же, я сказал:

«Хорошо».

Вернувшись в офис, Шеп откинулся на стуле, вспотевший от похмелья, с едва открытыми глазами. Маллахан сидел в бухгалтерии. Я наскрёб из кармана суточные и положил их на промокашку перед Маллаханом.

«Что это? — спросил Маллахан. — Вы пропускаете обед?»

«Меня друг угостил».

Маллахан закатил глаза. «И вы отдаете это обратно? Билли, друг мой, вы такой же святой, как монахиня. Вы не обязаны возвращать это. Мы считаем это частью вашей зарплаты».

Компания выдавала геодезистам наличные деньги на обед, парковку и прочие расходы. Маллахан был сотрудником, который раздавал их каждое утро. Но я все ещё чувствовал, как шот и пиво крутятся у меня в животе. Я надеялся, что Маллахан не почувствовал их запаха в моем дыхании. Я чувствовал бы себя каблуком, ценящим деньги превыше всего остального. Я оставил деньги на промокашке.

«Ладно, как хочешь», — сказал он через несколько мгновений, собирая банкноты и кладя их в металлическую коробку, которую хранил у себя в нижнем левом выдвижном ящике. Шеп и Маллахан любили хранить свои деньги в одном месте. Компания выполняла работу для различных банков, но они не доверяли банкам. Депрессия однажды уже стерла их с лица земли; Шеп и Маллахан клялись, что этого больше никогда не повторится.

Я сел за свой стол, чтобы заполнить несколько полевых отчетов, в то время как Маллахан схватил пальто и шляпу и отправился на обеденный перерыв. Всегда в одно и то же время; всегда одно и то же место — «Philippe’s» на Аламеде. Заказал такой же дешевый бутерброд с говядиной, как и всегда, ту же никелевую чашку кофе.

После того, как он вернулся, тридцать минут спустя, я провел остаток дня со своим теодолитом на Ла-Бреа, снимая мерки на участке, который кто-то хотел превратить в универмаг. Смоляные ямы были позади меня. Я знаю, что это невозможно, но клянусь, я чувствовал жар доисторической жижи на своей спине.

И я не мог перестать думать о Бонни.

Её губах.

Её коже, ароматной и нежной, как фиалковые деревья.

Ровно в 1:55 я вошел в «Ray’s Café». Кутёж всё ещё продолжался полным ходом, хотя ужк был объявлено о закрытии. Я заказал пиво и быстро выпил его, глядя на Бонни, которая скользила по столам, собирала пустые стаканы и сводила счета.

В 2:05 она наконец подошла ко мне: «Готов идти?»

«Конечно. Куда?»

Мы поехали на моем темно-красном «Линкольне Континенталь» по перевалу Кауэнга на Малхолланд. Я очерчивал повороты, пока она не сказала мне остановиться у смотровой площадки над долиной Сан-Фернандо. Как только я нажал на тормоза, она оказалась у меня на коленях, прижавшись своими губами к моим. Я почувствовал вкус того же виски, которое она дала мне в начале дня. В сумочке у нее была маленькая бутылочка. Мы передавали бутылку друг другу, пока свет в долине не превратился в размытое пятно. Мы целовались еще немного, а потом она сказала мне, что хочет увидеть океан. Я думал, что нам следует оставаться, учитывая, сколько виски мы выпили, но она настояла.

«Я хочу окунуться в Тихий океан».

Мне бы следовало случайно взглянуть на часы и сказать что-нибудь о времени, но я не сделал этого. Вместо этого я завел машину и поехал по Малхолланд.

Авария произошла несколькими милями позже.

Я вошел в поворот и затормозил, чтобы убедиться, что мы не соскользнем с края обрыва. Парень позади меня был не так осторожен. Один бампер поцеловал другой, металл погнулся, и нас немного развернуло. Но в остальном никто не пострадал.

Второй парень оказался тоже пьян и, похоже, не был настроен выдвигать обвинения. Кожа на его лысеющей макушке была розовой, глаза потухшими. Так мы все и сидели на склоне горы, убеждая друг друга, что нам не нужно привлекать полицию. Лысеющий мужчина вел себя странно. Он казался взбешенным, но в то же время не хотел утруждать себя официальными жалобами. Я быстро протрезвел; а Бонни отпила еще из бутылки в сумочке. Время от времени она засовывала язык мне в рот. Другой парень отворачивался, как будто был одновременно смущен и зол.

К тому времени, как мы со всем разобрались, солнце уже ползло из-за горизонта. «Линкольн» был в порядке для вождения, поэтому я отвез Бонни обратно в «Ray’s». Она жила в квартире неподалеку. Я не видел, в какой именно, потому что она настояла на том, чтобы я высадить ее перед баром. Я не стал спорить. К тому времени я уже опаздывал на работу.

«Приходи за мной сегодня вечером», — сказала она.

«Как насчет ужина?»

«Нет. У «Ray’s», перед самым закрытием. Я возьму еще одну бутылку. Ты ведь будешь там, да?»

Молю Господа, я там буду.

Так продолжалось какое-то время. Поздние ночные свидания. Выпивка. Малхолланд. Чувство опустошенности на весь день. Случайные мелкие аварии, случавшиеся то от того, что Бонни отвлечет меня то своим языком, внезапно оказывающемся у меня во рту, то рукой на моих коленях, то пальцами на задней части моей шеи. «Линкольн» был единственной стоящей вещью, которой я владел, подарком моих родителей из Кливленда на окончание колледжа, и он медленно приходил в негодность.

Но мне было все равно.

И если Маллахан и заметил, что под моими глазами образовались темные круги, он не сказал ни слова. Я, как обычно, путешествовал по пустым участкам, делая замеры, время от времени то погружаясь в воспоминания о Бонни прошлой ночью, то в смертельный страх, что я допущу ошибку в цифрах и что Шеп ее найдёт, и это будет концом для моей карьеры в Greater Los Angeles Title Co., Downtown Division.

Однако какая-то примитивная часть меня уверяла, что оно того стоило. Машины были лишь кусками металла, проводки и гидравлики; Бонни была из плоти и крови. Теплой плоти. Теплой крови. И ее губы, прижавшиеся к моим.

Я никогда не задумывался, почему.

Почему она встречалась со мной только поздно вечером, ближе к концу своей смены. Никогда не ужинала со мной. И тем более не обедала. Как будто ее не существовало в светлое время суток.

Почему она никогда не показывала мне, где живет, хотя я тоже жил в центре города.

Почему она отказывалась от всех приглашений ко мне домой, хотя там было бы удобнее, чем на переднем сиденье моего «Линкольна» или в грязном багажнике, где лежало царапающее одеяло.

Я просто согласился с этим.

Ее теплые губы и аромат фиалковых деревьев — запах, который впервые поразил меня с моего переезда в Лос-Анджелес, и теперь всегда будет напоминать мне об этом месте.

В одну ночь она отказалась.

«Я не могу», — сказала она со слезами на глазах, прежде чем исчезнуть в задней комнате «Ray’s».

Некоторое время я сидел в кафе, потягивая тёплое пиво. Она так и не вышла. Я допил пиво и вернулся в «Линкольн». Добрался до дома за десять минут. Ложился спать, утешая себя мыслью, что на следующее утро буду достаточно отдохнувшим и трезвым для работы.

Но я не мог заснуть.

На следующий день я сказал себе, что надо это преодолеть. Роман с Бонни был забавным, пока длился. Но он должен был когда-нибудь закончиться. У нее явно были проблемы, и, вероятно, это были проблемы, в которые никто бы не захотел разделять. На самом деле она делала мне одолжение. Мне потребовалось несколько крепких ночей подряд, чтобы я мог снова сосредоточиться на своей работе. Мне пока везло, но рано или поздно я бы точно оступился, и Шеп бы меня поймал. Когда он был трезв, он был математическим ястребом. В тот день я много замерял в Калвер-Сити. В груди стало легче, голова была гораздо ясней, чем за последние несколько недель. Я чувствовал себя так, словно меня помиловал губернатор.

И в ту же ночь я вернулся в «Ray’s Café», ровно в 1:55 утра.

На этот раз в ее глазах не было слез. Вместо этого я получил сверкающую электрическую улыбку.

«Я знала, что ты вернешься ради меня», — сказала она.

«В чем проблема?» — спросил я.

«Ни в чём. Ни единой, теперь, когда ты здесь.»

Мы, как обычно, поехали на пляж по Малхолланд, и, хотя она утверждала обратное, я понял, что что-то не так. Улыбка была на месте, но ее глаза не улыбались. Она решала какую-то проблему за своими великолепными голубыми глазами цвета Тихого океана. Время от времени я отрывал свои губы от ее губ и смотрел на нее, пытаясь понять, не вернул ли я ее каким-то чудом. Не повезло. Она была так же далека, как Япония.

После долгих уговоров и раздумий она, наконец, рассказала мне:

«Мне нужно шесть тысяч долларов к завтрашнему вечеру, иначе кое-кто причинит мне вред».

История, которую она мне рассказала, значения не имеет. Она рассказала мне это при лунном свете, на пляже, когда в моих венах текло шотландское виски. Она целовала меня, рассказывая историю, как будто ее губы тонули, а мое лицо было спасательным кругом. История, если вы хотите знать, была связана со своенравным братом, который попал в глубокий плен к воротилам, охотящимся за нелегальными азартными игроками в задней части кафе «Ray’s». В также содержала нарушенные обещания, залог всего, чем владел брат, а затем залог всего, чем владела Бонни, вымогательство чаевых и зарплаты, и, наконец, дошло до угрозы изнасилование в оплату и черт знает чего ещё...

Если шесть штук не будут брошены к ногам этих воротил завтра к полуночи.

Как я уже сказал, история на самом деле не имеет значения. Потому что факт есть, я был убежден. Это была не просто история о несчастье. Слушать ее рассказ там, на берегу Тихого океана, омывающего береговую линию... Говорю вам, это было все равно, что слушать потерянную книгу Нового Завета.

Я сказал, что помогу ей.

Хотя я едва заработал шесть тысяч за год, не говоря уже о двух днях.

Слова практически вырвались из моего рта...

«Не волнуйся, Бонни».

… И я точно знал, как я собираюсь это сделать.

Профессиональные землемеры используют простые приспособления — рулетку, уровень, теодолит. Мы используем наши инструменты для измерения расстояния и углов от фиксированного местоположения до неизвестных точек.

Вплоть до того дня, когда я встретил Бонни, я думал, что жизнь работает так же. Вы начинаете в фиксированном месте и с помощью тщательных расчётов можете выяснить неизвестные.

Моя фиксированная позиция, прямо в этот момент:

Я люблю Бонни.

Бонни любит меня.

Кто-то хотел причинить Бонни вред.

Простые расчёты…

… приводящие меня к очевидному решению.

На самом деле, не может быть ничего проще.

Шеп спал в задней комнате, как он часто делает в обеденное время. Маллахан ушел к Филиппу за своим обычным сэндвичем с говядиной, своим обычным кофе в чашке из никеля, оставив меня за главного.

Я взял ключ из верхнего ящика Шепа. Вернулся в кабинет Маллахана. Вставил ключ в замок. Открыл металлическую крышку. Вытащил шестьдесят стодолларовых купюр — это около четверти всех денег, отчего их пачка очень заметно уменьшилась.

Я также стащил еще сотню в двадцатках.

(Суточные за растрату, — сказал я себе.)

Я закрыл крышку, снова запер ящик, вернул ключ, оставил записку для Шепа и Маллахана, что на обеде мне стало плохо, и вышел из офиса.

Вот как можно легко испортить себе жизнь.

Когда я сказал Бонни, что у меня есть деньги, она сказала мне, что хочет встретиться за ужином в восемь. Что происходило впервые. Разве она не должна была работать? Нет, как она сказала. Она уже договорилась, что сможет поработать допоздна.

Она выбрала деревянный стейк-хаус прямо на Олив Авеню в Бербанке, через дорогу от киностудии Warner Bros. Я сидел в своей квартире на Вест Темпл, смотрел на стены и гадал, будет ли Маллахан в ближайшее время проверять этот металлический ящик.

Я не боялся, что меня поймают; в тот момент я думал, что фишки моей жизни могут быть разыграны как угодно. Важнее было спасти Бонни от воротил.

Но если бы Маллахан быстро сообразил и отправил полицию Лос-Анджелеса ко мне, Бонни не получила бы своих денег.

Я решил покататься по городу до обеда.

Я положил шесть тысяч в маленький коричневый бумажный пакет, как будто это был упакованный ланч, и засунул его в переполненный багажник своего «Линкольна», втиснув туда всё своё геодезическое снаряжение. Мой теодолит посмотрел на меня своим холодным черным глазом.

Почти осуждающе.

Шоссе 101 вывело меня из центра города в долину, а затем я поехал по извилистой дороге до Малхолланд и продолжил свой путь по своей собственной маленькой дорожке воспоминаний высоко над городом. Не успел я оглянуться, как вновь начал прорисовывать своеобразную топографию нас с Бонни. Старые знакомые места выглядели странно при свете дня. Я подъехал к тому месту, где мы впервые поцеловались, и был поражен количеством домов, примыкающих к склону холма. Я думал, что мы были совершенно одни там, в темноте, на краю чаши Лос-Анджелеса, где нас никто не мог видеть. Теперь же казалось, что весь город наблюдал за нами.

Через некоторое время я снова почувствовал мурашки, думая о том, как легко Маллахану мог бы сообщить копам мой номерной знак («Да, офицер, он водит темно-красный «Линкольн Континенталь», номерной знак 3C8…»), поэтому я продолжил движение вниз по Малхолланд, заезжая на смотровые площадки, проверяя часы, думая о мешке с деньгами в багажнике. Вскоре я проехал перекресток, на котором произошла моя первая авария. Под покровом ночи я думал, что это был самый опасный поворот-шпилька во всей Южной Калифорнии, но теперь я увидел, что это был простой пологий поворот.

Не успел я оглянуться, как оказался на самом берегу океана. Я смотрел на солнце, которое медленно падало в плоскую серую воду, как медленно разгорающийся уголек.

Здесь, при дневном свете, всё так по-другому...

Вы начинаете с фиксированного места, и благодаря тщательных расчётов вы можете разобраться с любой неопределенностью.

Но все хорошие землемеры проверяют свою работу дважды.

Она уже сидела за столиком, перед ней стоял полный фужер. Она сияла, когда я начал пересекать комнату, но уголки ее рта уже опустились, когда я подошел к ней.

«Они у тебя?», — спросила она, почти морщась.

Я сел, невероятно желая выпить виски и холодного пива. Я поискал официантку в зале.

«Билли, — сказала она, — пожалуйста, скажи мне, что они у тебя».

«Они у меня», — сказал я.

Она выдохнула.

«Мы поужинаем, а потом я пойду в «Ray’s» и все это улажу. Как надо».

«Что… что ты имеешь в виду под «как надо»? У тебя нет денег?»

О, у меня все еще были деньги, объяснил я. Они лежали в бумажном пакете в багажнике. Но когда я сидел на пляже, обдумывая свое положение, я понял, что вел себя глупо. Были и другие решения. Те, которые не требовали обдирать тех самых людей, которые были ко мне порядочны с тех пор, как я приехал из Кливленда.

Я объяснил ей, что имел в виду. Планы рассрочки, скользящие ставки, весь остальной ворох.

Это была защита от дурака. Если они бизнесмены; они бы прислушались к голосу разума.

«Тупой ублюдок», — сказала она. Она выплеснула в меня весь бокал и вылетела из ресторана.

Именно в этот момент, когда дорогой скотч стекал по моему лицу и попадал на галстук-бабочку и рубашку, я понял, что мои измерения были крайне, крайне ошибочными, потому что мое фиксированное положение было ошибочным.

И я только что сделал самый большой просчет в своей жизни.

Высушив себя как можно лучше, я помчался на «Линкольне» обратно по перевалу Кауэнга, говоря себе, что еще есть шанс все исправить, прежде чем Маллахан проверит металлический ящик.

Это был вечер четверга. Маллахан, вероятно, был дома с женой и дочерьми в Глендейле, откупоривал крышечку банки пива и даже не думал о Greater Los Angeles Title Co., Downtown Division. Он не подсчитывал наличные в ящике до утра пятницы, после того как раздал суточные персоналу. Я мог бы добраться туда сегодня вечером и вернуть шесть тысяч, и он никогда бы не заподозрил.

Если только он уже не проверил их ранее в тот день...

Сначала я заехал в свою квартиру, чтобы сменить промокшую рубашку. Ох, как же она была хороша. Подумать только, что я был готов влезть в долги ради ее поцелуев после наступления темноты. Должно быть, она увидела мой штатив и галстук-бабочку и решила, что получила свой билет из «Ray’s». Извини, милая, поезд ушёл.

В мою дверь постучали.

Моя первая мысль была: Маллахан.

Пока я пересекал комнату, застегивая рубашку, я уже формулировал свою вину, размышляя, что мне нужно сделать, чтобы полиция не вмешивалась в это дело. Затем я открыл дверь и увидел, что это был не Маллахан. Мужчина показался мне смутно знакомым, но я не узнал его, пока он не сузил глаза и его кожа головы не стала ярко-розовой.

«Я хочу свои шесть штук, вошь».

Это был человек из той аварии на Малхолланд.

Много позже я узнал, что он был мужем Бонни. Но прямо тогда, в тот момент, не было возможности познакомиться должным образом. Потому, что тогда он ударил меня толстым кулаком в живот, повалив меня на землю. Он затащил меня внутрь и захлопнул дверь.

Следующие несколько часов я корчилась на полу, в то время как муж Бонни обыскивал каждый дюйм моей квартиры, не оставляя ни одного предмета мебели целым, ни одной не порванной одежды. «Где мои шесть штук?», — бормотал он время от времени.

«Мои шесть тысяч, или я тебе лицо начищу».

«Бонни сказала мне, что у тебя были деньги. Так где они? Скажи мне, или я тебе уши выкручу».

Но он так и не выполнил свою угрозу, скорее всего потому, что я все это время был более или менее неспособен что-то внятно сказать, делая глубокие вдохи между приступами рвоты.

В какой-то момент лысеющий здоровяк понял, что не обыскал мою машину. Тогда я подумал: ну все, теперь с тобой покончено.

Он даже не попросил ключи. Он перевернул меня, словно я был буррито, и стал рылся в моей одежде, пока не нашел их. Я попытался схватить его за руку, но он отбил её.

Я хотел сказать ему:

«Тебе даже не нужны ключи. Багажник всегда не заперт, чтобы я мог быстро добраться до своих вещей. Видишь ли, обычно у меня нет шести штук, запрятанных там».

Но мне все еще было даже трудно дышать.

Однако мысль о ключах не покидала меня. Ключи были бы бесполезны для него, но у меня вдруг возникла мысль, что они были бы чрезвычайно полезны для меня...

Вот оно!

Если я доберусь до машины, то, возможно, смогу уехать до того, как он найдет бумажный пакет с шестью тысячами в багажнике.

У меня был запасной ключ в ящике с нижним бельем — единственное место, которое этот тупица забыл перевернуть, скорее всего, потому, что не хотел трогать чужие трусы.

Терпя изо всех сил боль в животе, я кое-как поднялся на ноги, подошел к комоду, затем спустился по лестнице, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы выплюнуть еще немного собственной крови.

Муж Бонни все еще обыскивал багажник, когда я добрался до первого этажа. Пошатываясь, я подошел к водительской стороне, открыл дверь, сел и включил зажигание. Этот олух сказал:

«Что за…»

Тогда я нажал на педаль газа, и по инерции крышка багажника с грохотом опустилась ему на голову, а я понесся по Западной Темпл-стрит.

Он это заслужил.

И Бонни тоже.

Офис был всего в нескольких минутах езды, на Бродвее. Я начал молиться. Пожалуйста, пусть Маллахан уехал домой в Глендейл, не проверив ящик. Пожалуйста, позвольте мне вернуть шесть тысяч, пока вся моя жизнь не покатилась под откос. Пожалуйста, позвольте мне стереть мою работу, пересчитать, заново измерить и привести всё в надлежащий порядок.

Когда я подъехал, то понял, что ключа от офиса у меня нет. Как я должен был попасть внутрь?

Я уже думал как преступник, потому что ответ пришел быстро:

«Взлом».

Я просто взломаю входную дверь, верну шесть тысяч и, может быть, возьму пишущую машинку или что-то ещё, чтобы всё выглядело по-настоящему. Последним, кого бы они заподозрили, был бы я — особенно с учетом того, что все наличные были бы вновь в металлической коробке Маллахана.

Но Бродвей был забит в это время ночи — почти одиннадцать, если верить моим часам. Я не мог вломиться в офис, если за ним кто-то наблюдает. Штаб-квартира полиции была слишком близко.

Поэтому я припарковался на другой стороне улицы и стал ждать своего часа.

В итоге я прождал до полуночи. К тому времени мой желудок немного успокоился, и двигаться было уже не так мучительно. Когда квартал стал свободен в обоих направлениях, я вылез из машины и направился к багажнику. Он был там, все еще зажатый между ножками моего штатива.

Затем я проверил, нет ли чего-нибудь тяжелого, чем можно было бы разбить стеклянную дверь. Мой теодолит уставился на меня, почти говоря: «Даже не думай об этом». Я остановился на ножках штатива. Прочные, металлические, американского производства. Они еще ни разу меня не подводили.

Я уже перешел улицу и собирался совершить свое второе преступление, штатив был буквально в моих руках, в дюймах от стекла, когда я остановился...

Дверь была не заперта.

В кабинете Шепа горел тусклый свет.

Кто-то уже был внутри.

Паника хлынула по моим венам. Что мне теперь делать? У землемера вроде меня не было причин останавливаться в офисе такой поздней ночью. Может быть, это был Маллахан с парнями, занимавшимися грабежами и убийствами, и он показывал им металлическую коробку, в которой явно отсутствовала часть наличных…

Я зашел слишком далеко. Мне нужно было хотя бы заглянуть внутрь и увидеть, с чем я столкнусь.

Поставив штатив на тротуар, я проскользнул внутрь, пробрался через затемненную приемную и обратно в личный кабинет. Я услышал кряхтение и скрип дерева. Еще несколько шагов, и я точно знал, кто был в офисе. Это было знание, которое я хотел бы стереть из своего банка памяти, потому что никто не должен видеть своих начальников в таком положении. Пустые бутылки из-под виски, небрежно сброшенные пара обуви и брюки, висящие на деревянных стульях.

Маллахан определенно не вернулся домой к жене и дочерям в Глендейл. И я сразу же понял, почему Шеп всегда выглядел таким усталым и похмельным по утрам...

Как однажды сказал мне Маллахан, они были в браке уже очень, очень долгое время..

У меня был выбор. Я мог либо уехать сейчас, с деньгами под мышкой, и начать новую жизнь в другом месте, постоянно думая, не нагрянут ли копы...

Или я могу все исправить.

И молиться, чтобы фортуна действительно благоволила смелым.

Прежде чем я принял решение, я уже присел за столом Шепа, медленно вытаскивая ящик, кончиками пальцев нащупывая ключ от сейфа...

«Что за звук?»

«А?»

«Что-то слышал».

«Шшш, только не сейчас. Ты всегда что-то слышишь. Успокойся».

«После тебя входная дверь заперта?»

«Конечно, да. И Бетти спит дома с девочками. А теперь возвращайся сюда».

Каким-то образом, спустя, казалось, небольшую вечность, я очнулся от состояния полного паралича. Мои пальцы нащупали ключ. Во время особенно лихорадочного кряхтения я проскользнул в кабинет Маллахана. Открыл ящик его стола. Извлек металлическую коробку, стараясь не стукнуть ей о края ящика. Я отпер её. Пачка наличных лежала там, ожидая воссоединения со своими братьями и сестрами. Я медленно развернул бумажный пакет, заглянул внутрь и почувствовал... металл.

Как у металлического спирального переплета блокнота землемера.

В пакете было шесть блокнотов. Все мои собственные, очевидно, собранные из разбросанных внутренностей моего багажника.

Неужели этот болван Бонни сделал это — совершил подмену? Нет. Это не имело смысла. Он не стал бы дальше обыскивать багажник, если бы нашел деньги.

Итак, куда они делись?

Никто не знал, что у меня даже есть деньги, кроме меня и...

Бонни.

Если бы обстоятельства сложились по-другому, она стала бы отличным дополнением к штату Greater Los Angeles Title Co., Downtown Division. Потому что эта женщина знала все углы.

Она знала, что я не закрываю свой багажник, потому что сколько раз я возвращался туда за тем шершавым одеялом, которое мы использовали на пляже. Она знала, что деньги лежат в багажнике, потому что я ей так сказал. И она знала, что если выплеснет мне в лицо выпивку, у нее будет несколько минут, чтобы обыскать мою машину, забрать деньги и уйти.

И в качестве дополнительного бонуса — послала за мной своего ненормального мужа-болвана, просто для острастки.

Я отказывался верить, что всё потеряно. Я всё ещё мог всё исправить.

Мне просто нужно было найти Бонни.

Поговорить с ней по душам.

А если не получится... найти другой способ.

Я посмотрел на часы и понял, что было уже после 2:00 ночи. Но если я смогу вернуться к машине и вовремя добраться до «Ray’s Café», возможно, я все же смогу поймать её там. Или заставить кого-нибудь выдать её адрес, чёрт возьми...

В этот момент зажегся свет.

И Маллахан, и Шеп, голые, как в день своего рождения, стояли в дверном проёме, их руки почти соприкасались.

Они посмотрели на меня, потом на бумажный пакет и, наконец, на открытую металлическую коробку с замком в замешательстве.

«Билли?», — спросил Маллахан.

Я всё ещё мог всё исправить...

Я всё ещё мог всё исправить...

Я пролетел мимо них обоих, пробежал через офис и приемную и выскочил прямо к входной двери, где тут же споткнулся о свой штатив. Мои ладони горели, от того, что скользили по тротуару. Забудь это. Вставай, садись в машину, поезжай к «Ray’s». Позади меня послышались крики. Наверное, начальство торопливо натягивает одежду, чтобы меня догнать. Но я уже был за рулем своего «Линкольна», заводил двигатель и мчался по Бродвею.

В моей голове сформировался план.

Я промчался мимо «Ray’s», просто чтобы убедиться, что возле него меня не ждет её болван. Я припарковался за углом, чтобы Бонни не увидела мой «Линкольн», и побежал...

Бонни.

Ее лицо повисло передо мной, как призрак. Ее улыбки, её электрическая улыбка, её поцелуй, её тошнотворный аромат фиалковых деревьев...

Она поможет мне всё исправить. Ещё не поздно. Вы всегда можете взять цифры из одного столбца и переместить их в другой… не так ли?

Бонни попыталась засунуть свой язык мне в рот, когда я свернул на Лос-Анджелес-стрит. Я плюнул на её призрачный образ, когда подъехал к «Ray’s» и, вероятно, поэтому я не заметил, как пьяница спотыкнулся перед моими фарами.

Мы используем наши инструменты для измерения расстояния и углов от фиксированного положения до неизвестных точек.

Но в тот момент, когда я почувствовал, что колеса моего «Линкольна» наезжают на это тело, я понял, что определенно направляюсь в какое-то неизмеримое, не высчитываемое место.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/82981/516395

Переводчики: Sychoff