Готовый перевод L.A. Noire - The Collected Stories / L.A. Noire - Сборник рассказов: THE GIRL - Megan Abbott

ДЕВУШКА ВО ТЬМЕ

Меган Эбботт. Перевод: Дмитрий Сычёв.

Этот дом был знаменит. Крепость майя из железобетонных блоков, сложенных рядами зубов. Там жил могущественный человек. Джун слышала об этом задолго до своего первого знакомства с ним.

Агент по поиску талантов, который привез Джун, назвал его «Домом-акулой».

Он находился в Лос-Фелисе, вы сто раз можно было посещать его, но ничего про этот дом не знать. Но как только вы бы его увидели, вы уже не смогли бы отвернуться. Окна отсутствовали. Крошечный газон поднимался вверх, увитый плющом, который в странном свете казался красным. Это был дом, в котором, казалось, происходили необыкновенные вещи. Заходя внутрь, вы чувствовали, что заходили в пасть. Вы в ней и оказывались.

«Хьюстон скоро будет, — сказал агент. — Ки-Ларго. Роль идеально тебе подходит.»

«Клэр Тревор контролировала его тем, что у неё между бедер, — мягко сказала Джун, глядя на дом через открытую дверь машины агента. — Десять лет, каждая кровать, в которую я приземляюсь, все ещё теплая от неё».

«Она не замужем за Гаем», — заметил агент.

«Вот вы и понимаете, как далеко я зашла», — сказала Джун.

Агент был очень молод, с неряшливой причёской-одуванчиком, блестящим галстуком и блестящими щеками. Ей почти хотелось откусить от него кусочек. А затем выплюнуть его.

Такие молодые люди были всегда, и в течение десяти или более лет они смотрели на линию бюста Джун и её косую улыбку и думали, что, возможно, они смогут её продать. Но она посмотрела в зеркало и всё увидела сама.

Два года назад она вышла замуж за Гая, который управлял букмекерской конторой на Вестсайде для Микки Коэна и любил возить её по Стрипу, в качестве его «жены-актрисы».

Теперь агенты по поиску талантов увидели в Джун разные возможности, способ заключить разные сделки. Они знали, что продюсеры выбирают актрис по разным критериям, включая большие проценты, которые они должны были выплатить, или большие секреты, которые они должны были скрыть. Конечно, дни ее расцвета могут закончиться, но, пока что ее блеск не угас, так они говорили ей.

Но Джун давно отказалась от блистания. Она хотела работу.

«Да какая разница? — спросила ее подруга Глэдис. — Ты вышла замуж за мешок с золотом. Просто надень свою серебряную норку, расслабься и слушай Дика Хеймса весь день».

Иногда она думала об этом.

Но Джун сохранила кое-какие мелочи с того дня, когда она только впервые приехала в Город Грез. Пуговица от туфельки ее младшего брата, ее первая пара шелковых чулок и глубокое желание когда-нибудь перед кем-нибудь как-нибудь проявить себя. Кое-что было внутри нее, чего больше никто не видел. Все эти годы задирания юбки и похмелий с перламутровыми губами не смогли избавить ее от этого желания. Эту часть себя она любила больше всего, и она не хотела ее отпускать.

Когда Джун была маленькой, до того, как ее отец в первый раз уехал, прежде чем он стал забыт всеми, оказался в Чикаго и женился на дочери хозяина гостиницы, двоеженца в трех штатах, по подсчетам ее матери, он брал ее к себе на колени и читал ей рассказы из большой книги с крошащимися фольгированными краями, которые она любила трогать, пока он читал.

Она ложилась на его гудящую грудь и смотрела, как золотая пыль собирается у нее на кончиках пальцев.

История, которую она всегда помнила и была для нее самой любимой, рассказывала о мельнике, который переживал тяжелые времена. Однажды дьявол подошел к нему в лесу и пообещал мельнику все богатства мира в обмен на то, что стояло за его мельницей. Мельник, зная, что за мельницей стоит только старая корявая яблоня, охотно согласился. Чего он не осознавал, так это того, что его любимая дочь в этот момент стояла за мельницей и подметала двор. А теперь она принадлежала дьяволу.

Это была длинная история, с множеством поворотов, и Джун не могла вспомнить всего, но она помнила вот что: дьявол пытается забрать дочь, но не может, потому что она невинна. Он говорит мельнику, что он должен отрубить ей руки. Мельник не переставая плачет, и его дочь слышит его. Дочь, любившая своего отца, протянула свои руки.

«Дорогой отец, — сказала она, — делай со мной, что хочешь».

В этот момент отец Джун всегда поднимал руку, опускал ее на крошечные запястья Джун и смеялся. Возможно, они оба засмеялись.

«Это ужасная история», — говорила ее мать, отрываясь от стирки.

«Так и есть, — отвечал ее отец. — Но ей она нравится».

Когда они шли по тропинке к дому, мясистые суккуленты покалывали их ноги, сам воздух изменился, стал влажным, густым и ароматным. Листья сворачивались против лица Джун, обнимая ее своими длинными пальцами.

Сняв норку с плеч, она впервые за долгое время — может, годы — переживала, хотя и не могла сказать почему.

Агент говорил сзади нее.

«Я знаю, что Джордж Таск будет здесь. Он руководит подразделением B в Warner Bros., и прямо сейчас у него далекоидущие планы».

Джун уже встречалась с Таском десяток раз в трех разных студиях, но безрезультатно. Женщины, которых она знала, старлетки, подшучивали над ним, так как он был женат на той красивой актрисе, которая была популярной десять лет назад, и все, что его заботило, это тыкать в нее своим бивнем, и они не могли получить от него никакой пользы.

Внезапно перед ними послышались голоса, и так же внезапно появилась еще одна парочка, остановившаяся перед домом. Мужчина в светлом костюме из хлопчатобумажной ткани и большеглазая девушка с тугими кудрями и коралловой дырой вместо рта. Ее лицо было студийной маской, но за ней можно было найти что-то еще, может быть, что-то более мягкое. Однако, в этом нельзя было быть уверенным наверняка. А Джун давно перестала и пытаться.

Сложенные друг на друга блоки дома были белыми в свете луны. Они выглядели мокрыми, блестящими, как зубы. Все напоминало зубы.

«Это пещера», — прошептала девушка.

«Логово», — сказал мужчина в костюме.

«Могила», — пошутил агент, но его голос стал высоким.

Когда Джун впервые приехала в Голливуд в возрасте пятнадцати лет, мужчина забрал ее из Сан-Франциско. Он отвез ее в место под названием «Пещера Стонов», недалеко от Вальесито. Он сказал ей, что внутри ей откроются все тайны жизни.

Они прошли долгий путь, пока не достигли места, настолько узкого, что его даже прозвали «Слипшиеся блины», и он действительно показал ей, что такое жизнь.

Он также дал ей деньги на автобус до конца путешествия. На обратном пути сталактит проколол его шляпу, и Джун была рада

С тех пор, и тысячу раз после подобных предложений — «Позвольте мне показать вам мой личный кабинет,» «Не хочешь ли ты зайти в мой винный погреб, малышка?» и «У меня есть маленький домик в Малибу с персиком вида» — Джун перестала бояться мужчин, которые везут ее в темные места. В конце концов, темные места были одинаковы, и лучше извлечь из этого норковую шубу, чем оставаться в дураках.

На девушке с коралловым ртом не было норки, но у нее было леопардовое распашное пальто, которое она тащила по земле.

«Я слышала о том, что здесь произошло, — сказала она. — Я слышала о девушке».

Джун тоже кое-что слышала. Что касается хозяина дома, то его знали все. Он носил элегантную прическу вдовий мыс на европейский манер. Кем он выл на самом деле, коллекционером, перевозчиком, или частным торговцем предметами мебели или антиквариатом, никто не знал. Однажды она видела его в «Комнате русалок», где девушки плавали в купальниках, их дергающиеся улыбки были окрашены красным, а кончики пальцев постукивали по стеклу.
Глаза, скрытые за зеленым пенсне, не смотрели на девушек, а, казалось, что он все время что-то шептал на ухо своей девушке, загорелой женщине с квадратным лицом и большими раскосыми глазами, в зарослях каштановые волос которой торчала пара павлиньих перьев .

Джун слышала, что он был знаком с художниками, оккультистами, интеллектуалами и другими людьми, которые заставляли Джун чувствовать себя, несмотря на ее костюмы от И. Магнин и холодный голос, как девушка за стойкой забегаловки Вулворта, которая показывает фокусы каждый субботний вечер.

«Подумаешь? Еще один богатенький хер, которому нравится Тинселтаунская отделка», — сказал агент.

Мужчина в светлом костюме с белыми волосами и ресницами трижды моргнул, но ничего не сказал.

Вход был спрятан под выступающей из центра дома, словно каменный язык, плитой. На медных воротах сиял повторяющий сам себя узор, который представлял собой стремительные кованые стрелы, направленные вверх, в темный интерьер дома.

Мужчина в светлом костюме толкнул ее, и они поднялись по каменным ступеням к входной двери с мерцающей стеклянной лампой наверху, глазом циклопа.

Они повернулись и снова повернулись, и Джун почувствовала, как что-то коснулось ее лодыжки, и это оказалась девушка позади нее, перья на ее платье дрожали.

Наконец они нашли дверь, которая с шумом открылась.

Девушка ахнула.

«О», — сказала девушка, когда они оказались во внутреннем дворе, окруженном наклонными колоннами, горящими пламенем факелами на стенах, истерически сверкающим светом из комнат, находившихся перед ними.

Через полуоткрытые двери Джун могла видеть женщин с жесткими прическами и качающимися серьгами, их руки были увешаны мексиканскими браслетами. Мужчины с усами-карандашами и гладким взглядом, вызываемым морфином или опиумом из китайского квартала, их запонки падают на пол, их головы болтаются на шее. Некоторые танцевали, плотно прижав бедра, а другие занимались другими делами: ремни соскальзывали с плеч, браслеты лязгали на кафельный пол.

Казалось, что все прекрасно проводят время.

Затем Джун увидела под темнеющим банановым деревом в центре двора двух женщин, обе с рубиновыми волосами, их тела были освещены, они копошились друг с другом, их серебристые лица прижались друг к другу. «Они были знамениты, обе, настолько знамениты, как никто больше никогда не будет», — подумала Джун, и увидела, как их тела сливаются друг с другом, их рты открываются, влажно, это было невыносимо возбуждающе даже для Джун.

«Давай осмотрим достопримечательности», — сказал мужчина в костюме, указывая на одну из комнат.

Но внезапно девушка с коралловым ртом отказалась, и агент Джун бросил взгляд на него и сказал, что заметил Джорджа Таска и заключил милую сделку, которую хотел подписать на обнаженной спине красивой девушки.

Мужчина в костюме отошел, и остались только Джун и девушка.

К ним подошел темноволосый мужчина в очках. В руке он держал высокую зеленую бутылку и пару пузатых бокалов, торчащих между его пальцев.

«Позволите?» — сказал он, поднимая бутылку.

«Вы владелец?» — спросила Джун.

Мужчина влажно ухмыльнулся, его лицо превратилось в белую полосу под пламенем факела.

Он медленно поставил бокалы на стол из розового дерева и налил из бутылки зеленую жидкость.

«Вы — это он?» — Джун спросила снова, и алкоголь, что бы это ни было, ударил ее в ту же секунду, как он коснулся ее язык, покалывая через рот, как кокаин.

«Ой», — сказала девушка, прикоснувшись к своим зеленым губам. — Это очень хорошо.»

Мужчина начал разговор о майя.

«Они привязывали длинную веревку к телу каждой жертвы. После того, как дым перестал подниматься от алтаря, это означало, что пора».

Джун не слушала, потому что разговор не казался важным. Он закатал рукава рубашки, и она увидела татуировку женщины с длинным перепончатым хвостом на его предплечье.

«Они бросили бы их в яму, — говорил он. — Племя наблюдало с края пропасти, а затем молилось без остановки часами. Потом они выносили тела и хоронили в роще.»

Джун не могла уже это слышать, в ее голове начало слышатся эхо и она стала чувствовать себя странно.

Мужчина внезапно ушел, и Джун не могла вспомнить, когда это произошло.

Что они пили? Она почувствовала, как ее платье сползает с ее плеч, ее собственный рот, казалось, расширялся и распространялся по всему ее лицу.

Она чувствовала на себе руки девушки, и они шли слабейшими ногами, их крохотные туфельки стучали по двору.

Они стояли под изогнутым деревом, густо увешанным длинными мягкими цветами, похожими на красные колокольчики. Колокольчики щекотали Джун волосы и заставляли ее кожу покрываться мурашками.

«Я бывала здесь раньше, — сказала девушка, таращащаяся на нее широко открытыми глазами. — А ты?»

«Нет, — сказала Джун, убирая цветы с лица и их мускусный запах от носа. — Я так не думаю. Ты знаешь владельца?»

«Я бывала здесь раньше, — прошептала девушка. — Я знаю, куда ведет этот коридор. Меня тащили по нему. Там со мной что-то сделали.»

Джун ничего не сказала, но то, как девушка пощипывала руками за обнаженные плечи, заставило ее кожу покрыться мурашками.

Прошло время, возможно, даже много времени, и Джун избавлялась от действия напитка, который обволакивал ее, как шелк, затопил ей рот и закрывал глаза.

Все начало меняться, и казалось, что жизнь внезапно прекратилась, даже тела больше не прижались близко. У девушек глаза на каменных лицах прикрывали веки, у них были словно залакированные тела, твердые и беспощадные. У мужчин, похоже, вообще не было лиц, только мазки античного удовольствия, как только это началось.

«Может быть, есть что-то еще», — подумала Джун.

Но она и девушка глубоко погрузились в низкую бархатную кушетку, и ей было очень трудно встать. Наконец она это сделала, и девушка последовала за ней.

Прошло много лет с тех пор, как она влюбилась в выпивку. Когда пришел другой мужчина, на этот раз с золотистым графином, Джун отказалась, и девушка тоже, ее глаза уже были как буквы Икс.

«Через три недели будет 1947 год, — прошептала девушка, затем повернулась и тупо посмотрела на нее. — Вы когда-нибудь думали, что станете такой старой?»

Джун, чья голова была ещё под действием «Green Fuzz», была уверена, что девушка имела в виду её, её, именно её.

Она почувствовала, как что-то прогорклое поднялось в ней и что она может сказать что-то очень жестокое, но затем она начала задаваться вопросом, имела ли девушка это в виду или сказала что-то просто так. И говорила ли вообще?

Из дальнего конца двора доносилась музыка, и она их привлекала, соблазняла.

Загипнотизированные, рыщущие по двору сквозь низкие заросли агав, листья с малиновыми окончаниями которых напоминают женские ногти, остриженные до малиновых кончиков, они шли и не могли остановиться.

Там был узкий зал, переходивший в какую-то подземную цитадель с каменными ступеньками. Оттуда они услышали пронзительный смех.

«Интересно, что там внизу?», — спросила Джун, пальцы девушки вцепились в нее.

«Это ты, Джуни? — крикнул снизу голос агента по поиску талантов. — Угадай, кто здесь внизу».

«Хьюстон?», — Джун прошептала в темноту, напиток все еще сказывался на ней, ее пальцы, казалось, скользили по каменной стене, которая ощущалась влажной и давно нетронутой.

«Спустись», — сказал он безумным и нездоровым голосом.

Прежде чем она успела что-нибудь сделать, девушка так быстро и сильно схватила Джун, что Джун чуть не упала.

«Не думаю, что смогу туда спуститься, — сказала девушка. — Думаю, я была там раньше».

Джун посмотрела на эту хрупкую девушку, девушку, подобную многим, кого она знала. Девушка, с которой это все только что произошло. Джун уже не была такой девушкой и уже довольно давно. Но это кое-чего ей стоило.

«Как ни крути, — сказала Джун громче, чем хотела, пытаясь поговорить сама с собой. — Но мне нужна работа».

Она сказала это твердо, но это было притворством. Взгляд девушки с открытым розовым ртом испугал ее. Он напомнил ей девушек, которых она знала еще в Миссури, ту семью вниз по улице. Хаффы. Девушек из нее никогда не выпускали на улицу. Отец повесил ремень для бритвы в окне их спальни, чтобы мальчики держались подальше. Однажды, Салли Хафф пришла в школу с красной полосой на лице. Джун это заметила на уроке физкультуры, когда красная линия спускалась с самого верха спортивных брюк Салли и из-под них снизу. В то время Джун задумалась, будет ли какой-нибудь мужчина когда-либо так же сильно оберегать ее.

Оставив девушку, которая продолжала звать ее вслед (я не думаю, что ты знаешь, если бы только я могла сказать тебе), Джун, шатаясь, спустилась по ступеням.

Они привели ее лишь к еще одному узкому коридору, выложенному изогнутым камнем, вдоль стен которого стояли восковые свечи.

Откуда-то доносились странные песнопения, барабанные удары, как в одном из тех фильмов про джунгли, в которые всегда брали Джун, хотя в них и не происходило ничего подобного.

Потому что здесь слышались запахи, которые она не могла назвать, и звуки, создавалось ощущение, что дом меняется по мере того, как ты движешься по нему, что ты можешь продолжать идти и оказаться в местах, о которых никогда не догадывался, дом как одна из тех шкатулок с секретом, только на этот раз ты в ней. И она в тебе.

Медленно, в кромешной темноте, она двинулась по первому длинному коридору.

Это были будто соты, капли воды на всем, казалось, они прилипали к его холодным стенкам, как нектар.

Ее руки дрожали, она снова надела норку, пальцы сжались над застежкой-лягушкой. Это заставило ее подумать о Гае и о том, на что он был способен.

«Джун, это ты? — услышала она откуда-то голос агента, и вскоре он уже был рядом с ней, его лицо пылало красным в свете факелов. — Я должен... Я должен...»

Его губы делали забавные вещи, и Джун не могла его понять.

«Это был Джон Хьюстон? Могу я поговорить с ним о роли?»

«Его здесь нет, — сказал агент, покачивая головой, его рубашка расстегнута и была влажно красной. — Я не знаю, что за человек владелец этого дома, но есть вещи, которые я не хочу видеть. У меня есть сестра. И жена.»

«У тебя также есть блондинка, запрятанная в дуплексе на Сансет, — сказала Джун, думая про себя, что он просто под кайфом и в хлам. — Как насчет Джорджа Туска?»

«Он не для тебя, — сказал агент, покачивая головой ещё сильнее, как животное из мультфильма. — И ты не для него».

«А ты тот ещё благодетель», — начала Джун, но агент облокотился на нее, прислонил голову к её волосам и начал шептать странные слова, похожие на песнопение. Она не могла их понять и никогда не видела его таким. Она никогда не видела, чтобы ни один волос не был уложен с помпой Виталиса.

«Я думаю, нам пора уходить, — сказал он. — Я думаю, нам уже пора».

Но что-то заставило Джун отпрянуть от него.

«Я пока не хочу уходить, — сказала Джун. — Я хочу увидеть то, что ты видел».

Когда юная Джун впервые приехала в Голливуд, всё, что у нее было — двадцать семь долларов, да прикрывающих ее напудренную грудь блузка в ​​швейцарский горошек. Она была сиротой, ее мать потеряла пять лет назад из-за рака легких, а ее отец два месяца назад получил ножевое ранение в шею, играя в кости за Южно-тихоокеанским депо. Через три дня после его смерти она обнаружила, что он оставил ей обувь, полную маленьких меченных банкнот в ее шкафу, ее белые туфли с Т-образными застёжками.

На одном из них была написана записка для нее: «Папа любит тебя и твою большую золотую мечту».

Первые несколько лет в Голливуде были для нее тяжелым временем, она делила квартиры, комнаты, бывало даже, с сотней девушек, их общие наволочки были засалены их пергидрольными волосами.

Работала за прилавком, подрабатывала в массовке, работала моделью в универмаге, девушкой, создающей красивую атмосферу на вечеринках, но она едва сводила концы с концами. Она даже заполнила зубы белым свечным воском, когда они стали коричневыми и умерли.

Она сказала, что будет делать вещи, но не будет страдать из-за них. Она видела, к чему может привести страдание, и это было не по ней.

Так она суетилась, суетилась и наконец нашла способы получить все эти небольшие роли в Republic, работу в блоке B на Fox. Однако она никогда не могла быть уверена, добивалась ли она успеха или это ее последний кусочек мерцающей удачи.

Пока она не встретила Гая. Он был не очень умен и не очень мил, но он был без ума от нее так, как только могут быть мужчины. Ее жесткие плечи, ее потрясающая грудь, то, как она могла приготовить ему молочный пудинг, а потом стянуть его подтяжки и показать ему, для чего нужен ее рот. Это все, что ему было нужно, чтобы захотеть жениться на ней. Она с грустью поняла, какое это было облегчение. Найти такого мужчину, который до нее всю жизнь прожил с матерью, упокой Господь ее душу.

И в течение первого года или около того она прекратила прослушивания, перестала строить из себя что-то, умолять. Она даже больше не ходила на фотосессии. Она была всем довольна.

Но и это чувство ушло, как и всё всегда уходит.

Казалось, что подвал был больше дома и глубже могилы. Она шла бесконечно долго, пока не оказалась там, откуда начала.

Наконец, она увидела двух продюсеров, у которых много раз проходила прослушивания. У каждого из них в руках было по ноге обмякшей девушки, пока они несли ее, ее ножной браслет с зубастым когтем стучал по каменной стене. Они смеялись, и девушка тоже смеялась, но ее тело было таким обмякшим, а платье распахнулось, и ее груди подрагивали при каждом движении, которое они делали. Ее смех напомнил Джун смех ее матери, когда ее мать целыми днями не ела, танцевала по гостиной, бредила о своих мертвых младенцах, потерянных из-за чая из болотной мяты и щипцов для завивки.

И тот напиток все никак не терял своей хватки. Ее лицо было горячим и жидким, как будто если она прикоснется к нему, то ошпарится.

Упираясь рукой в стену, Джун почувствовала, что она скользит, и перед ней открылся совершенно новый проход, который, как она поняла, должен находиться под внутренним двором, потому что там была та же сводчатая галерея комнат, но в них происходили разные вещи. Или те же самые вещи, только совсем другие.

Джун вдруг почувствовала себя старателем, который наконец-то нашел золото.

В этих комнатах не было дверей, только занавески из бусин, и Джун пришлось заглянуть за каждую из них.

Белые руки, словно спицы из-под путаницы зеленого атласа — все это Джун видела много раз, но все это казалось другим. Возможно, дело было в пустых лицах странных каменных статуй, в лакированных масках, свисающих со стен, в глазах из голубого нефрита. Все сверкало и было безжизненным.

Атмосфера пышных руин джунглей, сладких и гнилых.

Здесь были слышны сильные запахи и звуки, которые начинались как писк и стук, но когда вы прислушивались дольше, превращались в странные скрежеты и вопли печальной кошки.

Она побывала на многих голливудских вечеринках с тех пор, как впервые сошла с борта «Грейхаунда» в центре Лос-Анджелеса с теми двадцатью семью долларами. Она много чего видела, иногда на вечеринке, иногда в комнате, иногда в туалетной кабинке, иногда прямо в своих руках, когда-то дрожащих, а теперь неподвижных, холодных, профессиональных.

Но она никогда не видела ничего подобного тому, что было здесь.

В этих комнатах происходило что-то, что Джун знала и о чем сожалела, что знала. Она не бывала в таких комнатах, но чувствовала, будто бы бывала. Ей вдруг показалось, что эти комнаты находятся внутри нее.

А в последней комнате слева она увидела Джорджи Таска, голого, со вздымающимся животом, который лежал на лакированном шезлонге. Глаза его были затуманены, ресницы мокрыми, он трогал себя и еще какое-то тело на кровати, какую-то длинную конечность — и при этом наблюдал за чем-то, происходящим у подножия шезлонга.

Там, на широком диване из колючей банановой коры, стояла на коленях красивая женщина. Жена Джорджи Таска.

Джун узнала ее еще в детстве, эту трепетную платиновую звезду, которая звенела через серию фотографий общества Paramount, ее ледяная кожа, атласный крем на ее бедрах, драгоценные камни стекали сталактитами с мочек ее ушей, с шеи. Она всегда выбиралась на роли богатой жены, или горластой любовницы, богатой разведенки в слезах, ее голос был звонким, как рот, полный холодных шариков, но ее лицо было великолепным.

Джун всегда помнила ее знаменитый крупный план в «Наши украденные часы».

Роберт Тейлор склонился над ней, его глаза загорелись страстью, рот вытянулся, чтобы дотянуться до ее похожей на стебель шеи.

И ее лицо, лицо вечной Ледяной Суки, наконец расслабилось. Ее глаза расплывались, выражение лица смягчалось от желания. Самая красивая женщина, которую когда-либо видел мир.

Пока вы не заметите, что за спиной Тейлор сверкает зеркало. Пока вы не увидите, что она смотрит на свое отражение. Самая глубокая тоска по собственному чудесному облику.

Наблюдая за происходящим сквозь бусины, Джун не могла отчетливо видеть лицо актрисы, потому что оно было скрыто под жесткой юбкой совсем юной девушки, развалившейся на диване из банановой коры.

Девушка в джемпере, на ее лице застыли ужас и восторг. А киноактриса что-то делает, ее руки крепко держат ее, и все смотрят. И Джун почувствовала, что наклоняется, тянется к дрожащим занавескам из бусин, но они были слишком далеко, все было очень далеко.

Звук колышущихся занавесок привлекает внимание всех присутствующих, лицо актрисы отрывается от юбки девушки и поворачивается к Джун.

Это лицо, мрамор, кальцит, слоновая кость.

Актриса весело улыбнулась.

И Джун поняла, что ночь для них только началась.

«Присоединяйтесь к нам», — кричал мистер Таск с бешеным лицом, его рука дергала за голую ногу рядом с ним. Нога, которую теперь увидела Джун, принадлежала молодому мальчику, юноше с отколотым зубом и лицом, раскрасневшимся от опиоидов. Он не двигался, но крепко спал, как школьник.

Джун попятилась.

«Присоединяйся к нам», — убаюкивала киноактриса, ее влажный рот блестел.

Пробираясь по еще одному длинному коридору, задыхаясь и жмуря глаза, Джун все еще слышала их зов.

После долгого хождения по кругу, который, казалось, все сужался и сужался, она остановилась и прислонилась к стене.

Прислушавшись к своему напряженному дыханию, она поняла, что достигла какой-то точки невозврата. Что она вошла в пасть этого огромного страшного дома и теперь погрузилась в его тощую глотку, в нечто, чему она не могла дать названия.

Она — когда одна ее нога все еще стояла на ступеньках «Грейхаунда» — думала, что хочет чего-то достичь, думала, что готова на все ради этого. Пока не оказалась здесь. И оно окружало ее. Возможно, это была она, она стала этим.

В этот момент у ее вздрагивающей шеи раздался молочный шепот.

У нее сжалось сердце, Джун повернулась и не увидела ничего, кроме темной стены, поверхность которой была толстой и блестящей, как панцирь жука.

Но потом она поняла, что что-то скрывается за стеной. Вроде бегающей крысы.

Затем сама стена зашевелилась, как будто раздвинулся панцирь, и из нее вышла молодая девушка, длинноногая и похожая на сильфиду. Девушка в туфельках, в бледно-голубой ночной сорочке, перевязанной лентой. С растрепанными косичками и очаровательными глазами, как у Маргарет О’Брайен.

«Я Тинка, — прошептала она, улыбаясь. У нее были крошечные передние зубы, как у ребенка. — Кто ты?»

«Что ты здесь делаешь? — сказала Джун, удивленная дрожанию своего голоса. — Дорогая, ты можешь сказать мне, что ты здесь делаешь?»

«Где бы еще мне быть? — девушка ухмыльнулась, покручивая шнурок на своей ночной сорочке. — Я здесь живу.»

«Ты живешь здесь? — сказала Джун, не совсем веря этому. — Как?»

«С моим дядей, — прощебетала она. — Он мне практически как отец».

«Надеюсь», — сказала Джун.

Тинка кивнула, улыбнулась, и блеск в глазах потускнел. Совсем чуть-чуть. Как будто она прикоснулась к какому-то осознанию, которое еще не могла вполне понять.

«Думаю, у всех есть дядя», — мягко сказала девушка.

«Ага, — сказала Джун. — Иногда даже больше одного».

«Вы были в одной из комнат?» — спросила Тинка, и Джун почувствовала, что она все еще слышит постукивание бусин занавесок, ощущает, как они прижимаются к ней.

«Нет, — сказала Джун. — Еще нет.»

Она хотела уйти, но девушка протянула руку и обхватила пальцами ее запястье.

«Хотите познакомиться с моим другом?» — спросила она.

Закинув крохотные ручки за спину, Тинка словно по волшебству вытащила другую девушку из панцирной ниши панели позади себя. Это было похоже на сюжет в темном доме с секретными комнатами и телами, похороненными за стенами катакомб.

Девушка была очень хорошенькой, но на ее лице была красная сыпь.

«Я Эдна, — сказала девочка, — но я меняю имя».

У нее были ясные голубые глаза церковной девушки и шрамы от оспы под волосами на висках, стянутых в косу.

«Что вы думаете о Ребекке? — спросила она шепелявым языком. — Или Джессика? Думаю, я могла бы быть Джессикой».

Джун была уверена, что девочке еще нет четырнадцати.

Они втроем сидели на каменной скамье, Эдна, подперев одну ногу, ощупывала пальцы ног. Тинка встала и начала кружиться.

«Я такая же, как Соня Хени, — сказала она. — Разве нет?»

Джун задавалась вопросом, что она здесь делает, но уйти не могла.

«Ты такая красивая, — сказала Эдна Джун, протянув пальцы и коснувшись серебряной меховой отделки на ее пальто. — Вы на снимаетесь в фильмах?»

«Нет, — ответила Джун. — Да». Оба ответа казались верными.

«Моя мама была известной моделью, — сказала Тинка. — До того, как у нее нашли болезнь Брайта, у нее были черные волосы и алебастровая кожа».

«Сейчас Тинка живет с дядей», — Эдна улыбнулась, челюсти сжали ее десну.

«Он очень красивый, — сказала Тинка. — Тебе действительно стоит с ним встретиться. Когда он брал меня сегодня днем ​​в «Chili Bowl», все девушки сказали, что он похож на Корнела Уайльда. Он всегда говорит, что я должна приглашать друзей, когда захочу».

Тинка потянулась и коснулась пухлой щеки Эдны: «Но я могу сказать, что она ему больше нравится».

Наблюдая за ней, Джун вдруг поняла, что Тинка в ее ночной сорочке и с лентами в волосах — это уже не девочка, а что-то другое. Ей показалось, что она видит острые зубы, торчащие из уголков ее рта.

«Здесь есть мужчина, — сказала Тинка. — С белыми волосами и в очках».

«Он снимает фильм про джунгли, — прощебетала Эдна, приподнимаясь и прижимая ладонь к плечу Тинки. — Он видел нас у бассейна в наших костюмах».

«Он сказал, что у нее в штанах муравьи, — сказала Тинка, ее глаза блестели, когда она осматривала девочку, ее пуховую мягкость. — Он сказал, что может это сказать, просто посмотрев на нее».

Наблюдая за Тинкой, Джун вспомнила сотню встреч, которые она сама устраивала, и их становилось все больше и больше, поскольку представляли уже не ее. Все уже знали ее, как самую мягкую пару очень хороших туфель. Теперь в ночных клубах, на вечеринках, выходя из дамских комнат в частных домах, Джун сама заводила знакомства, способствовала сделкам, иногда приобретала товар. Девушек.

Эти девочки, все они, всегда выглядели так же, как будет Эдна лет через пять.

В возрасте Эдны эти девочки все еще жили в Омахе, Кливленде, Покипси. Все еще зевали на уроках алгебры в школе, сидели на крыльцах домов на Среднем Западе крепко подпоясанные женихами. А в церкви со своими отцами.

Эдна улыбнулась Джун, ее лицо покраснело, ее тело двигалось, словно оно чесалось. Как будто у нее в штанах были муравьи.

«Как ты думаешь, я смогу когда-нибудь примерить твое пальто?» — спросила ее девушка.

Они обе посмотрели на дымчато-серые меха Джун.

Прежде чем Джун смогла ответить, Тинка вскочила на ноги.

«Пора, — сказала она. — Я собираюсь проверить розовую комнату».

Они наблюдали, как Тинка пробирается по коридору, ее ночная сорочка колышется, делая ее похожей на оскверненного ангела.

«Просто подожди», — сказала Тинка, убегая.

Эдна продолжала говорить, но Джун что-то вспомнила. Девушка из истории, которую рассказывал ее отец, девочка без рук. И как царь услышал, что с ней случилось, и, поскольку она была такой красивой и невинной, он влюбился, и сделал для нее серебряные руки, и взял ее в жены.

«Как вы думаете, он снимет меня в кино? — сказала Эдна. — Как Дороти Ламур?»

Джун смотрела на девушку, как десна скользила по ее нецелованным губам, но ничего не сказала. Она что-то начала понимать. Об этих девушках и о том, что происходило.

«Все важные люди из кино приезжают сюда, — сказала Эдна, перебирая пальцами свои косы. — Они отправляют тебя в большую розовую комнату с большой розовой кроватью. Как у Ланы Тернер. Там даже есть лампа с розовой лампочкой».

Джун знала о розовых комнатах все. Десять лет вся ее жизнь была розовыми комнатами. Но она знала, что розовые комнаты здесь могут быть даже хуже, чем те, что украшены занавесками из бусин.

«И они просят вас разыграть сцены, — сказала Эдна. — Думаю, я сделаю Дженнифер Джонс из «Песни Бернадетт». Тинка говорит, что это волшебная комната, и я никогда ее не забуду».

«Сначала выплюнь жвачку», — сказала Джун, насколько могла твердо, чтобы ее голос не дрожал.

Но Эдна только хихикнула.

Пока Джун наблюдала за ней, внутри что-то происходило.

Она заметила девушку семнадцати лет с заплетенными волосами и средней блузкой, которая выскользнула из автобуса на пересечении Шестой улицы и улицы Лос-Анджелес дюжину лет назад.

Всю поездку, почти два дня, эта девушка не могла думать ни о чем, кроме того, что она сделала с мужчиной в пещере. Но это было нормально, потому что от него пахло лосьоном с сиренью, он был агентом по поиску талантов и имел офис на Голливудском бульваре, по крайней мере, так говорилось в его мятой карточке. Девушка была уверена, что карточек будет еще много.

Девочка — все твои годы еще впереди, и те, когда зубы станут мягкими, а все остальное твердым — которая верила во все с чистым, непорочным сердцем.

Девушка, которая просто знала, что мир даст ей все, потому что жизнь и так была тяжелой, а она была очень красивой и была создана, чтобы стать звездой.

Девушка, которая написала жирным карандашом на внутренней стороне своего картонного чемодана: «Папа любит тебя и твою большую золотую мечту».

Девушка, которая протягивала руки, запястьями вверх, каждому мужчине с листом распределения ролей и обещанием.

Джун накинула жемчужно-серые меха на плечи молодой девушки.

«Я не думала, что ты действительно позволишь мне», — сказала девочка.

«Я не была уверена», — сказала Джун.

«Ты поведешь меня в розовую комнату?» — спросила девушка, когда они встали.

«Да, — сказала Джун. — Вот туда я тебя и веду».

Стены были холодными и даже более влажными, и Джун всю дорогу держала девочку за руку.

Девочка попыталась остановиться под тяжелым развесистым деревом с красными колокольчиками. Пальто путалось под ногами, она пыталась поправить туфлю.

«Больше нельзя останавливаться, — сказала Джун. — Ты не можешь остановиться». И она крепче схватила девочку за руку, холодную как серебро.

«Не останавливайся, — сказала Джун. — И никогда не отпускай мою руку».

Во дворе, когда все каменные лица обернулись к ним, все головы из слоновой кости поднялись и посмотрели в их сторону, Джун натянула норку на голову девочки.

Больше не теряясь, Джун провела девочку через пылающий центр дома, который она знала лучше, чем свой собственный. Лучше, чем кто бы то ни было.

Она никому не позволила увидеть девочку.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/82981/516397

Переводчики: Sychoff