Готовый перевод Janine M. Benyus. Biomimicry / Джанин М. Бенюс. Биомимикрия: Глава 2. Как мы прокормим себя?

Фермерство, соответствующее местности: растить пищу как прерия

Коренные народы, населявшие эти земли задолго до нас, поклонялись Земле; они были воспитаны ею. Им не нужны были школы и церкви — весь их мир был для них школой.

Майкл Эйблман, органический фермер, г. Голета, штат Калифорния

Как нам действовать в связи с тем фактом, что наша самоуверенность питается скорее невежеством, чем знаниями? Принять механизмы, которые утряслись в ходе длительного эволюционного процесса, и стараться имитировать их, всегда помня о том, что человеческая изобретательность не должна пытаться затмить мудрость природы.

Уэс Джексон, директор Института земли (The Land Institute, некоммерческая организация в Канзасе).

Я была на семейной встрече у друга в Пайпстоуне, штат Миннесота, в фермерском сообществе в консервативном, религиозно-добропорядочном уголке этого штата. Аккуратные ряды пшеницы тянулись до дверей к дверям Зала Царства свидетелей Иеговы, огибали хижину Квонсета и стаю пикапов подле неё, а затем снова сливались и простирались дальше на многие мили.

Сидя внутри, мы едва прикоснулись к салату-желе, когда новость о приближающейся непогоде змеей поползла влево и вправо по длинному банкетному залу. Головы повернулись к южным дверям, и длинноногие мужчины начали переступать через скамьи, стоявшие вдоль столов. Они наклонились, чтобы прошептать что-то на ухо другим мужчинам, которые извинились и перекинули ноги через скамью, чтобы встать. В дверной проём мы могли видеть небо цвета угля, небо, которое оставило бы отпечаток у вас на руках, если бы вы прикоснулись к нему.

Я направилась к стоянке, где мужчины в церковных одеяниях прислонились к грузовикам, покрытым пылью такого же ровного цвета, как у почвы. В молчании они наблюдали за приближением погоды. Несколько человек закурили сигареты и поморщились, когда облака завихрились, как дым, клубящийся перед беглым огнем. “Это град”, - наконец сказал один из них. Остальные уже давили окурки и забирались в свои Доджи и Шевроле, выезжая, чтобы присоединиться к каравану. Дети молча собирали столовое серебро, в то время как их мамы складывали тарелки и убирали скатерти. Праздничная атмосфера превратилась в похоронную, и у меня было чувство, что такое происходит не впервые.

Этот шторм обернулся одним из самых сильных градов, обрушившихся на юго-запад Миннесоты за последнее десятилетие. То, что я поняла тогда, интуитивно я уже знала. Фермеры несут ответственность за защиту своих посевов от стихий, которые они не могут контролировать. В настоящее время профессия фермера на юго-западе Миннесоты имеет огромное распространение, и поскольку поля засеяны одним видом, одним сортом и одной стадией роста, потери, когда они приходят, катастрофичны. Положив все свои яйца в одну корзину, они оказываются во власти природы, под прицелом засухи, наводнений, вредителей, града и эрозии почв. Если кто-то и осознаёт своё изгнание из Эдема, так это фермеры.

Что удивительно наблюдать, так это естественные травостои — прерии — подвергающиеся такому же бедствию. Некоторые травы страдают, но большинство выживают довольно хорошо, благодаря многолетней корневой системе, которая обеспечивает возрождение в следующем году. В дикой природе растения отличаются выносливостью. Когда вы смотрите на прерию, вы не видите повсеместных потерь от чего-либо: вы не видите широкой эрозии почвы или разрушительных эпидемий вредителей. Вы не видите необходимости в удобрениях или пестицидах. Вы видите систему, которая год за годом работает на солнце и дожде, и никто не обрабатывает почву и не сажает семена. Она не потребляет избыточных ресурсов и не выделяет токсичных отходов. Она перерабатывает все свои питательные вещества, сохраняет воду, производит обидьный урожай, и, поскольку она полна генетической информации и местных ноу-хау, она адаптируется.

Что, если бы мы реорганизовали сельское хозяйство, используя культуры, которые обладали бы такой же самодостаточностью, способностью дружно жить со своими товарищами по полю, оставаться в гармонии со своим окружением, создавать почву под ними и с апломбом бороться с вредителями? Как бы стало выглядеть сельское хозяйство?

Ну, это зависит от того, где вы живете. Уэс Джексон думает, что оно было бы похоже на прерию. Джек Юэл думает, что оно было бы похоже на тропический лес. Гэри Пол Набхан считает, что оно выглядело бы как пустыня во время разлива рек. Дж. Рассел Смит, будь он жив сегодня, проголосовал бы за лиственный лес Новой Англии.

Общая идея заключается в том, что сельское хозяйство в том или ином районе будет основываться на растительности, которая росла там до прихода цивилизации. Используя продукты питания, выращенные в естественных растительных сообществах, сельское хозяйство будет максимально точно имитировать структуру и функции зрелой природной экосистемы. Продев в нашу иглу корни такой стабильной системы, мы бы зашили одну из самых глубоких ран на планете — рану, нанесенную земледелием.

Во многих отношениях это движение за “сельское хозяйство по образу и подобию природы” является самым радикальным в этой книге и, возможно, самым важным. Как сказал бы вам любой экономист, вы не можете есть виджеты. Еда - это то, что называется сопутствующими тратами; это данность, которая всегда будет с нами, и, несмотря на то что научная фантастика говорит о еде в таблетках, замены ей нет.

Несколько лет спустя после того града я снова нахожусь в фермерском регионе, на этот раз в Канзасе, на пути к главному в стране анклаву исследователей сельского хозяйства, стремящихся имитировать природные закономерности. Пока я веду машину, со всех сторон, насколько хватает взгляда, меня окружает короткая поросль пшеничных полей. С воздуха они должны выглядеть, будто штампованные: прямые ряды чередующихся зеленых и коричневых цветов, угловатая форма, чуждая живым существам. Почва под стеблями хорошо видна, все намеки на сорняки выжжены химическими спреями. Здесь не разрешается расти ничему постороннему; всё урезано до наименее разнообразной формы.

Все, что осталось от биоценоза, используется и настраивается на производство одной звезды: урожайной культуры. На полях царит деловитость заводского цеха, и время от времени я вижу, как управляющие цехами, сидя на два этажа выше меня в тракторах Big Bud модели 747, проверяют свои шесть мониторов, чтобы видеть, что происходит на земле. Столбы дизельного дыма и почвы вздымаются за ними, будто извергающиеся живые вулканы.

Эти столбы почвы возвращают мои мысли к разговору, который я имела на ярмарке округа Равалли с сутулым владельцем ранчо, который работал на ферме в Канзасе во время Пыльного Котла. Он описывал дюны из земли, такие высокие, что коровы использовали их как пандусы, чтобы перелезать через заборы. “Это произошло из-за распашки земель там, где нечего было пахать, - сказал он мне, - и то, что было потеряно в ту бурю, мы так и не вернули назад”.

Когда я теряюсь на прогулках по диким районам Монтаны, я обычно какое-то время этого не осознаю. Когда же осознаю, мне приходится обуздывать панику и пытаться думать о том, каким путём я шла, какие приметы дороги я помню. Только тогда я могу найти дорогу домой. После долгих блужданий наугад в сельском хозяйстве нам пришло время сесть и подумать.

Как мы оказались на дне ущелья индустриального земледелия

Десять тысяч лет назад мы впервые вскрыли богатую, пахнущую спелостью почву. Мы сохранили семя, посадили его и обрадовались, когда оно выросло, пролив свой урожай прямо в наши руки. Мы отпраздновали свое освобождение от азартной игры охоты и собирательства и принесли в мир небывалый урожай зерна и детей. Чем больше детенышей мы производили, тем больше земли нам приходилось отдавать под производство еды для нашего выводка. Мы начали обрабатывать землю все усерднее и усерднее, продвигаясь вверх по склонам и в другие места, где раньше нам было “не выгодно” растить пищу. Хотя мы увеличили свои шансы на надежную кладовую, мы невольно вступили на то, что селекционер Уэс Джексон называет “беговой дорожкой гиперопеки”. Чем больше мы приручали и защищали наши посевы, тем больше их выживание зависело от нас.

К настоящему времени наши культуры настолько далеки от адаптивного нахальства своих диких предков, что они не могут обойтись без нас и наших нефтехимических вливаний удобрений и пестицидов. В нашем стремлении к постоянному росту производства мы устранили их врожденную защиту. Мы изолировали их от других видов, сузили их генетическое разнообразие и разрушили здоровье их почвы.

Из этих трех ошибок выхолощеная почва – наша самая большая ошибка, считают историки сельского хозяйства. Верхний слой почвы практически невозобновляем. После разрушения или отравления ему могут потребоваться тысячи лет, чтобы восстановиться. Вместо того чтобы выбрать самодостаточное многолетнее растительное сообщество, которое прекратило бы утечку этого черного золота, мы выбрали бурный рост однолетних растений, который требует, чтобы мы каждый год тревожили почву.

Каждый раз, когда мы вспахиваем почву, мы упрощаем её, лишая части способности выращивать урожай. Мы разрушаем её сложную архитектуру и наносим ущерб команде мечты из микрофауны и микрофлоры, которая склеивает
её в коллоиды, или комки, почвы и органического вещества. Это комкование жизненно важно; оно оставляет воздушные каналы, подобные венам, по всей почве, давая воде глубоко просачиваться. Почвы, которые вспаханы слишком мелко или утрамбованы слишком сильно, теряют свои коллоиды, а вместе с ними и способность удерживать воду. Иссушенный воздух высасывает землю досуха, а когда дует ветер, верхний слой почвы, измельчённый до лёгкости талька, покрывает капоты автомобилей в городе.

Когда дождь обрушивается на твердую почву, он не может скользить вниз к милям жаждущих корней, как следовало бы. Вместо этого он отворачивается и бежит простынями, ручейками и потоками, мутными и окровавленными, к морю. Эта кровь — почва, живая плазма Земли, сбрасываемая со скоростью от двух до сорока тонн на гектар в год – массовое ограбление. Некоторые пшеничные поля прерий Пэлус в Вашингтоне, на позорной стороне этого уравнения, потенциально могут терять 1,5 сантиметра верхнего слоя почвы каждый год. В Айове на каждый произведенный килограмм кукурузы смывается в море до шести килограммов почвы.

То, что остаётся после дождя, уже немного мертвее и немного тоньше. За парковкой на шоссе 7 я вторгаюсь на территорию канзасского пшеничного поля и поднимаю горсть измельченной, химически модифицированной почвы. Это не черный шоколадный пудинг, каким, должно быть, была почва под первыми вспаханными прериями. Она бежевая и не пахнет так сыро или плодородно, как следовало бы — она не пахнет смертью и жизнью, смешанными воедино.

Грибы, которые когда-то обвивались своими нитями вокруг корней, чтобы охватить больше пространства; братства полезных почвенных организмов, бактерии, которые превращали азот их воздуха в пищу, – все они превратились в команду скелетов, тень себя прежних. Когда связи между ними разорваны, становится меньше “базовая грузоподъёмность”, меньше становится власть, которая исходит от нескольких видов, работающих в биоценотическом сговоре, чтобы быть опорой всему сообществу.

По-дикому плодородные прерии с “открвточных видов”, все еще разбросанные по Великим равнинам, дают фрагментарное свидетельство того, что у нас когда-то было. В своей красноречивой книге “Пастбище” Ричард Мэннинг описывает эти остатки как "пьедесталы, вырезанные плугом". С вершины некоторых из этих пьедесталов, когда-то находившихся на одном уровне с землей, теперь приходится спускаться почти на метр, чтобы добраться до вспаханной почвы. Вот что мы потеряли.

В других местах скальп Земли настолько тонок, что наши плуги уже смешивают его с подпочвой, у которой нет такой органической истории, как у верхнего слоя почвы. Грандиозный хищнический сбор урожая удаляет с этих полей еще больше органических веществ. Даже в тех местах, где стерня вспахивается прямо перед посадкой, питательные вещества часто расходуются впустую, вымываясь сильными дождями еще до того, как начинают виднеться какие-либо ростки. С годами эти ограбления и несвоевременная подкормка приводят к снижению фертильоости, медленной стерилизации нашей национальной Курочки-Рябы с золотыми яйцами. “Всего за столетие обработки почв прерий Северной Америки, – говорит эколог Джон Пайпер в своей книге ”Сельское хозяйство по образу природы“, – мы потеряли треть верхнего слоя почвы и до 50 процентов первоначального плодородия”.

Отчасти наши потери можно объяснить нашим фетишем производства, нашим стремлением превратить органическое, основанное на природе предприятие в фабрику, ферму как машину. Автор и фермер из Кентукки Уэнделл Берри говорит, что европейцы пришли на этот континент с видением, но не со зрением — мы не могли видеть ценность того, что было прямо перед нами. Мы приступили к работе, сняв туземную одежду этой страны и наложив вместо неё узор нашего собственного изготовления. Экзотические растения вместо местных, однолетние растения вместо многолетних, монокультуры вместо поликультур. Это нарушение естественного порядка вещей, говорит Уэс Джексон, является каноническим высокомерием.

Вместо того чтобы обращаться к земле и ее коренным народам за инструкциями (что здесь растет естественным образом и почему?), мы отдавали деспотичные приказы, ожидая, что наши сельскохозяйственные угодья будут выполнять множество задач, некоторые из которых не имели ничего общего с пропитанием людей. Пшеница, например, была использована для того, чтобы помочь нам выиграть Первую мировую войну. Европейский континент был чрезмерно занят боевыми действиями, и во многих местах урожай не был ни посеян, ни собран. Чтобы заполнить эту пустоту, мы сели на батальоны новых моторизованных тракторов и вспахали нашу родную землю вплоть до Скалистых гор, выкорчевав огромное количество девственных прерий в ходе того, что позже будет названо Великой Вспашкой.

Это был финал движения, которое началось с первых земледельцев и их стальных плугов, единственных инструментов, достаточно прочных, чтобы разорвать путаницу степных корней, некоторые из которых были крепкими, как рука самого фермера. Это считалось непосильной, но героической работой, по крайней мере, для белых поселенцев. Сообщалось, что индеец племени сиу, наблюдавший, как газонокосилка поднимает корни прерий ввысь, покачал головой и сказал: “Не той стороной вверх”. Ошибочно приняв мудрость за отсталость, поселенцы смеялись, пересказывая эту историю, игнорируя предупредительные выстрелы, которые производились с каждым выдернутым из земли корнем.

Разрушив прерии, мы созрели для катастрофы 1930-х годов, вызванной сильной засухой и безжалостными ветрами, получившей название "Пыльный котёл". Дело дошло до того, что наш верхний слой почвы начали находить на палубах кораблей в сотне миль от атлантического побережья. Однажды в 1935 году, когда официальные лица в Вашингтоне, округ Колумбия, спорили о том, что делать, облако почвы Великих равнин случайно ворвалось в город. Испуганный Конгресс кашлял, плакал и в конце концов создал Службу охраны почв (Soil Conservation Service, SCS), агентство, которое будет уговаривать и даже платить фермерам за сохранение их почвы. Агенты SCS были евангелистами, а фермеры были готовы покаяться, и вместе они добились успеха в том, что в самые подверженные эрозии земли были пересажены многолетние, удерживающие почву травы.

Но государственная память оказалась короткой, и когда началась и закончилась еще одна мировая война, мы огляделись вокруг и задались вопросом, почему мы не “используем” каждый дюйм житницы. Эрл Бутц, министр сельского хозяйства при Ричарде Никсоне, отразил гордыню нации, посоветовав фермерам пахать “от забора до забора”. Забыв уроки Пыльного котла, фермеры размежёвывали поля и сносили бульдозерами буреломы, потратив миллионы федеральных долларов, чтобы уничтожить посадки, на которые потратила миллионы долларов SCS.

Теперь у нас были акры нового холста, на котором можно было нарисовать будущее лицо индустриального сельского хозяйства: Зеленую революцию. В рамках того, что было объявлено ответом на мировой голод, селекционеры представили новые гибридные штаммы сельскохозяйственных культур, которые обещали феноменальные урожаи. Однако из-за своей гибридной природы эти новые растения не могли передать свои генетические черты следующему поколению. Таким образом, фермеры по всему миру отказались от проверенной временем (и экологически разумной) традиции сохранения семян с прошлого урожая и добавили в свои бухгалтерские книги новую статью расходов: приобретение гибридных семян.

Гомогенизация полей быстро распространялась. Сорта сельскохозяйственных культур, которые когда-то использовались, потому что они хорошо чувствовали себя на южном склоне или могли процветать в Банановом поясе или в регионе Малой Арктике, были забыты. В таких местах, как Индия, где когда-то было тридцать тысяч адаптированных к местности сортов риса, их замена единственным супер-сортом одним махом уничтожила ботанические знания и многовековую селекцию.

Слишком поздно фермеры поняли, что рекламируемый урожай был только обещан, а не гарантирован. В вашей части света, гласил мелкий шрифт, вам, возможно, придется немного потрудиться, чтобы получить рекламируемый урожай — больше воды, более тщательная обработка почвы, больше защиты от вредителей, больше искусственных удобрений. Но как только соседний фермер клюнул на приманку и начал выращивать высокоурожайные сорта, вам тоже приходилось это сделать, чтобы не остаться в стороне. Вместе, как медленный разлив перед большим водопадом, мы перешли к системе ведения сельского хозяйства, которая имитировала промышленность, а не природу.

В погоне за экономией за счет масштаба эксперты советовали фермерам увеличить площадь или уйти. Механизация позволила им “обслуживать” большие поля с меньшими затратами труда, но это означало большие капиталовложения: больше земли, больше оборудования, огромные долги. Для мелкого оператора внезапно не осталось места, чтобы в закупках отталкиваться от прибыли или заботиться о своей земле так, как им хотелось бы. Когда вы в долгу за комбайн стоимостью 100 000 долларов, вы не можете позволить себе перейти на люцерну на один год, чтобы земля отдохнула. Чтобы удержать долг в узде и претендовать на государственные субсидии, вы должны увеличивать объём.

Мы быстро перешли от выращивания еды для самоподдержания к выращиванию такого количества еды, что она стала излишком — статьей экспорта и политическим инструментом. Ферма стала просто еще одной фабрикой, производящей еще один продукт, который удержал бы Соединенные Штаты на сильной позиции в мире. Внутренние контролеры, те фермеры, которые прислушиваются к земле, полные решимости передать хорошую плодородную почву своему потомству, уступили место дистанционным контролерам — агробизнесу и государственной политике.

Чтобы служить этим “принцам на расстоянии”, как выразился автор "Пастбища" Ричард Мэннинг, промышленные фермеры отказались от традиционных способов управления своими землями, таких как чередование культур, известкование и удобрение навозом животных или выращивания разнообразных культур в случае неурожая одной. Вместо этого они “сосредоточили” свои фермы — распродали свой скот и переключились на один вид, выращиваемый при непрерывных посевах, что, по сути, является непрерывным грабежом. Они поддерживали слабеющее плодородие почвы искусственными азотными удобрениями, получаемыми из природного газа.

Конкуренция со стороны сорняков была подавлена гербицидами, другим нефтепродуктом, в то время как химикаты на нефтяной основе использовались в качестве профилактического средства против вспышек вредителей (которые к тому времени были экстремальными, благодаря акрам идентичных растений с одинаковыми уязвимостями). Внезапно, впервые за десять тысяч лет развития сельского хозяйства, фермеры оказались обязаны защитному кольцу нефтяных и химических компаний и, как говорилось, выращивали свой урожай не столько в почве, сколько в нефти.

Оказавшись на этой беговой дорожке, мы запустили положительную обратную связь. Сорняки и вредители коварны по своей природе, и даже если вы опрыскаете их в один год, не все они погибнут. Те, которым удается обмануть
этот иммунитет, взрываются ростом на следующий год, требуя еще больших доз биоцидов. В обостряющейся войне “посевов и грабителей” чем больше вы распыляете сейчас, тем больше вам придётся распылять потом.

Кто побеждает? С 1945 года использование пестицидов выросло на 3300 процентов, но общие потери урожая от вредителей не уменьшились. На самом деле, несмотря на то что мы ежегодно обрушиваем на Соединенные Штаты 1 миллион тонн пестицидов, потери урожая увеличились на 20 процентов. Тем временем более пятисот вредителей выработали устойчивость к нашим самым мощным химическим веществам. Вдобавок к этим плохим новостям, последнее, что мы хотим услышать, это то, что наши почвы также становятся менее продуктивными. Наш ответ состоял в том, чтобы резко повысить плодородие с помощью 20 миллионов тонн безводных аммонийных удобрений в год - до 70 килограммов на человека только в этой стране.

В последнее время рэкет защиты перешел на совершенно новый уровень угрозы. Настройтесь на телевидение в сельскохозяйственном штате, и вы увидите блестящую рекламу семян сельскохозяйственных культур, предварительно обработанных гербицидом, который убивает сорняки, но не наносит вреда растущему сеянцу. Поскольку растение было специально выведено для того, чтобы расти защищённым от этой марки гербицида и ни от какой другой, компания уверена в будущих продажах. В этом есть что-то неприятное. Формируется зависимость и прививается лояльность к продукту без каких-либо сомнений в разумности использования этого продукта.

Очевидно, последний шаг назревал уже довольно давно. Согласно статье Марка Шапиро, опубликованной в декабре 1982 года в журнале Mother Jones, в период с 1972 по 1982 год было продано по меньшей мере шестьдесят американских семеноводческих компаний, все они были проданы химическим и нефтяным компаниям. По последним подсчетам, шестьдесят восемь компаний планируют внедрить свои собственные комбинации семян и гербицидов. Это хорошие новости, говорят они: теперь, когда фермерам не нужно беспокоиться о том, что саженцы страдают от переноса гербицидов из года в год (что раньше ограничивало использование гербицидов), они могут использовать столько гербицидов, сколько захотят.

Это та новость, которая должна волновать всех нас. По последним подсчетам, вымывание остатков пестицидов сделало сельское хозяйство загрязняющей отраслью номер один в этой стране. На карту поставлены подземные воды, которые обеспечивают питьевой водой половину населения США и которые практически невозможно очистить после загрязнения. Фермерские семьи уже знают об этом. Недавние исследования показали, что люди, живущие в сельских районах Айовы, Небраски и Иллинойса, вероятно, имеют остатки пестицидов в своих колодцах и имеют более высокий, чем обычно, риск развития лейкемии, лимфомы и других видов рака. Уровни нитратов (из удобрений) в питьевой воде многих фермерских поселений также превышают федеральные стандарты, что может быть причиной необычайно высокого уровня выкидышей в фермерских семьях.

Нитраты - не единственное, что утекает с сельскохозяйственных угодий. Деньги тоже. В 1900 году, если бы вы вложили в свою ферму материальные и энергетические затраты на один доллар, вы бы произвели урожая на сумму 4 доллара, получив отношение затрат к продукции 1:4. Сегодня, несмотря на то, что мы производим больше продовольствия, выращивание наших генетически обнищавших, жадных до нефти культур обходится дороже. Для производства урожая на сумму 4 доллара тратятся ресурсы на основе нефти на сумму 2,7 доллара, то есть отношение затрат к продукции всего 1:1,5.

Более того, из-за эффекта положительной обратной связи между урожаем и сорняками нам по-прежнему будет требоваться все больше и больше ресурсов. Эколог Корнельского университета Дэвид Пиментел уже подсчитал, что общество тратит десять килокалорий углеводородов на производство одного килокалория пищи. Это означает, что каждый из нас съедает эквивалент тринадцати баррелей нефти в год. Автор Ричард Мэннинг анализирует эти статистические данные, чтобы задать важный вопрос: когда у вас есть система, состоящая на одну часть из фермеров и на девять частей из нефти, как вы думаете, кто будет обладать реальной властью? Не мелкие фермеры и уж точно не ландшафт.

Согласно данным, собранным Университетом штата Айова в 1993 году, большинство фермерских семей в настоящее время половину своего дохода получают не от фермы. Те, у кого это не получается, в конечном итоге продают тем, у кого есть наличные деньги — корпорациям, синдикатам, инвесторам. Эта спираль ведет к уменьшению числа семейных ферм и утечке мозгов из сельской местности, трагедии, которую Уэс Джексон называет “меньшим количеством глаз на акр”. Уже сейчас 85 процентов нашей еды и ткани поступает с 15 процентов наших ферм. Эти мегафермы вряд ли являются тем, что представлял себе Томас Джефферсон: нацией фермеров-йоменов, ухаживающих за своими 65 гектарами и никому не обязанных.

Что самое опасное в этой зависимости — урожая от нас, а нас от нефти — так это то, что она занимает наше внимание слишком сильно, чтобы думать о том, в чем могут заключаться реальные проблемы. Удобрения, например, маскируют реальную проблему эрозии почвы, вызванную возделыванием однолетних растений. Пестициды маскируют вторую реальную проблему: врожденную хрупкость генетически идентичных монокультур. Деньги, взятые взаймы для оплаты затрат на ископаемое топливо, скрывают третью реальную проблему: тот факт, что промышленное сельское хозяйство не только разрушает почву и воду, но и душит сельские общины. Хотя мы и не хотим этого признавать, наши фермы превратились в фабрики, принадлежащие отдаленным интересантам. С нашей помощью они ликвидируют экологический капитал, на накопление которого прерии потребовалось пять тысяч лет. С каждым днем наша почва, наши посевы и наши люди становятся немного уязвимее.

Я хочу знать, как долго бы будем оставаться в отрицании?

Прежде чем я впадаю в слишком глубокое отчаяние, я напоминаю себе, что направляюсь на встречу с единственной группой исследователей, которые вышли из тени отрицания и сделали своим делом разоблачение рушащихся основ этой системы. Сотрудники Института земли — пятнадцать сотрудников, девять стажеров и три штатных волонтёра — привержены созданию сельского хозяйства, которое, по словам директора Уэса Джексона, “более устойчиво к человеческой глупости”.

Во время одной из моих остановок в поездке я перечитываю литературу Института земли, и ее спокойный, решительный тон убеждает меня так же сильно, как и поражает. По сути, эти исследователи – фермеры, и они думают, что нет ничего более святого, чем договор между людьми и землей, которая дает им пищу. Но они также реалисты, и это сделало их революционерами. Они не боятся признать, что сложившаяся ситуация – это не несколько проблем в сельском хозяйстве, которые нуждаются в капитальном ремонте. Это проблема самого сельского хозяйства.

Проблема сельского хозяйства стара и всеобъемлюща, объясняет Уэс Джексон в серии книг, включающей "Новые корни сельского хозяйства", "Алтари из необработанного камня" и "Оправдание ожиданий Земли". Это происходит от настойчивого стремления отделить себя от природы, от замены естественных систем совершенно чуждыми и от ведения войны с природными процессами, вместо того чтобы объединяться с ними. Результатом стала постоянная потеря экологического капитала: эрозия и засоление почвы, постоянное одомашнивание и ослабление наших культур. Чтобы найти дорогу назад, говорит Джексон, мы должны вспомнить, какими были предки “наших” культур в их собственной стихии.

Когда-то дикие существа, они были сформированы экологическим контекстом, который мало похож на наше сельское хозяйство. Их естественные экосистемы питались солнечным светом, поддерживали собственное плодородие, вели собственные бои с вредителями и удерживали, даже создавали, почву. Но давным-давно растения были лишены первоначальных отношений, которые они имели со своими экосистемами, и вынуждены были служить нам. Теперь, пишет Джексон, “наша взаимозависимость стала настолько полной, что, если речь идет о праве собственности, мы должны признать, что в некоторых отношениях они владеют нами”. Чтобы разорвать этот порочный круг взаимозависимости, мы должны прекратить сражаться за наши посевы и вместо этого выращивать выносливые культуры в системе земледелия, в которой проявляются их природные сильные стороны.

Притча о прерии

“По сути, мы должны вести хозяйство так, как ведет его природа”. Уэс Джексон, шестидесятилетний фермер из Канзаса в четвертом поколении и современный Каин-земледелец, пришел к этому простому выводу много лет назад, еще до того, как у него появился язык, чтобы говорить об этом. Это было его шестнадцатое лето, и он был вдали от фермы своей семьи в Канзасе, объезжая лошадей на ранчо своего двоюродного брата в Южной Дакоте. Он был поражен тем, что никто не сажал и не ухаживал за лугом, но трава росла год за годом, в засуху и не в засуху, ввдерживая снег и палящее солнце. Прямо посреди него сворачивались кольцами гремучие змеи, а кроличьи совы стояли на страже у своих нор. “Во всем этом была такая правильность”, — говорит он сейчас.

Еще один хороший дождь на эту почву выпал, когда Джексон работал над докторской диссертацией по генетике в штате Северная Каролина. Его советник Бен Смит однажды вечером просунул голову в дверь и заявил: “Нам нужна дикая природа в качестве стандарта, по которому можно судить о нашей сельскохозяйственной практике”. В этот момент семенная кожура идеи лопнула и начал медленно прорастать корень.

Когда Джексону было тридцать семь и он быстро шёл по пути к постоянной должности в университете после написания успешного текста под названием "Человек и окружающая среда", он стал неспокоен. Хотя у него был завидный пост создателя кафедры экологических исследований в Калифорнийском государственном университете в Сакраменто, он чувствовал, что находится не там, где должен быть. К удивлению своих коллег, он и его жена Дана вернулись домой в Канзас вместе со своими тремя детьми.

Они переехали в частично защищенный от земли дом, который построили вдоль реки Смоки-Хилл, и в 1976 году открыли школу, ориентированную на устойчивые методы жизни. Эта школа станет Институтом земли, некоммерческой исследовательской организацией, занимающейся “сельским хозяйством, которое спасёт почву от потери или отравления, одновременно способствуя процветанию и долговечности сообщества”. Это новое сельское хозяйство будет использовать первозданность в качестве модели, а природу возьмёт своей мерой.

Первозданный Канзас был высокотравными прериями, естественным осаживанием нижних слоев почвы, карнавалом погоды, языками огня и пасущимися лосями и бизонами. Прерия - это то, чем хочет быть канзасская земля, но в большей своей части уже ей не является.

Затем я поражена тем, что вижу, когда сворачиваю на Уотер-Уэлл-роад к Институту земли. Без предупреждения щетина пшеничных полей уступает место более мягкому ансамблю дикорастущих растений, стебли подбоченятся, насыщенные цветом и шумящие цветками и стеблями с кисточками. Пока я наблюдаю, ветер влетает, как танцор в переполненный зал, расталкивая толпу, заставляя растения подпрыгивать и уворачиваться на своем пути. В одно мгновение всё это безумно раскачивается, а затем погружается в совершенную тишину, как музыкальная группа, на ощупь заканчивающая импровизацию.

Указатель у дороги гласит, что это Воухоб, прерия, чудесным образом избежавшая обеднения почвы, вероятно, потому, что она была под наклоном, и к ней трудно было подвезти плуги. Моя машина буквально останавливается, пока я таращусь, так приятно это зрелище после акра за акром шомпольной эффективности, через которую я только что ехала. С того места, где я сейчас нахожусь, я вижу и пшеничное поле, и прерию, и это похоже на притчу во плоти: Иаков и Исав, скроенные из одной ткани, но очень разные по характеру. Один - выражение навязанной воли, другой - выражение воли страны. Понятливый стажер замечает меня и прерывает свои работы по органическому садоводству, чтобы указать мне дорогу в офис.

Штаб-квартира Института земли - это современный кирпичный дом, в котором когда-то жила пожилая пара. Спальни теперь превратились в офисы, а в конференц-зале есть кухня и камин, где дюжина местных женщин упаковывают бумаги в конверты и пьют кофе, когда я прихожу. За двадцать лет существования “The Land” его первоначальные 28 акров выросли до 270 - удивительный прирост, учитывая, что эта некоммерческая организация работает исключительно на частном финансировании и никогда не залезала в долги.

Эколог Джон Пайпер приветствует меня в фойе и спрашивает, как я доехала, при этом направляясь к двери. Он, как и я, не терпит выбраться в прерию. Пайперу под сорок, он в очках и бородатый, и со спокойной снисходительностью относится к посетителям типа меня. Он знает, что то, что я испытаю здесь, мое погружение в море прерий, будет так же важно, как и то, что мы скажем друг другу. “Мы сделаем осмысленную экскурсию”, - говорит он мне. “Начиная с того места, с которого начинается все наше мышление”.

Когда мы выходим в Воухоб в траву высотой по колено, Пайпер оживает, бессознательно наклоняя и поворачивая соцветия растений, когда он говорит, как учитель, прикасающийся к головам учеников, пока они работают. Хотя прерия никогда не была посажена человеческими руками, она утопает в цветах, травы мягко прорастают, семена садятся в землю, растут новые побеги, а упавшие пересекают землю в паутине разложения, роста и новой жизни. Нет и намека на повреждения от града или увядание от засухи, нет такого понятия, как сорняки. Каждое растение — 231 вид только на этом участке — играет свою роль и взаимодействует с растениями поблизости, взявшись за руки с соседями. Я вижу разнообразие форм: травы, простирающиеся вверх на разную высоту и ширину, наглые широкие листья подсолнуха, темные листочки бобовых, чередованием похожие на папоротники.

Пайпер говорит о растениях так, как будто они его соседи по посёлку — азотфиксирующие; глубоко укоренившиеся, которые добывают воду с глубины; с мелкими корнями, которые максимально используют мягкий дождь; те, которые быстро растут весной, чтобы бросить тень на бурьян; те, которые противостоят вредителям или дают приют таким героям как полезные насекомые. Он также указывает на бабочек и пчел, опылителей с болтливыми языками, переносящих слухи от одного растения к другому.

Под этой неуправляемой толпой лежит 70 процентов живого веса прерии — густое переплетение корней, корешков и побегов, которое задерживает воду и выкачивает питательные вещества из глубин. Одна крупная дерновина бородача соединена с 40 километрами этого волокнистого водопровода, из которых 13 километров умирают и возрождаются каждый год. Эти остатки корней вместе с опавшими сверху листьями попадут в гостеприимные пасти миниатюрного зоопарка — муравьев, ногохвосток, многоножек, мокриц, червей, бактерий и плесени. В одной чайной ложке - тысячи видов, и все они прокладывают туннели, едят и выделяют экскременты, обрабатывая крупицы почвы одну за другой. Благодаря их магии растворенные питательные вещества попадают к жаждущим корням или сохраняются в гумусе — в целине, которая превращает прерию в живую губку.

Характер этого подземного мира является отражением коренных пород, органического вещества, осадков, температуры, условий освещения и, что наиболее важно, сообщества растений и животных наверху. Сорвите или посадите что-нибудь новое, и вы немного измените микроэкологию. Вспахивайте, опрыскивайте и собирайте урожай каждый год, и вы измените его сильно. Некоторые из организмов, которых вы потеряете, могут быть теми, кто способствует плодородию, или помогает предотвратить нападения насекомых и патогенов, или вырабатывает гормоны, которые заставляют цветок раскрываться, а корень - глубже зарываться в почву. Требуются годы, чтобы настроить такой оркестр микро-помощников, но достаточно нескольких мгновений, чтобы заставить его замолчать.

Секрет прерии заключается в ее способности поддерживать как наземные, так и подземные структуры в динамическом равновесии. Дело не в том, что в прерии ничего не меняется (участки всегда пульсируют, изменяясь), а в том, что изменения никогда не бывают катастрофическими. Прерия держит популяцию сорняков под контролем, изящно восстанавливается после беспокойства и сопротивляется превращению в то, чем она не является, — в лес или в сад с сорняками.

“Наша цель в Институте земли - создать культурное растительное сообщество, которое ведет себя как прерия, но достаточно предсказуемо с точки зрения урожайности семян, чтобы быть пригодным для сельского хозяйства”, - говорит Пайпер. Чтобы проиллюстрировать это, он направляется вниз по склону от Воухоба, чтобы постоять на участке между прерией и пшеничным полем, которое я видела ранее. “Там, внизу, находится наш нынешний сельскохозяйственный идеал; мы знаем, что он неустойчив, главным образом потому, что теряет почву и требует невозобновляемых ресурсов. Здесь, наверхе, находится наш устойчивый идеал, но он нас не прокормит. Концептуально мы хотели бы быть где-то здесь, на границе между контролируемой жесткостью пшеничного поля и дикостью прерии”.

Это концепция, о которой я читала в литературе о хаосе и сложности. Существует золотая середина между хаосом и порядком, газом и кристаллом, дикостью и приручённостью. В этом месте кроется мощная творческая сила самоорганизации, которую исследователь сложности Стюарт Кауфман называет “бесплатным порядком”. Тропический агроэколог Джек Юэл также ссылается на этот свободный порядок, когда говорит: “Имитируйте растительную структуру экосистемы, и вы получите функциональность”.

В качестве первого шага к сельскому хозяйству, которое самоорганизуется в прочные структуры, задача Пайпера состояла в том, чтобы выяснить, что именно в структуре прерии делало ее такой устойчивой. Существует ли эмпирическое правило относительно того, какие категории растений регулярно обнаруживаются в прериях и в каких соотношениях они находятся? Имеет ли значение, в каком положении они растут по отношению друг к другу?

В поисках ответов Пайпер прочитал все, что мог, об экологии прерий, а затем провел семь великолепных летних месяцев по самые брови в диких пастбищах. Он и его стажеры действительно взяли ножницы, состригли и упаковали в мешки всю растительность на нескольких участках. Они идентифицировали каждое растение, разделили их на кучки, а затем высушили и взвесили, чтобы выяснить, что там росло. В дождливые и засушливые годы, в богатой и бедной почве Пайпер действительно обнаружил повторяющийся узор, порядок в кажущемся хаосе.

“Первое, что нас поражает, - говорит Пайпер, - это то, что девяносто девять целых и девять десятых процента растений - многолетники. Они покрывают землю в течение всего года, удерживая почву под натиском ветра и распыляя силу дождевых капель. Сильный дождь обрушивается на тент из растений и либо мягко стекает по стеблям, либо превращается в туман. Напротив, когда дождь изливается на пашню, он попадает на открытую почву, уплотняет ее, а затем стекает со склонов, забирая с собой драгоценный верхний слой почвы ”. Исследователи на деле измерили разницу: при одинаковых ливнях они обнаружили в восемь раз больший сток с пшеничного поля, чем с прерии.

“Прерии просто впитывают сильный дождь”, - говорит Пайпер. “Я могу прийти сюда через несколько часов после дождя, и Воухоб все ещё будет хлюпать под ногами”.

Помимо того, что многолетние растения являются отличными губками, они также самоопыляются и самозасеваются. Тридцать процентов их корней отмирают и разлагаются каждый год, отдавая органическое вещество в почву. Оставшиеся две трети корней зимуют, позволяя многолетним растениям весной первым делом раскрыть свой растительный зонтик, задолго до того, как сорняки-однолетники смогут пробиться из семян. Когда мы идем по особенно густому участку прерии, Пайпер восклицает: “Видите? Если бы вы были сорняком, у вас не было бы там ни единого шанса вырасти".

“Вторая вещь, которая поражает нас в прерии, - это её разнообразие”, - говорит Пайпер. “У нас двести тридцать с лишним видов прямо здесь, на этом холме — и не один вид теплолюбивых трав, а сорок. Не одно азотфиксирующее бобовое, а двадцать или тридцать. Это означает, что всегда найдется какой-то вид или какой-то сорт вида, который может хорошо себя чувствовать в нашем сильно изменчивом климате Великих равнин. Я бывал здесь в засушливые годы, когда трава едва доходила до колена и повсюду росла юкка. В другие годы, после обильного дождя, мы с вами могли бы стоять в метре друг от друга и не видеть друг друга сквозь заросли бородача. Видовой состав остается прежним, но разные виды выделяются в разные годы.”

Разнообразие также является самой дешевой и эффективной формой борьбы с вредителями. “Многие вредители, как правило, специализируются на одном виде растений-хозяев, поэтому когда существует разнообразная смесь, вредителям труднее найти свое целевое растение. Даже если им удастся приземлиться где-нибудь в поле, их атака не пройдёт далеко. Споры болезни могут попасть не на то растение, личинки насекомых могут заползти не в ту почку. Благодаря разнообразному ассортименту растений вспышки утихают раньше, чем могут перерасти в эпидемии”.

Третья отличительная черта прерий - это четыре классических типа растений: теплолюбивые травы, холодолюбивые травы, бобовые и сложноцветные. Холодолюбивые травы всходят рано, дают семена, а затем отступают в сторону, позволяя теплолюбивым травам, таким как бородач Жерара, править остальной частью сезона. Бобовые, такие как Pithecellobium unguis-cati, Mimosa nuttallii и аморфа седоватая Amorpha canescens, фиксируют для себя азот, удобряя прерию своими телами. Сложноцветные, такие как золотарник, астры и сильфиум дольчатый Silphium laciniatum, могут цвести в любое время в течение сезона. Хотя эти четыре “костюма” прерии могут варьировать по пропорции в зависимости от места, Пайпер находил их в каждой прерии, через которую он пробирался.

“Изучение секретов прерий дало нам цель для поисков, когда мы перебирали бесчисленные комбинации растений, которые могли бы имитировать прерию в нашем сельском хозяйстве. Мы знали, что нам нужны многолетние злаки, выращенные в поликультуре, с представленными четырьмя мастями прерий. Единственный вопрос заключался в том, сколько различных видов в каждой группе нам придется посадить? Поскольку непрактично иметь сельское хозяйство с двумястами видами, какое разнообразие нам понадобится, чтобы получить функциональную стабильность? Наша интуиция подсказывала нам, что нам, вероятно, придется посадить гораздо больше видов, чем нам нужно, и позволить этому скоплению за несколько лет сократиться до горстки, которая могла бы обеспечивать человеческое пропитание. Примерно в то же время в литературе начали появляться исследования по "сборке сообществ", и они предположили, что можно получить устойчивые сообщества, содержащие всего восемь видов. Это нас обнадёжило”.

Селекция восьми видов многолетних культур с нуля выглядит более осуществимым, чем селекция двухсот, но это все равно сложная задача. Сегодня большая часть пищи, которую едят во всем мире, поступает из выращивания примерно двадцати видов, и ни один из них не является многолетним растением! Некоторые начинались как многолетние растения, но в течение десяти тысяч лет одиссеи селекции растений мы систематически удаляли их выносливые многолетние черты, переступая через золотую середину между дикими и ручными и одомашнивая их, пока они не стали однолетними по своей природе.

Есть рассказ о том моменте, когда Уэс Джексон осознал всю степень этой несчастливой крайности в сельском хозяйстве. Вскоре после начала учебы Джексон повел своих учеников на экскурсию в прерию Конза площадью 3,2 тысячи гектаров недалеко от Манхэттена, штат Канзас. Один из них задал невинный вопрос: “Есть ли какие-нибудь многолетние хлебные злаки?”, и это заставило Джексона задуматься. Когда он вернулся, он составил список всех культур, которые он мог придумать, разделив их на однолетние и многолетние, травянистые и древесные, вегетативные и зерновые / плодоносящие. К его удивлению, там были культуры, которые вписывались почти во все категории, но на месте многолетних травянистых зерновых растений был явный пробел. Это было кристально ясное откровение.

Оптимисты-многолетники

Джексон и его сотрудники начали разбирать литературу — наверняка кто-то должен был заниматься селекцией многолетних злаков. Они были встревожены, обнаружив, что никто, кроме немногих людей, изучающих корма для животных, не изучал зерновые многолетние травы, бобовые или сложноцветные. В чем причина?

“Это была непродуктивная тема для молодых ученых, ориентированных на карьеру”, - говорит Джексон. “Бытовая мудрость говорила о том, что многолетние растения, которые тратят большую часть своей энергии на подземный рост, никогда не смогут производить обильный урожай семян [ту часть, которую едят люди]. Думалось, что если бы они дали больше семян, то под землей произошел бы трейд-офф*, и они потеряли бы способность зимовать.”

*Термин, означающий последствия выбора между путями траты ограниченных ресурсов. Потратив больше ресурсов на одни процессы, организм тратит меньше ресурсов на другие.

Джексон, который сделал карьеру, борясь с традиционным мышлением, думал не так опрометчиво. Первый вопрос, который задал себе Институт земли, был вопросом, который все остальные пропустили:

Может ли многолетнее растение давать столько же семян, сколько однолетняя культура?

После еще двух лет библиотечных сафари и прикладного опыта посадки сотрудники Института земли убедились, что многолетние растения можно подвергнуть селекции так, чтобы они давали обильные семена, не теряя своих многолетних качеств. Например, мимоза прерий Desmanthus illinoensis и дикая сенна Senna hebecarpa были двумя дикими многолетниками, которые даже без селекции приблизились к контрольной урожайности (минимуму) для пшеницы в Канзасе: 890 кг с гектара. Учитывая, что дикие родственники некоторых наших культур прошли через четырех-, пяти- и даже двадцатикратное увеличение урожайности семян благодаря усилиям талантливых селекционеров, шансы на повышение урожайности этих новых культур были хорошие.

Хитрость на этот раз заключалась бы в том, чтобы увеличить урожайность семян, не лишая растение его дикой выносливости. Желая узнать, как искусственно увеличенный урожай семян повлияет на силу растений, дочь Джексона, Лаура Джексон, исследовательница из Университета Северной Айовы, провела эксперимент, который показал, что растению не обязательно жертвовать фотосинтезом — способностью прокормить себя — чтобы дать много семян. Короче говоря, трейд-оффы были не такими строгими, как все себе представляли, и химера, которую хотел создать Институт земли, оказалась вполне в границах возможного.

В 1978 году сотрудники приступили к кропотливому процессу селекции культур для домашней прерии. Они должны были обладать не только выносливостью, но и “качеством урожая” — такими характеристиками, как хороший вкус и легкость обмолота. Поскольку селекция большинства культур, которые мы едим сегодня, была в значительной степени завершена ко временам Авраама, одомашнивание такого рода культур было новым смелым предприятием. Прецедент для этой работы полностью исчезает, если учесть, что Джексон и команда видели своей целью культуры, на которые можно было бы положиться, но которые не зависели бы от нас.

Было два способа получить многолетнюю зерновую культуру: во-первых, они могли начать с дикого многолетнего растения и повысить его урожайность и качество урожая, или же они могли начать с однолетнего растения, у которого уже было хорошее качество урожая, и скрестить его с многолетним диким родственником, чтобы освежить его память о том, как пережить зиму. Теперь все, что им было нужно, – это кандидаты.

Изучив каталоги местных многолетних растений в каждой из групп, они заказали почти пять тысяч различных видов семян из государственных банков семян и посадили их на холмистых полях у реки Смоки-Хилл. Те, которые хорошо выжили в канзасской погоде и давали слабую надежду на высокий урожай семян, стали кандидатами в их селекционной программе. Они посадили семена и с нетерпением ждали, как все фермеры, созревания семян. Помимо урожайности, они также смотрели на агрономические характеристики, важные для фермера: меньшее осыпание семян (чтобы колосья не раскалывались и не рассыпали зерно перед сбором урожая), регулярное время созревания, простота обмолота и большой размер семян.

Четырьмя наиболее многообещающими кандидатами на многолетнее одомашнивание оказались трипсакум ежевидный (Tripsacum dactyloides), раскидистая теплолюбивая трава, родственница кукурузы; мимоща прерий (Desmanthus ittinoensis), бобовое растение, которое вырастает высоким и производит детские погремушки из семенных коробочек; волоснец кистистый (Leymus racemosus), крепкий холодолюбивый родственник пшеницы, которым питались монголы, когда засуха уничтожала их однолетние посевы; и подсолнечник Максимилиана (Helianthus maximilianii), сложноцветное, дающие богатые маслом семена, которые могут быть отжаты для получения дизельного топлива для тракторов из растительного масла. Второй подход — начать с однолетнего растения и гибридизировать его с многолетним — привёл к получению гибрида двухцветного сорго, уже используемого в качестве культуры, и многолетнего алеппского сорго.

Теперь, когда у Института появились свои линии, селекция началась всерьёз. Самые лучшие особи каждого вида выращиваются вместе на одном участке, чтобы они могли перекрестно опыляться. Когда два многообещающих штамма “спариваются”, есть надежда, у них будет еще более энергичное потомство. Семена от каждой попытки высаживаются (в различные типы почвы, чтобы убедиться, что различия действительно генетические, наследуемые, а не только экологические), и отбираются лучшие особи для следующего перекрестного опыления. Этот процесс повторяется до тех пор, пока улучшения, вызванные скрещиванием, не прекратят увеличиваться в ответ на отбор. Только тогда селекционеры назовут их хорошими и начнут процесс тонкой настройки, чтобы выявить лучшие черты каждого сорта.

Пока что оптимизм в Институте высок, что означает чуть более глубокий кивок от невероятно скромного Джона Пайпера, когда я спрашиваю, доволен ли он прогрессом. Он водит меня по монокультурным и поликультурным участкам, где лучшие из лучших демонстрируют свои работы. Некоторые коллекции трипсакума ежевидного храбро противостоят различным болезням листьев, а некоторые участки мимозы прерий и трипсакума дают хорошие урожаи, несмотря на некоторую засуху. Наиболее энергичные скрещивания алеппского и двухцветного сорго демонстрируют как высокую урожайность семян, так и хороший рост корневищ. (Корневища – это подземные побеги, которые позволяют растениям запасать крахмал на зиму для выживания.)

С точки зрения урожайности семян уже есть несколько суперзвезд. По словам Пайпера, несмотря на то что её пищевую ценность еще предстоит изучить, мимоза прерий дает количество семян, приближающееся к типичному урожаю неорошаемых соевых полей в Канзасе. У трипсакума ежевидного, который можно перемолоть в кукурузную муку и испечь из неё вкусный хлеб, велик потенциал для повышения урожайности семян благодаря сорту, который был обнаружен на обочине канзасской дороги.

Собравший его заметил, что вместо обычного цветоноса, который состоит примерно из двух сантиметров женских цветков снизу и восьми сантиметров мужских цветков наверху, у этого сорта соцветие было полностью женским (дающим потом семена), кроме самого кончика. Если всё получится, эта разновидность сможет давать в четыре раза больше семян, чем обычно. Когда Пайпер показывает мне один из стеблей, я замечаю, что женские цветки зеленые. “Вот именно”, - говорит он. “Это означает, что они могут фотосинтезировать и сами оплачивать свои счета, то есть растению не придётся продавать большее количество корней ради большего числа семян. Это то, что мы попытаемся показать”.

Взяв на себя эту задачу по разведению многолетних злаков, сотрудники Института земли уже вляпались в ту часть карты, которая предупреждала: “Здесь лежат змеи”. Пока они занимались этим, они подумали, что попробуют еще раз, выбрав большинство своих кандидатов из местного запаса. (Единственное растение в их линейке, которое не является местным, - это волоснец кистистый.) Хотя местные породы кажутся очевидным выбором, это было не так для других селекционеров. Большая часть американских культур - экзотика, привезенная в дорожных сумках из Мексики и Европы. Единственными местными растениями, которые мы когда-либо одомашнивали в этой стране, являются подсолнечник, клюква, черника, орехи пекан, виноград Конкорд и топинамбур. Институт земли пытается удлинить этот короткий список, зная, что местные жители в процессе эволюции настроились на то, чтобы петь в гармонии с мелодией местных условий.

В то время как добиться хорошей продукции от этих растений будет задачей Пигмалиона, оживившего статую, выращивание их в монокультурах, по крайней мере, даёт селекционерам возможность сравнить яблоки с яблоками. К сожалению, говорит Джексон, мы не можем остановиться на монокультурах. Настоящий Святой Грааль — выращивать их на участках в поликультуре, поскольку, как показала нам природа, только поликультуры способны сами оплачивать свои счета.

Поликультурный шок

Поликультура - это не музыка для ушей селекционера. Когда вы работаете с поликультурой, вы принимаете все трудности, с которыми сталкиваетесь при разведении монокультур, и умножаете их на число культур. Вы отбираете не только на высокую урожайность, крупный размер семян, одновременное созревание, легко обмолачиваемые семена, низкую осыпаемость, зимостойкость, устойчивость к болезням, вредителям и климатическим условиям, но и на совместимость — способность растения хорошо работать или даже увеличивать производительность при выращивании рядом с другими растениями.

Сотрудники Института земли, по сути, столкнулись с разработкой сельскохозяйственного званого ужина, решая, кто должен сидеть рядом с кем, чтобы максимизировать полезные взаимодействия и свести к минимуму вредные. Природа постоянно создаёт такого рода соотвестствия посредством медленного естественного отбора. Может ли Институт как-то имитировать и ускорить этот процесс?

“Классический научный метод предлагал один из способов, — говорит Пайпер, - и мы некоторое время работали таким образом: высаживали саженцы на смешанных участках, целенаправленно помещая определенные виды рядом с другими, чтобы мы могли исследовать их взаимодействие”. Проблема заключалась в том, что количество возможных комбинаций астрономически велико, и даже жизни менделевского монаха не хватило бы, чтобы перебрать их все. Как только Пайпер и его коллеги начали подвергать сомнению этот редукционистский подход, они начали читать о последних разработках в области конструирования сообществ.

Джеймс Дрейк и Стюарт Пимм из Университета Теннесси изучают, что нужно, чтобы получить совокупность видов, которые существуют в равновесии, - условие, которого фермеры, очевидно, хотели бы для своих домашних прерий. В отличие от персонала Института, они проводят свои эксперименты с экосистемами на компьютере (искусственная жизнь) и с водными организмами в стеклянных резервуарах (реальная жизнь). Они начинают с добавления видов в различных комбинациях, а затем позволяют им решить, кто выживет и в каком соотношении. В конце концов без какого—либо вмешательства сообщество превращается в нечто одновременно сложное и устойчивое - бесплатный порядок. “Но мы не получаем порядок сразу”, - говорит Пимм. “Мы получаем его после долгого периода добавления видов в сообщества и наблюдения за тем, как они вливаются, вытесняют другие виды и, в свою очередь, вымирают”. Другими словами, сообщество делает долговечным наличие истории развития.

В своей знаменитой гипотезе “Шалтай-Болтай” Пимм утверждает, что как только вы уничтожаете готовый продукт общественного объединения, такой как прерия, вы не можете просто посадить те же самые виды и ожидать, что они снова соберутся вместе. Нет такой вещи, как мгновенная прерия. Реставратор прерий должен дать прерии последовательную историю, то есть фактически растить прерию в течение нескольких лет. Некоторые растения будут занесены ветром, а другие выпадут, но поскольку эти виды изменяют почву, а также фауну и флору вокруг себя, они подготавливают почву к установлению окончательной сборки. Они разогревают толпу для настоящего представления.

“Вопрос для нас, смертных ученых, - говорит скромный Пайпер, - и для фермеров, которые когда-нибудь будут выращивать разнообразные многолетние злаки, заключается в том, как получить этот порядок быстро. Мы не готовы строить прерии на протяжении тысячи лет. То, что мы хотим сделать, - это создать сложные, устойчивые системы, которые утрясутся всего за несколько лет”.

У них нет тысячи лет и на исследования. То, что Пайпер и компания решили попробовать, в дополнение к своим более редукционистским экспериментам, - это “перетряска”, подобная тем, которые происходят в экспериментах Пимма и Дрейка. Сначала они разметили шестнадцать участков (шестнадцать метров на шестнадцать метров), затем случайным образом посеяли семена, которые представляли четыре “костюма” прерии: теплолюбивые травы, холодолюбивые травы, бобовые и сложноцветные. На некоторых участках они посеяли только четыре вида, на других - восемь, двенадцать и шестнадцать. Для каждой схемы есть четыре повторности. Половину участков оставляют в покое, чтобы они развивались по своему усмотрению, а другая половина называется участками “замены”. Через два года любые виды на участках для замены, которые выпали из сообщества или не смогли прорасти, заменяются. “Мы хотим предоставить нашим целевым видам все возможности присоединиться к сообществу, - говорит Пайпер. - Возможно, волоснец кистистый не может закрепиться ни в первый, ни во второй год, но сможет на третий”.

Они будут отслеживать, какие виды появляются в сети, когда и какой из участков приведёт к желаемому сообществу в первую очередь. Все это время они будут отслеживать изменения в сообществах и искать закономерности сборки стабильных сообществ. За несколько вегетационных сезонов они хотят добиться, чтобы их целевые многолетние злаки были хорошо представлены и давали обильный урожай год за годом без прополки или посева. Если в смеси присутствуют несколько других видов, не относящихся к сельскохозяйственным культурам, так тому и быть. “Если растение постоянно присутствует, оно, вероятно, играет определенную роль в поддержании стабильности”, - говорит Пайпер. В конце концов, “рецепт” или траектория, которую обнаружат исследователи, станут тем, что они смогут предложить фермерам.

Хотя они не знают всех подробностей, Пайпер считает, что типичный рецепт может работать следующим образом: вы добавляете рекомендуемую смесь видов (больше, чем вам нужно), убедившись, что представлены все важные группы растений. Затем вы откидываетесь на спинку стула и наблюдаете, как разворачивается их путь. Этот путь может занять, скажем, пять лет, но вы будете вознаграждены сложной, устойчивой системой.

“Прямо сейчас, например, мы наблюдаем всплеск однолетних сорняков в первый и второй год. Сначала поля выглядят ужасно, как полный провал, но многолетние семена там есть, и на второй или третий год они просто со свистом бросаются в рост и вступают в свои права. Каким-то образом окружающая среда отфильтровывает то, что работает, от того, что не работает, так что у вас остается самая стабильная комбинация. Мы изучаем, как это происходит, и какие шаги мы могли бы предпринять, чтобы помочь этому произойти ”. По мере созревания участков Институт земли будет экспериментировать с различными методами управления, чтобы дать преимущество многолетним злакам и заставить сообщество расти. Полученный рецепт может включать рекомендацию пускать пал на второй год, косить на третий год или пасти скот на четвертый год. Они также будут думать об оборудовании, которое потребуется для сбора урожая различных культур в разное время года.

”Фермерство с толпой многолетников будет совсем другим, - говорит Пайпер. - Это будет больше похоже на лесное хозяйство в том смысле, что вам придется подождать некоторое время, прежде чем перейти к сбору урожая. Так же, как с лесным хозяйством, вы не можете просто начинать все сначала каждый год. Вы не можете решить выращивать другой урожай, потому что вредители вредны или погода с вами не сотрудничает. Вместо этого вам придется заранее планировать многолетние условия — погоду, рынки и так далее. Вашей лучшей защитой от бедствий будет разнообразие, как учит прерия: много красок в вашей палитре, чтобы независимо от условий часть видов всегда процветала”.

Помимо получения домашней прерии, провидцы из Института также хотят, чтобы она выполнила свои обещания в сельском хозяйстве. Она должна достаточно хорошо конкурировать с тем, что фермеры выращивают сейчас. Финальные три вопроса, которые занимают Пайпера и компанию, связаны с эффективностью поликультуры с прагматической точки зрения.

Может ли урожайность поликультур быть равной или даже превысить урожайность монокультур?

Сверхурожайность - это явление, при котором урожайность с единицы акра при выращивании в поликультуре выше, чем при выращивании в монокультуре. Оказывается, растения, выращенные рядом с разными, но взаимодополняющими соседями, могут не конкурировать так, как при выращивании рядом с идентичным растением. Например, они не "толкаются локтями" из-за воды на определенном уровне, до которого дотягиваются их корни. Не конкурируют они и за одинаковый ярус освещения. В результате члены разнообразного сообщества фактически захватывают больше ресурсов (и плодоносят больше), чем в условиях постоянной конкуренции между организмами одного вида.

Литература изобилует примерами сверхурожайности, когда совместимые однолетние растения, такие как кукуруза, фасоль и тыква, высаживаются вместе. Задача Пайпера состояла в том, чтобы показать, что сверхурожайность можно получить и с многолетними растениями. “Конечно же, мы это видим”, - говорит он, позволяя себе мельком улыбнуться на этой фразе. “1995-й год был пятым годом изучения поликультур трипсакума ежевидного, волоснеца и мимозы прерий. По сравнению с показателями в монокультуре, в смеси эти растения стабильно давали сверхурожай.”

Может ли поликультура защитить себя от насекомых, вредителей и сорняков?

Исследования в Институте показывают, что, когда растения выращиваются в бикультурах и трикультурах, они лучше борются с насекомыми и болезнями, чем в монокультурах. Это логично, если задуматься. Растения защищаются от насекомых с помощью химических “замков”, и в лучшем случае насекомое несет только один или два “ключа” к растениям, которые оно приспособлено есть. Насекомое, оказавшееся в поле, где нет ничего, кроме его целевого растения, похоже на грабителя, у которого есть ключи от каждого дома в посёлке. В поликультуре, где все замки разные, поиск пищи - это, скорее, рутинная работа. Смешанное соседство в равной степени расстраивает и болезни, которые специализируются на одном растении. Грибок может пировать на одном растении, но когда он выпускает свои споры, листья устойчивых к нему растений действуют как клейкая лента, останавливая грибковое буйство. Вот почему, хотя вредители существуют в поликультурах прерий, вы не увидите стремительного уничтожения, как в монокультурах. Вторжения сдерживаются.

Как и в случае со сверхурожаем, большинство экспериментальных доказательств устойчивости получены в результате исследований однолетних растений в поликультурах. В 1983 году биологи из Корнеллского университета Стив Риш, Дейв Андоу и Мигель Алтьери проанализировали 150 таких исследований и обнаружили, что 53 процента видов насекомых-вредителей были менее многочисленны в однолетних поликультурах, чем в однолетних монокультурах. Аналогичным образом австралийский эколог Джереми Бердон обобщил 100 исследований двухкомпонентных посадок и обнаружил, что в поликультуре всегда было меньше больных растений.

То же самое, по-видимому, справедливо и для многолетних поликультур, посаженных Институтом. “На третий год тестирования, - говорит Пайпер, - у нас было внезапное поражение жуками мимозы прерий. Но только в монокультурах. Мимоза прерий, которая росла с трипсакумом, чувствовала себя прекрасно. Поликультуры также, по-видимому, уменьшают или задерживают появление вируса карликовой мозаики кукурузы, который может быть проблемой для трипсакума ежевидного.” Фермеры обращают особое внимание на эти результаты, поскольку они, по-видимому, указывают на то, что использование пестицидов может быть уменьшено или даже исключено в поликультурах. Избавившись от мысли о пестицидах, Пайпер и его коллеги начали фантазировать об устранении другого нефтяного костыля: азотных удобрений.

Может ли поликультура поддерживать собственную азотную продуктивность?

На момент написания этой книги нет окончательного ответа на вопрос о том, сколько азотных удобрений потребуется домашней прерии. Однако пока признаки указывают на то, что мало или совсем нисколько. В экспериментах, проведенных с однолетними растениями, плодородие почвы всегда выше в поликультуре, особенно когда на участке есть бобовые. Крошечные клубеньки на корнях бобовых (таких как мимоза прерий) являются домом для бактерий, которые способны превращать атмосферный азот в пищу для растения. В результате бобовые хорошо себя чувствуют на бедных азотом почвах, процветая там, где другие растения спотыкаются. Растения, растущие рядом с самодостаточными бобовыми, также могут извлечь выгоду из накопленных нитратов, которые возвращаются в почву, когда бобовое растение сбрасывает листья, оставляет часть своих корней или в конце концов ложится в землю целиком.

В ходе первоначальных исследований поликультур, включающих мимозу прерий, Пайпер обнаружил, что, как и предсказывалось, она может прекрасно расти и давать хорошие урожаи даже на бедной почве, в результате чего почва фактически обогащается. Как пишет Пайпер в научных статьях, “Концентрация нитратов в почве в четырехлетних насаждениях мимозы прерий на участке с более бедной почвой была почти идентична концентрации нитратов на участке с лучшей почвой, несмотря на очень разные исходные условия содержания азота”. Бобовые - это культуры, которые дают урожай и одновременно удобряют ваше поле. Вот почему без них прерии бы не существовало.

Несмотря на многообещающую работу Института земли, нам еще далеко до того, чтобы найти хлеб из волоснеца в наших местных супермаркетах — от двадцати пяти до пятидесяти лет, если к этой группе никто не присоединится. “Мы находимся на стадии Китти Хоук”, - говорит Джексон. “Мы продемонстрировали принципы аэродинамики, но мы еще не готовы переправлять людей через Атлантику на Боинге 747".

Однако они готовы сделать несколько захватывающих заявлений. В Юджине, штат Орегон, я видела, как Уэс Джексон вызвал у аудитории мурашки по коже следующим заявлением: “После семнадцати лет научных исследований в поисках ответов на четыре основных биологических вопроса Институт земли готов официально заявить, что наша страна может построить сельское хозяйство, основанное на принципиально иной парадигме, чем та, которой люди следовали в течение последних восьми-десяти тысяч лет.” Никогда не теряя своего озорного фермерского юмора, Джексон дождался аплодисментов, а затем добавил: “И не только это: мы думаем, что это запросто может решить всевозможные семейные проблемы и положить конец греху и смерти, какими мы их знаем”. Хотя зал взорвался хохотом, нельзя было ошибиться в серьёзности того, чего достигли Джексон и его друзья.

Если разрушающаяся Житница будет преобразована благодаря работе в Институте земли, это будет иметь масштабные последствия. Но наша Житница - лишь малая часть мировых сельскохозяйственных угодий. То, о чем Пайпер, Джексон и остальные не могут и мечтать - это повсеместное внедрение домашних прерий. Натуральная ферма, спроектированная по образу и подобию природы, не выглядела бы одинаково во всех уголках мира, потому что экосистемы сильно различаются по всему миру. ”Рассмотрим разницу между тропическими дождевыми лесами и прериями, - говорит Джексон. - Во влажных джунглях, где воды может быть слишком много, вам нужны осушители — растения, которые могут быстро выделять водяной пар. На засушливых равнинах вам нужны хранители воды.”

Короче говоря, genius loci — “гений места” — должен определять наилучшую сельскохозяйственную систему, учитывая местное растительное сообщество, климат, тип почвы и культуру.

По словам Джексона, что можно заимствовать из Института земли, так это его методологию — его подход к изучению местной системы, интуитивному пониманию ее “правил”, а затем к постепенным попыткам создать стабильное сообщество культур, которое имитирует структуру и выполняет функции дикой. Как покажут следующие истории, такие изыскания уже ведутся.

Доказательства зреют по всему миру

Фермерство в стиле "ничего не делай" в Японии

Пятьдесят лет назад, когда Уэс Джексон был ещё ребёнком и пропалывал семейную ферму, молодой человек из Японии по имени Масанобу Фукуока совершил прогулку, которая изменила его жизнь. Прогуливаясь по сельской дороге, он заметил в канаве рисовое растение, которое росло не на участке почвы, а пробивалось из путаницы упавших рисовых стеблей. Фукуока был впечатлен стойкостью растения и тем фактом, что оно взошло раньше, чем на всех окружающих возделываемых полях. Он воспринял это как шепот открывшейся ему тайны.

С годами Фукуока превратил этот секрет в систему, которую он называет земледелием в стиле “ничего не делай”, потому что оно почти не требует труда с его стороны, и все же его урожайность одна из самых высоких в Японии. Его рецепт, отлаженный методом проб и ошибок, имитирует уловку природы с чередованием растений и укрыванием почвы. В начале октября Фукуока вручную сеет семена клевера на зреющее поле риса. Вскоре после этого он сеет на то же поле семена ржи и ячменя. (Он обмазывает семена глиной, чтобы их не съели птицы.) Когда рис готов к уборке, он косит его, обмолачивает, а затем разбрасывает солому по полю. К этому времени клевер уже хорошо укоренился, помогает подавлять сорняки и фиксировать азот в почве. Сквозь путаницу клевера и соломы пробиваются рожь и ячмень и начинают тянуться к солнцу. Непосредственно перед тем, как собрать урожай ржи и ячменя, он снова запускает цикл, сея семена риса, чтобы началось их восхождение под прикрытием. Цикл продолжается и продолжается, самоудобряясь и самосовершенствуясь. Таким образом, рис и озимые злаки можно выращивать на одном и том же поле в течение многих лет без снижения плодородия почвы.

Соседи-фермеры проявляют любопытство. В то время как они проводят свои дни, возделывая, пропалывая и внося удобрения, Фукуока позволяет соломе и клеверу выполнять всю работу. Вместо того чтобы поливать свои поля в течение всего сезона, Фукуока проводит лишь кратковременный полив, чтобы целевые культуры опередили прорастание сорняков. После этого он осушает поля, а затем ни о чем не беспокоится, кроме редкого обкашивания дорожек между полями. С десяти соток он соберет около 600 кг риса и 600 кг озимых зерновых. Этого достаточно, чтобы накормить от пяти до десяти человек, но требуется всего несколько дней работы одного или двух человек, чтобы вручную посеять и собрать урожай.

Натуральное земледелие распространилось по всей Японии и используется примерно на 4 тысячах квадратных километров в Китае. Люди со всего мира теперь посещают ферму Фукуоки, чтобы изучить как его методы ведения сельского хозяйства, так и их философию. Привлекательность этой системы заключается в том, что один и тот же участок земли можно использовать, не истощая его, и урожайность может быть неизменно хорошей. Вместо того, чтобы вкладывать в ферму деньги и энергию в форме нефтепродуктов, большая часть инвестиций делается авансом, на этапе дизайна.

“Мне потребовалось тридцать лет, чтобы развить такую простоту”, - говорит Фукуока. Вместо того, чтобы работать усерднее, он один за другим сокращал ненужные сельскохозяйственные методы, спрашивая себя не что он мог бы сделать, а что он мог бы прекратить делать. Отказавшись полагаться на человеческий ум, он вступил в союз с мудростью природы. Как он пишет в своей книге “Одна соломенная революция": "Этот метод полностью противоречит современной технике ведения сельского хозяйства. Это выбрасывает научные и традиционные сельскохозяйственные ноу-хау прямо в окно. При таком ведении сельского хозяйства, при котором не используются машины, готовые удобрения и химикаты, можно получить урожай, равный или превышающий урожай средней японской фермы. Доказательство зреет прямо у вас на глазах”.

Пермакультура под ногами

Когда экосистемы эффективны и стабильны, они не требуют такой большой работы, в отличие от тех, которые сохраняются на уязвимой первой стадии сукцессии. Австралийский эколог Билл Моллисон, как и Уэс Джексон, выступает за выращивание определённых культур в течение многих лет, чтобы максимально приблизить сельское хозяйство к эффективности природы.

Долгие годы Моллисон работал над совершенствованием системы, при которой мелкие фермеры могли бы создать сад с низкими эксплуатационными расходами, лес, животноводческую и рыбную ферму, а затем стать самодостаточными - питаться, одеваться и получать энергию за счет местных ресурсов, которые буквально под рукой. Проектирование с учетом мудрости природы лежит в основе этой философии ведения сельского хозяйства, которая называется пермакультурой, от "перманентная агрокультура". В пермакультуре вы спрашиваете не о том, что вы можете выжать из земли, а о том, что может предложить земля. Вы учитываете слабые и сильные стороны своих посевных площадей, и в этом духе сотрудничества, говорит Моллисон, земля дает щедрые урожаи без истощения и чрезмерного количества физической работы с вашей стороны. Самая трудоемкая часть пермакультуры - это проектирование системы, чтобы она была самоподдерживающейся.

Идея состоит в том, чтобы расположить посевы так, чтобы самые посещаемые находились рядом с вашим домом (Моллисон называет это съедобным озеленением), а те, которые требуют меньшей бдительности, располагались концентрическими кругами дальше от дома. Повсюду растения должны расти двумя или тремя ярусами, то есть кустарники, затененные небольшими деревьями, которые затенены более крупными деревьями. Под этими тремя навесами пасутся животные. Углубления и борозды в земле используются для хранения дождевой воды и автоматического орошения. Везде, где это возможно, пермакультуристы приглашают внешние силы, такие как ветер или наводнение, помочь им выполнить работу. Например, они строят ветряные мельницы или сажают сельскохозяйственные культуры в поймах рек, где они могут наслаждаться ежегодным притоком аллювиальных отложений.

Выбор синергетических схем посадки — использование “дружественных растений”, дополняющих и выявляющих лучшее друг в друге, — является ключом к успешному агроландшафту. Чтобы максимизировать эти полезные союзы, пермакультурист создает множество пограничных переходных зон между двумя средами обитания, которые, как известно, полны жизни и взаимодействия. Моллисон также любит использовать взаимодействия между животными вместо энергоёмких затрат или механизмов. Одним из примеров является теплица-курятник, где растения высажены на ступенчатых подставках. Ночью куры устраиваются на подставках, наслаждаясь теплом, оставшимся от дневного солнечного излучения. Они добавляют тепло своих тел, помогая растениям пережить морозные рассветы. Утром, когда в теплице становится слишком жарко, куры уходят в лес на выпас. В поисках орехов и желудей, упавших с посаженных деревьев, они прочесывают землю, как грабли, проветривая и удобряя почву, выхватывая древесных вредителей. Люди едят яйца и, в конечном счете, мясо этих кур, и в то же время пользуются их услугами как культиваторов, борцов с вредителями, обогревателей теплиц и не зависящих от человека производителей удобрений.

Моллисон узнал об этом балете эффективности из первых рук, когда работал в лесах Австралии в конце шестидесятых. Как исследователь, он был обучен описывать биологический мир и оставлять всё как есть. Но Моллисон сделал следующий шаг, который имеет решающее значение в биомимикрии: он увидел в лесу уроки упорядоченной жизни и поклялся применить их к новому виду сельского хозяйства. Сегодня в Австралии многие фермы работают в соответствии с принципами пермакультуры, которые он популяризировал, а международный институт пермакультуры с филиалами по всему миру обучает людей распространению этой техники. Моллисон считает, что, отражая самые стабильные и продуктивные природные сообщества, а затем живя прямо посреди них, человеческие сообщества могут стать причастными их красоте, гармонии и защищающей Землю продуктивности.

Ферма Новой Алхимии на мысе Код

Другой пример роста экокультуры вместо сельского хозяйства можно найти на Кейп-Коде, в офисах двух самых инновационных биоинженеров страны, Джона и Нэнси Тодд. Они основали Институт Новой Алхимии в 1969 году, чтобы проектировать жилые помещения и системы производства пищи, используя природу в качестве модели. "Лес в последующем" был концептуальным руководством для их полностью самодостаточной фермы.

“Концептуально наша ферма начинается на дне многочисленных рыбных прудов и простирается вверх через воду до почвы по берегам, занятым зоной выращивания овощей и кормовых культур, где пасется домашний скот. Затем он поднимается через слой кустарника к пологу, образованному деревьями, которые производят фрукты, орехи, древесину, и кормовыми культурами. Следуя этому плану, мы надеемся поддерживать ферму в динамичном состоянии постоянной продуктивности, в то время как экологически она продолжает развиваться в сторону леса”, - пишет Тодд в своей книге 1994 года "От экогородов к живым машинам". Как и пермакультура Моллисона, ферма Новой Алхимии спроектирована таким образом, чтобы каждый живой компонент выполнял множество функций — например, затенял и удобрял, а также давал съедобный урожай. Везде, где это возможно, работа машин (и, соответственно, людей) заменяется работой биологических организмов или систем.

Одним из источников вдохновения Тоддов были яванские фермы в Индонезии, где нетрадиционное (для нас, во всяком случае) сельское хозяйство процветало на протяжении веков. Яванская ферма - это природа в миниатюре, и она показывает восстановительные процессы запланированной преемственности. “Последовательное или экологическое сельское хозяйство отличается от обычного сельского хозяйства тем, что оно приспосабливается к изменениям с течением времени. На ранних стадиях однолетние культуры и рыбные пруды могут доминировать в ландшафте, но по мере роста и созревания ландшафта развивается третье измерение, поскольку древесные культуры и домашний скот вступают в свои права. Ключевая цель - имитировать естественный процесс сукцессии, создающей со временем экосистемы, которые эффективно и стабильно управляют пространством, энергией и биотическими элементами ”.

Трехэтажное фермерство в Коста-Рике

Преемственность также лежит в основе коста-риканской версии Агрокультуры Природных Систем. Тропические леса здесь — настоящий рай: рог изобилия неугомонной растительности и съедобных продуктов, созревающих под естественной тепловой и световой лампой. Поэтому тем более иронично и, возможно, красноречиво, что подобные джунгли создали такие плохие места для выращивания обычных культур. Первые несколько лет после вырубки и/или сжигания первичного леса урожайность остается хорошей, но затем она резко падает. Это логично, если вы понимаете, что та же сила, которая создает джунгли — ливневые дожди — может также вымывать питательные вещества из незащищенной почвы джунглей после расчистки, когда в ней нет растений, которые могли бы впитывать воду. Сбор урожая удаляет ещё больше питательных веществ с участка. После нескольких лет такого грабежа питательных веществ почва быстро устает.

Естественные поляны в джунглях постигает совершенно иная судьба. Они быстро зарастают парадом видов, которые сменяют друг друга, заглубляя корни, раскидывая навесы, сбрасывая листья и восстанавливая плодородие участка. Питательные вещества в системе сохраняются в зеленой растущей биомассе — питательные вещества ”на пне".

Джон Дж. Юэл, профессор ботаники из Университета Флориды в Гейнсвилле, выдвинул гипотезу, что если имитировать естественный рост джунглей, используя домашние культуры в качестве заменителей диких видов, можно добиться того же явления накопления плодородия и фактически улучшить систему, а не истощить ее. Хитрость заключается в том, чтобы начать с культур, имитирующих первую стадию сукцессии (травы и бобовые), а затем добавлять культуры, имитирующие следующую стадию (многолетние кустарники), и так вплоть до крупных деревьев, например, ореховых культур.

Чтобы проверить свою гипотезу, Джек Юэл и его коллега Кори Бериш расчистили два участка в Коста-Рике, позволив им затем естественным образом зарасти джунглями. На одном из участков каждый раз, когда прорастало растение джунглей, его выкапывали и заменяли пищевой культурой, которая относилась к той же жизненной форме. Однолетник на место однолетника, травянистое многолетнее растение на место травянистого многолетнего растения, дерево на место дерева, лиана на место лианы — как будто природа направляла руки агрономов. Парад волонтёров в естественной системе (геликония, лианы из семейства Тыквенные, вьюнки рода Ipomoea, бобовые, кустарники, травы и небольшие деревья) были заменены подорожником, разными сортами тыквы, бататом и (на второй или третий год) быстрорастущими ореховыми, фруктовыми и древесными породами, такими как бразильский орех, персик, пальма и розовое дерево.

Эти домашние джунгли выглядели и вели себя как настоящие джунгли на соседнем участке. Оба участка имели одинаковую площадь поверхности корневых волосков и одинаковое плодородие почвы. Исследователи также разметили два контрольных участка: участок с голой почвой и участок с севооборотом монокультур — кукурузы и бобов, за которыми следует маниок, а затем лесная культура. В то время как голая почва и участок с севооборотом очень быстро теряли питательные вещества, “домашние джунгли” оставались плодородными.

За несколько лет до выхода статьи Юэла британский специалист по пермакультуре Роберт Харт также опубликовал несколько конкретных рекомендаций по системам земледелия, которые имитировали бы экосистему джунглей. Они включали маниок, бананы, кокосы, какао, каучук и такие породы древесины, как Cordia sp. и Swietenia sp. В конце своей преемственности система посева по Харту будет представлять собой трехъярусные заросли, имитирующие структуру джунглей, а также круговорот питательных веществ, естественную борьбу с вредителями и функцию впитывания воды. Хитрость в поддержании плодородия почвы, по словам Харта, заключается в выборе многолетних культур с большим количеством листьев и корней, чтобы они могли защищать почву от сильных дождей, накапливать биомассу и возвращать органические вещества в почву с опадающими листьями. Харт также счел важным использовать растения, образующие симбиотические ассоциации, а также растения с глубокими корнями, которые выкачивают питательные вещества из разных глубин почвы. Таким образом, земля оставалась постоянно покрытой, урожайность обеспечивалась в течение всего года, и каждый набор новых культур физически и даже химически подготавливал почву к следующему этапу. Как только преемственность перешла к древесным культурам, фермеры могли выборочно заготавливать древесину и сжигать многолетние растения каждые несколько лет, чтобы начать цикл заново. Помимо поддержки местных фермеров, эта устойчивая полезность может также помочь замедлить безжалостную расчистку первичных джунглей.

Лиственный лес Новой Англии

Каким бы радикальным это ни казалось сейчас, имитация экосистем не является новой концепцией. Сэр Альберт Говард, которому многие приписывают изобретение органического сельского хозяйства, говорил о фермерстве, соответствующем местности, в своей книге 1943 года "Сельскохозяйственный завет", как и Дж. Рассел Смит в своей книге 1953 года "Древесные породы: перманентная агрокультура". Смит хотел, чтобы восточные склоны холмов были засажены деревьями, которые, по-видимому, подходили холмам лучше, чем вызывающие эрозию пропашные культуры, посаженные после того, как была снесена великая зеленая стена лесов Нового Света.

Смит рассматривал восточные лиственные леса как образец разнообразия и стабильности. Он описал большое количество ниш, предоставляемых различными ярусами крон деревьев, а также кустарниковыми и травянистыми подлесками. Благодаря разнообразию, писал он, вредители находятся под контролем, а птицам и зверям предоставляется много мест для жизни. Тонкие волокнистые корни древесных растений подлеска действуют как дёрн в прерии, удерживая почву и сохраняя питательные вещества. Опавшие листья и валежник медленно и неуклонно перерабатываются в новую растительную жизнь, предотвращая вымывание и потерю критически важных питательных веществ. Органический мусор также способствует росту микоризы— грибов, которые образуют ассоциации с корнями и еще больше расширяют их способность к поиску воды. Время от времени ветер, болезнь или молния вырывают дерево, создавая окно, в котором цикл преемственности может начаться сначала.

Раннее земледелие коренных американцев на этих почвах также носило последовательный характер. Племена занимались мелким земледелием, выращивая бобы, тыкву, кукурузу и табак на участках площадью от 8 до 80 гектаров. Через восемь-десять лет местные фермеры уходили дальше и оставляли землю отдыхать. За время двадцатилетнего перерыва, прежде чем фермеры вернутся, преемственность возобновится и плодородие восстановится. Этот метод перемещения требовал, чтобы племена вели кочевой образ жизни, но он имитировал естественную динамику леса, создавая небольшие участки, которым разрешалось снова вырасти в лес.

В своей книге Смит оплакивал потерю почв и плодородия, которая произошла, когда белые поселенцы начали более постоянно заниматься сельским хозяйством на этих участках, вырубая леса на склонах холмов и сажая пропашные культуры. Он утверждал, что сельское хозяйство не подходит для этой земли. Вместо этого он предложил посадить структурные аналоги — ореховые и плодоносящие деревья как единственные подходящие культуры для лесных земель. Одной из схем, которая осуществила его мечту, была ферма гледичии трёхколючковой Gleditsia triacanthos (которая даёт бобы) с подлеском из леспедецы многолетней Lespedeza cuneata (многолетнее бобовое растение, пригодное для выпаса скота и сенокоса). Эта система давала урожай и поддерживала питание животных, и все это с минимальными трудовыми затратами, низкими затратами на управление и хорошей борьбой с сорняками. Он сообщил о получении 4500 кг сена с гектара в год, в среднем 2920 кг бобов гледичии с гектара в год, с пиком в 8 750 кг бобов с гектара на восьмилетних деревьях.

Особенности, которые сделали лиственный лес устойчивым в дикой природе, были повторены здесь: деревья в верхнем ярусе, стабильный подлесок для защиты почвы и сохранения питательных веществ, биологический источник азота и компонент для питания или выпаса животных. К сожалению, рекомендации Смита были в значительной степени проигнорированы, когда его доклад был впервые опубликован. Тот факт, что его работа была недавно переиздана Island Press с предисловием Уэнделла Берри, является обнадеживающим признаком того, что идея сельского хозяйства, основанного на природе, снова пошла в рост.

Пустыня на Юго-Западе

Там, куда боятся наступать прерии и леса, модель для сельского хозяйства выглядит невероятной — поросшая кустарником колючая пустыня американского Юго-Запада. В Соноране, Чиуауа и Мохаве осадки выпадают нерегулярно и сильно сезонно, а почвы могут меняться каждые через каждые несколько метров. Эти неравномерные условия приводят к неоднородности растительности — растения растут группами на плодородных аллювиальных наносах, в то время как на более бесплодных участках они растут реже, чтобы получить как можно больше воды. Помимо разделения пространства, они также разделяют время года. Многие виды цветут и дают семена только при наличии воды, скрываясь из виду с наступлением лета.

Эти стратегии, которые позволяют растениям использовать ненадолго появляющиеся ресурсы и переносить длительные периоды засухи, нашли отражение в методах ведения сельского хозяйства коренных народов, которые процветали здесь на протяжении тысячелетий. Народы папаго и кокопа продолжают жить здесь, собирая свою пищу как из диких растений, так и из выращиваемых пустынных растений и бобовых, все из которых являются местными, таким образом приспособившись максимально использовать ограниченные ресурсы. Этноботаник Гэри Пол Набхан познакомил читателей с этой сельскохозяйственной практикой в своей книге "Собирая пустыню".

Насколько это возможно, пишет Набхан, папаго синхронизируют свое сельское хозяйство с местными сезонными циклами. Посадка, например, приурочена к появлению пустынных однолетних растений — непосредственно перед или после питающих землю дождей. Высаживая растения только на орошаемых паводком аллювиальных отложениях, они избегают необходимости интенсивного орошения, которое в этом климате с чрезмерным испарением оставило бы отравляющую соль в верхних слоях почвы. Помимо однолетних растений, папаго также сеют суккуленты, травы и сажают деревья для получения пищи и клетчатки. Посевы перемежаются дикими мескитовыми деревьями, оставленными на полях, потому что они могут фиксировать азот и добираться до глубоко расположенных питательных веществ почвы. Задолго до того, как агрономы поняли, почему эта совместная посадка работает, папаго практиковали ее, следуя примеру “гения места”.

Восстановительное сельское хозяйство Родейлов

Ни один разговор об органическом сельском хозяйстве не был бы полным без упоминания семьи Родейл, чье наследие включает в себя Rodale Press, а также такие публикации, как журнал Organic Gardening Magazine, New Farm и Prevention, журнал, посвященный вопросам здравоохранения. Как и пермакультура Моллисона, “восстановительное сельское хозяйство” Родейлов использует биологическое структурирование для повышения эффективности потоков питательных веществ и энергии, высокая производительность получается с низкими энергозатратами. Преемственность также используется стратегически. Культуры тщательно отбираются для изменения почвенной флоры и фауны таким образом, чтобы предвосхищать потребности следующего урожая. Например, исполнители могут посадить культуру, которая приведет к смещению сообщества сорняков в сторону видов, которые не представляют проблемы для следующего урожая. Или они могут ускорить накопление азота и углерода в почве в одной части цикла севооборота, чтобы повысить продуктивность последующих культур. Наконец, исследователи, как и Джексон, потратили некоторое время на поиски многолетних аналогов таких однолетних растений, как пшеница, рис, овес, ячмень.

Выпустить коров на Среднем Западе

Производители сельскохозяйственных культур - не единственные, кто попал в тупик промышленного земледелия. Уже много лет молочные фермеры на севере Среднего Запада косят сено машинами вместо того, чтобы позволить коровам пастись на нем. Они перетаскивали тракторами двадцатикилограммовые тюки в свои искусственно освещенные и отапливаемые коровники с аппаратами для доения.

Теперь все это меняется. Молочные фермеры открывают двери как для своих умов, так и для своих амбаров в рамках основанного на хозяйства, которые перешли на травяное фермерство, теперь позволяют своим коровам по крайней мере во время трёх из пяти сенокосов в году пастись в поле самостоятельно. Они сообщают, что им нравится доставлять коров к еде, а не наоборот. Травяные фермеры также обнаруживают, что их коровы здоровее, а их счета меньше. Навоз на полях даёт им сократить свои расходы на удобрения, а поскольку они собирают сено с помощью техники только дважды в год, они также экономят деньги на топливе и износе техники.

Через несколько лет многие фермеры переходят к ещё более естественному циклу. Вместо того, чтобы доить свой скот круглый год, они “высушивают" его на время зимы, чтобы коровы могли отелиться все вместе в апреле и были готовы вернуться на выпас весной. Этот сезон просушки позволяет травяным фермерам сделать то, что было немыслимо при старой системе - взять отпуск.

Термин "травяное земледелие" сигнализирует об изменении взгляда фермеров на самих себя. “Теперь они считают себя солнечными комбайнами, превращающими солнечный свет в траву, а затем в мясо и молоко”, — говорит Стефани Риттманн, написавшая в 1994 году магистерскую диссертацию (Висконсинский университет в Мадисоне) о растущем движении и о том, как и почему оно распространяется. “Что мне интересно, так это то, что травяное фермерство сделало с общественной жизнью в сельской местности Среднего Запада”, - говорит Риттманн. “Поскольку эти фермеры пробуют что-то совершенно новое, все они находятся на начальном уровне с точки зрения умений. Никто не является полным экспертом в управлении травяными пастбищами для своих стад. Фактически, чуть ли не единственным их руководством является книга "Продуктивность травы", написанная французским агрономом Андре Вуазеном в 1959 году. Помимо этого, они обращаются друг к другу за советом, а также создали сообщество поддержки на расстоянии ”. Они периодически посещают фермы друг друга, чтобы обменяться знаниями, и выпускают ежемесячную газету под названием Stockman Grass Grower, которая наполнена откровенным диалогом между производителями.

Чтобы вырастить хорошие пастбища, травяные фермеры сталкиваются со многими вызовами, с которыми сталкиваются люди, возрождающие прерии. Они начинают с поля люцерны, затем сеют примерно четыре вида трав. С годами появляются дикорастущие растения, некоторые из которых фермеры никогда раньше не видели. Как говорит Риттманн, они наблюдают за преемственностью на своих землях и сравнивают записи, изучая то, как могла выглядеть земля до распашки.

Они также используют новые способы оценки состояния здоровья своих пастбищ, и так фермер становится натуралистом. Один человек был сначала озадачен, а затем совершенно взволнован, услышав странный потрескивающий шум на своих полях — звук сотен тысяч норок дождевых червей, раскупорившихся после дождя. "В конце концов я понял: именно так должно звучать здоровое пастбище”, - сказал он Риттманну. Другой фермер сказал, что только спустя три года травяного фермерства он, наконец, услышал пение птиц, возвращающихся на его пастбища. Теперь он подсчитывает и каталогизирует разнообразие птиц вокруг своих пастбищ, чтобы оценить их здоровье. Другие травяные фермеры обращают внимание на коровьи лепёшки — в здоровой микрофауне и микрофлоре они должны разрушаться за три недели в середине лета. Фермеры говорят Риттманну, что если помёт лежит дольше, они начинают беспокоиться.

“Что они делают, так это учатся читать природу вместо того, чтобы просто полагаться на слова продавца пестицидов, - говорит она. - Я говорю им, что они начинают вести себя как экологи, а они просто качают головами и улыбаются. ‘ Нет. Это просто фермерство”, - говорят мне. Умное фермерство."

Крутой поворот: как нам сойти с беговой дорожки?

Распространение идеи травяного фермерства следует тщательно изучить в поисках подсказок. Как же идея “зарождается” в воображении группы, которая культурно и экономически укоренилась в определенном образе действий? Как Институт земли продаст свою идею фермерам, которые уже бегут на месте так быстро, как только могут, просто чтобы не отставать? Как вы освободить разум от этих страхов?

Уэс Джексон хорошо осведомлен о вещах, которые приходится для этого преодолевать нашему разуму.

Для начала он описывает мышление, сформированное редукционистской наукой, американским опытом, эволюцией и благосостоянием. “Мы убедили себя, что Вселенная постижима в маленьких отдельных частях, что всегда есть куда двигаться, что любая новая технология адаптивна, и что есть, как говорит автор Уоллес Стегнер, ”вещи, которые, будучи однажды изобретены, становятся необходимыми"." Эта склонность ума усложняет для нас задачу думать о целом, уважать границы природы или отказываться от того, что обещает технология, будь то удобство, богатство, власть, предсказуемость жизни или дешевая еда. Как же тогда Житница превратится в домашнюю прерию?

“Не все сразу”, - говорит Пайпер. “Мы начнем с того, что предложим Агрокультуру Природных Систем в качестве альтернативы на землях Программы сохранения ресурсов”. Программа сохранения ресурсов (CRP) была начата в 1985 году, чтобы залечить кровоточащие шрамы от эпохи распашки "от забора до забора". Фермерам платят в среднем 120 долларов за гектар, чтобы они дали отдохнуть пострадавшим от эрозии землям и засеяли их многолетними травами. На данный момент с помощью CRP было засеяно около 15 миллионов гектаров (если вы добавите землю, включённую в предыдущие программы, всего выйдет более 40 миллионов гектаров травянистых склонов). К сожалению, многие из этих гектаров были засажены экзотическими травами, которые ограниченно используются дикой природой и не дают “целеустремленным” фермерам (которые отказались от своего скота) возможности получать доход.

Многолетние поликультуры на тех же землях принесли бы фермерам доход в дополнение к сохранению их почв. Они могли получать свой доход одним из трех способов. Они могли бы косить домашние прерии, собирать урожаи пищевых культур или, если у них есть домашний скот, просто пасти его. Таким образом, доход возвращался бы фермеру, а не отправлялся производителям пестицидов и удобрений. Пайпер считает, что сейчас самое подходящее время для такого рода перехода, потому что CRP подходит к концу и может быть не продлена. В опросе, проведенном Ассоциацией охраны почв и водных ресурсов штата Огайо, 63% фермеров заявили, что по экономическим соображениям планируют вспахать свои земли, если субсидии иссякнут. Возможно, если они услышат о работе Института земли, они смогут поддержать совершенно новую идею — оздоровление почвы без прекращения её использования. Для культуры, привыкшей причинять ущерб, это звучит приятно.

Но многолетние поликультуры не захватят весь фермерский ландшафт, прогнозирует Пайпер. Есть некоторые неэродирующие низменности, которые идеально подходят для посадки пропашных культур — при органическом режиме, конечно. “Но это всего лишь одна восьмая нашей пахотной земли”, - говорит он. “Остальные семь восьмых состоят из подверженных эрозии почв и почв на склонах, и они страдают при обычной распашке. На этих землях Агрокультура Природных Систем имеет больше экологического смысла”. Но будет ли это осмысленно для фермеров?

В конечном счете, самым сильным фактором убеждения, вероятно, будут меняющиеся экономические условия. Когда способ, которым фермеры (или кто угодно, на самом деле) вели дела, становится экономически неудобным, они будут стремиться пробовать что-то новое. Это может произойти, когда начнет иссякать ископаемое топливо, что сделает сельхозресурсы, такие как бензин, удобрения и пестициды, непомерно дорогими. Когда это время придет, мы сделаем то же, что делает любой вид под давлением перемен. Мы начнем искать альтернативы и примем самую изобретательную из них, перейдя на следующий эволюционный уровень.

В Институте этот следующий уровень называют ”солнечным будущим". Если вы спросите об этом, сотрудники будут предаваться мечтам о том, как в солнечном будущем будет выглядеть ферма: новые фермеры Житницы будут ухаживать за домашними прериями - наборами многолетних растений, производящих семена, — которые будут наращивать почву, а не разбазаривать ее. Из-за своего химического разнообразия ферма естественным образом защитит от большинства вредителей, останавливая патогены до того, как они вызовут эпидемию. С сорняками будут бороться за счет химического взаимодействия растений и с помощью затенения. Питательные вещества будут удерживаться в почве, а не вымываться наружу. Использование пестицидов и удобрений будет минимальным, техническое обслуживание легким, а посадки - редкими. Фермер сможет начинать всё сначала с нового урожая многолетних растений каждые три-пять лет, но будет делать это по собственному выбору, а не из необходимости.

С домашним скотом тоже пришлось бы меньше няньчиться. Например, мясной скот в настоящее время скрещивают с буйволами, чтобы получать животных с более жесткими шкурами, эдакое одеяло на спине. Этих быкойволов можно оставлять снаружи зимой, что избавляет от необходимости тратить пиломатериалы на постройку укрытий. В течение всего года их можно перемещать с одной поликультуры в другую в ритме, который не угрожает цветению и завязыванию семян. Их помёт будет способствовать образованию комковатой структуры почвы, которая, наряду с действием корней, позволяет дёрну впитывать влагу и медленно выделять её. Большая водоудерживающая способность означала бы меньшую потребность в орошении. По мере пополнения подземных запасов могут даже вновь забить родники.

Джексон писал, что до тех пор, пока мы не оказались в солнечном будущем, такие группы, как Институт земли, в буддийском смысле “прокладывают путь и идут по нему”. Исследования, экономика и сообщество - все это сыграет роль в том, насколько успешным будет их путешествие. Нижележащие рассуждения - попытка составить маршрут.

Консультируясь с гением места: исследования

Уэс Джексон сравнивает типичного агрокультурного исследователя с пьяницей из поговорки, который ищет свои потерянные ключи под уличным фонарем. Когда его спрашивают, почему он ищет здесь, хотя ключи были потеряны на улице, он отвечает, что здесь лучше видно. Аналогичным образом наши исследовательские институты искали достижения в области сельского хозяйства там, где есть деньги, — в свете промышленного земледелия. Налогоплательщики оплачивают счета в виде ассигнований на исследования Министерства сельского хозяйства США и в виде 20-процентных инвестиционных кредитов новым частным исследовательским учреждениям.

За что мы платим? Прямо сейчас основная часть исследований помогает укрепить уже существующую систему ведения сельского хозяйства. Например, большая часть средств, потраченных на борьбу с болезнями, расходуется на болезни, поражающие только культуры, выращенные при непрерывном культивировании, а как мы знаем, эта система является проклятием плодородия почвы. Вместо того, чтобы исследовать рынки альтернативных культур (тех, которые можно выращивать при севообороте), наши экономисты продолжают изобретать новые рынки для большой требовательной четверки: пшеницы, кукурузы, ржи и сои. И, конечно же, много денег уходит на разведение культур, которые устойчивы к химическим веществам.

“Где наши ценности?” - спрашивает Гэри Комсток, философ из Университета штата Айова. “Теперь, когда атразин обнаружен в колодцах некоторых фермерских семей, выявлена связь 2,4-D с неходжкинской лимфомой у фермеров, а Алахлор, наиболее широко используемый гербицид для кукурузы, подозревается на канцерогенность, почему университеты, предоставляющие землю, проводят исследования, чтобы найти культуры, которые можно выращивать в присутствии более сильных их доз?”

Если исследование есть форма социального планирования, как говорит Чак Хассебрук из Центра по делам сельских районов, что это говорит о том, куда мы хотим двигаться как общество? Вместо того, чтобы клясться в верности методу ведения сельского хозяйства, который, как мы знаем, разрушает землю и людей, разве мы не должны решать проблемы, чтобы урожай рос так, как мы хотим, чтобы он рос — например, в поликультуре и с севооборотом? Разве мы не должны последовать совету природы и дать фермерам инструменты, необходимые им для устойчивого ведения сельского хозяйства, вместо того, чтобы давать химическим компаниям иглы побольше, чтобы отравлять нас? Институт земли уже двадцать лет пытается сохранить пахотные земли пригодными для обработки при незначительной федеральной помощи. Они решили, что пришло время постучать в дверь правительства и привести расходы на исследования в соответствие с планами общества на будущее.

Уэс Джексон ждал только подходящего момента. Когда сотрудники Института набрали пять статей в престижных научных журналах, он надел свою парадную одежду и отправился к конгрессмену из Канзаса Пэту Робертсу, который в то время был председателю Комитета сельского хозяйства. Джексон изложил план нескольких участков по всей стране, которые должны были стать центрами Агрокультуры Природных Систем. Эта сеть должна была взять этот сельскохозяйственный "Китти Хоук" и подвергнуть его испытаниям в аэродинамической трубе в течение пятнадцати-двадцати пяти лет в различных климатических режимах. "Послушайте, – сказал Джексон Робертсу, – разве объединение экологии и сельского хозяйства не является тем видом исследований, которые правительство должно поддерживать?" Конгрессмен ответил вопросом на вопрос: “Что обо всём этом думает университет?”

Так что Джексон поплёлся обратно в Канзас и получил восторженную поддержку от Университета штата Канзас. После еще многих визитов и телефонных разговоров с человеком, который предпочел бы молотить волоснец, комитет сказал Джексону: “Мы рассмотрим этот вопрсо”. Эти четыре простых слова никогда раньше не слетали с уст обычных исследователей сельского хозяйства. Не было и заявлений, подобных заявлению миссии Канзасского университета, в котором признаётся: “Необходима новая парадигма сельскохозяйственных исследований”. Люди, сидевшие рядом со мной на конференции “Политика устойчивого сельского хозяйства" в Юджине, штат Орегон, были, по понятным причинам, шокированы, когда Джексон объявил: "Двадцать восьмого сентября 1995 года комитет из представителей обеих палат согласился включить в закон о фермерстве 1995 года формулировку, которая, по сути, предписывает министру сельского хозяйства провести расследование и поддерживать Агрокультуру Природных Систем”.

В зале раздались спонтанные овации, и мы апплодировали Уэсу Джексону стоя.

Подстройка бухгалтерских книг: энергетика

После того, как все сели, Джексон начал разглагольствовать о своей последней страсти. Он говорит всем, кто готов слушать, что бухгалтерский учет станет самой захватывающей профессией нового века. Бухгалтерский учёт. Мы смеемся, а потом он объясняет, что экологи - это порода бухгалтеров. Одним из основных инструментов эколога для измерения и описания устойчивости экосистем является рисование круга вокруг системы, суммирование всех входных и выходных потоков, а затем анализ энергетических циклов внутри круга. Снова и снова, с точки зрения энергетики, природные системы чудесным образом “прикидывают” свой баланс — они остаются жизнеспособными, не истощая свои ресурсы. Если мы хотим перейти к более естественному сельскому хозяйству, говорит Джексон, наши системы также должны быть спланированы, по крайней мере, по двум параметрам:
1) экономически они должны поддерживать фермеров и их общины;
2) экологически они должны сами оплачивать свои счета за электроэнергию и не истощать ресурсы местного ландшафта или планеты.

По словам Джексона, самый верный путь к устойчивому сельскому хозяйству - убедиться, что львиная доля прибыли достается фермеру и ландшафту. Марти Стрэндж, содиректор Центра по делам сельских районов, формулирует это так: “Чтобы сельское хозяйство было устойчивым, оно должно быть организовано экономически и финансово так, чтобы те, кто использует землю, получали выгоду от ее правильного использования и чтобы общество привлекало их к ответственности за их неспособность сделать это”. Для общества это может означать изменение экономической политики таким образом, чтобы наше благополучие, включая благополучие окружающей среды, отражалось в валовом национальном продукте. Это может означать установление цен на продовольственные товары с учетом их истинной стоимости. Это может означать отмену некоторых налоговых льгот, которые поощряют замену рабочей силы капиталом и, по сути, субсидируют нерациональное расширение фермерских хозяйств и перепроизводство. Вместо них, говорит Стрейндж, мы должны разработать политику, которая поможет фермерам, которые с большей вероятностью будут хорошо обращаться с землей, — тем, кто находится на фермах, управляемых владельцами, семейных, финансируемых за счет собственных средств. Чтобы оставаться жизнеспособными, эти фермы должны в конечном счете разорвать нездоровую связь, которую они сейчас имеют с нефтяной и химической промышленностью.

Всякий раз, когда вы разрываете порочный круг зависимости, вы неизбежно слышите мучительные стоны наркомана в состоянии ломки. Сможем ли мы прокормить себя без крупных ферм и добавок из ископаемого топлива? Сможем ли мы накормить весь мир? Ответ Пайпер на первый вопрос - да. “Хотя урожайность может быть не такой высокой, мы должны быть в состоянии прокормить себя, а затем и кого-то ещё. Учтите, что у нас в стране с тридцатых годов каждый год был избыток зерна, и что восемьдесят процентов нашего зерна скармливается не людям, а скоту”. (Мы кормим коров зерном, чтобы “добить их”, то есть смазать их мясо жиром, который закупоривает американские артерии.) Пайпер чувствует, что здесь явно есть какая-то слабина, которую нужно устранить. Что касается того, чтобы накормить мир, он говорит: “Возможно, лучшей целью было бы дать миру возможность прокормить себя самому”. Но это уже другая проблема.

Дело в том, что святость стремления к более высоким урожаям — агрономический эквивалент поиска золота — делает практически ересью снижение до более реалистичных урожаев, до того, что земля может поддерживать дольше. Институт осознал, что для того, чтобы отстоять честь многолетних поликультур перед обычными монокультурами, ему придется каким-то образом уравнять условия игры. Пайпер формулирует это так: “Если бы мы сказали пшеничному полю: "Поддерживай само своё плодородие, без пестицидов или дизельного топлива для тяги", то какова была бы урожайность? Как только вы избавитесь от костылей промышленного земледелия, более экономичным будет выращивать многолетние поликультуры или традиционнные культуры?”

Пайпер осторожно отвечает на свой собственный вопрос: “Схема многолетней поликультуры — посадка прерии, которая самоподдерживается, — рассчитана на низкие затраты. Сокращение расходов на техническое обслуживание, удобрения и пестициды обязательно сэкономит деньги, возможно, достаточно, чтобы сделать эту форму ведения сельского хозяйства такой же конкурентоспособной, как и ее двоюродный брат, зависящий от топлива”. Джексон менее осмотрителен: “Многолетние поликультуры превзойдут обычные культуры при устойчивом ведении хозяйства. Точка. Но теперь нам нужны данные, чтобы доказать это”.

И снов персонал Института обратился к литературе, и снова они были разочарованы. Они нашли исследования на органических (без пестицидов) фермах, но ни одного на органических фермах, которые также выращивали свои культуры без удобрений и без дизельного топлива. По прошествии двадцати лет отсутствие опубликованных данных стало больше походить на красную тряпку для быка, чем на знак "стоп" для этой группы. Итак, в 1991 году они несколько раз порылись в земле и начали проект Sunshine Farm (Солнечная ферма): сто пятьдесят акров, обычные культуры, тракторы, которые используют растительное масло в качестве топлива, солнечные батареи для электричества, тягловые лошади для некоторых полевых работ, крупный рогатый скот для навоза и мяса, куры, которые рыхлят компост (а затем дают прибыль от яиц), и бройлеры, которые питаются люцерной. В общем, демонстрационная ферма, где ожидается, что биологическая и солнечная энергия будут оплачивать все счета.

“Sunshine Farm - в действительности один большой бухгалтерский проект”, - говорит Марти Бендер, светловолосый бухгалтер по энергетике. За чашкой кофе он запускает свой компьютер и показывает мне гигантскую базу данных. “Мы рисуем в уме большой круг вокруг фермы, а затем подсчитываем все, что поступает на ферму, и все, что выходит, используя методы, очень похожие на те, которые используют экологи для описания энергетики экосистемы. Мы буквально измеряем размер, вес и количество всего — каждого столба забора, каждой оцинкованной калитки, каждого фута проволочной сетки, каждого пластикового ведра. Мы подсчитываем, сколько энергии требуется обществу для производства этого продукта, а затем переводим в килокалории."

Чтобы отслеживать трудозатраты, Бендер разработал классификацию задач, выполняемых на ферме: прополка, починка забора, кормление бройлеров и так далее, так что каждый раз, когда кто-то хоть пальцем пошевелит, учитывается в килокалориях. Поездка в магазин за трёхдюймовыми гвоздями требует топлива, усилий и энергии, затраченной обществом на производство гвоздей, и всё это записывается в расход фермы. В свою очередь, всё, что производит ферма: урожай, домашний скот, биотопливо и так далее — учитывается как доход. Хитрость заключается в балансировке бюджета таким образом, чтобы ферма не истощала планету.

Оценки энергии Бендер основывает на широчайшем анализе литературы. Когда вы общаетесь с ним, он часто бросается к своей стене с картотеками, чтобы схватить одну из сотен статей, которые он собрал, с такими названиями, как “Внутреннее содержание энергии в полиэтиленовой трубе”. Каждая статья покрыта яростно нацарапанными заметками (иногда исправлениями), которые являются его фирменным знаком, свидетельством гениальности.

“Нет на свете ничего даже приблизительно такого тщательного, как база данных Солнечной Фермы”, - говорит мне Бендер. “На данный момент мы зарегистрировали более двадцати семи сотен транзакций, и мы не сделали даже половину дела. Ведение экологических книг таким образом покажет нам, может ли ферма работать на солнечном свете и поддерживать баланс своих доходов и расходов, то есть сама оплачивать все свои счета, не влезая в долги перед окружающей средой”. Другими словами, может ли сама ферма со временем производить достаточно продовольствия, чтобы поддерживать труд людей и животных, обеспечивать свои машины топливом и свои поля навозом? Может ли она делать всё это и давать урожай, который возместит обществу энергию, вложенную в материальные траты вне фермы? Ответы на эти вопросы покажут нам, сколько на самом деле стоит сельское хозяйство, и возможно, говорит Бендер, оценят более точно долгосрочную стоимость того, что мы едим. “Это действительно важно”.

Пока мы разговариваем, входит Джек Ворман, управляющий фермой, в ковбойской шляпе, которая заставляет меня вспомнить, как далеко мы заехали на запад Канзаса. Морщины на его лице, если их сосчитать, могут рассказать вам кое-что о циклах засухи в этом регионе. С безупречными ковбойскими манерами он прикасается к шляпе, извиняется за то, что помешал, затем советуется с Бендером, но не о цыплятах или урожае, а о счетчике киловатт, который контролирует солнечную панель. Я заключаю, что это не то обсуждение, которое мы привыкли видеть на ферме, по крайней мере, пока.

Правильный образ жизни сегодня может быть добровольным, но Институт земли предсказывает, что когда-нибудь он станет необходимым. Когда ископаемое топливо иссякнет или станет слишком дорогим, людям придется заниматься солнечным земледелием. В то же время Джексон надеется, что Солнечная Ферма не будет изолированным экспериментом. Он пишет: “Пока мы физически не продемонстрируем устойчивые источники пропитания в достаточном количестве мест, мы будем продолжать заниматься этими глупостями. Чтобы хорошие примеры, будь то хорошие примеры органических фермеров или среди исследовательских работ, или просто примеры обычного правильного образа жизни, задавали нам стандарт.” Природа как мера.

Стать родным своему месту: сообщество

Ничто из этого не произойдет в изоляции. Если мы хотим внедрить экологическую парадигму в наши исследования и нашу экономику, нам нужно вернуть людей на фермерские земли. Природа учит нас, что экосистемы состоят из специалистов по данному ареалу — местных экспертов, которые знают, как работать с системой. Сто пятьдесят лет земледелия на Великих равнинах также привели к накоплению местных знаний. Люди обучились тому, как определять время посадки, как предсказывать погоду и что ожидать от почв, насекомых, болезней и друг от друга.

Проблема в том, что в связи с быстрой депопуляцией сельской местности эти знания исчезают. На данный момент только 1 процент населения США выращивает нашу пищу, и эта цифра падает. Половина всех сельскохозяйственных угодий принадлежит не фермерам, а предприятиям; всего семь компаний управляют 50 процентами ферм. Как замечает Уэнделл Берри, никто не жалуется на то, что фермерская усадьба закрывается из-за нехватки членов; на самом деле, мы больше шокированы потерей культур коренных народов тропических лесов, чем потерей американской сельской культуры.

Джексон отмечает, что эта волна исчезновения фермеров - уже не первая. Коренные американцы были хранилищем гораздо более долгой культурной истории, но мы уже переселили их с этой земли. Теперь мы переходим ко второй волне “лишних” людей. Джексон настаивает, что для того, чтобы Агрокультура Природных Систем была успешной, нам нужно вернуть домой людей, желающих “стать коренными жителями своего места”, приспособить свои чувства к местным условиям и обрабатывать землю так, чтобы её хватило надолго. Однако вы не можете ожидать, что люди будут покупать небольшие фермы и заселять сельскую местность, если они не смогут достаточно зарабатывать и вести полноценную жизнь вдали от города. Для этого потребуется восстановить сообщество, говорит Джексон, и не от ностальгии, а потому что “больше глаз на гектар” - это практическая необходимость.

Движимый этой верой, Джексон решил узнать все, что мог, о человеческих сообществах в сельской местности. “Мы задали вопрос: почему человеческие сообщества не могут питаться солнечным светом и перерабатывать материалы так, как это делают естественные сообщества? Почему наши родные места не могут быть устойчивыми, вместо того чтобы быть лишь карьерами для экстрактивной (изымающей) экономики, которые выработают и забросят? В конце концов, коренные народы жили здесь сотни лет с намного большей плотностью популяции, чем сегодня в некоторых сельских округах. Как же земля могла устойчиво поддерживать их существование?”

Чтобы ответить на этот вопрос, Джексон решил провести некоторое время с оставшимися жителями одного из "карьеров" — пятьюдесятью с лишним жителями городка Мэтфилд-Грин в округе Чейз, штат Канзас (место действия книги Уильяма Хит-Муна "PrairyErth"*). В конце 1980-х и начале 1990-х годов он купил заброшенную начальную школу (красивое кирпичное здание площадью 930 квадратных метров, построенное в 1938-м году) за 5000 долларов, хозяйственный магазин за 1000 долларов и вскладчину с несколькими друзьями - семь заброшенных домов (в том числе один, в котором он планирует жить на пенсии) за менее чем 4000 долларов. Его племянник купил банк за 500 долларов, а Институт земли купил школьный спортзал за 4000 долларов. Друзья и сотрудники Института с тех пор начали переезжать в этот городок, восстанавливая свои дома с помощью б/у пиломатериалов и других возобновляемых технологий и превратив школу в образовательный центр и конференц-зал для художников, ученых и учителей, заинтересованных в том, чтобы стать коренными жителями своего места.

*старый геологический термин, означающий "почвы прерий" (моллисоли, включающие в себя и чернозём)

Эмили Хантер - умная и увлеченная координаторка проекта Мэтфилд-Грин. “Забудь о Париже”, - говорит Хантер. “Культурный потенциал для устойчивой жизни заложен прямо здесь, в жителях Мэтфилд-Грин, тех людях, которые решили остаться после бума и спада и сумели это сделать. Мы понимаем, что если мы хотим присоединиться к ним в этой прекрасной высокотравной прерии, мы не можем повторять ошибки экстрактивистов. Мы должны жить так, чтобы не тратить экологический капитал региона Флинт-Хиллз. Вместо этого мы спрашиваем, какую мудрость выражает сегодня этот суровый, приземлённый город? Он был обрезан и сожжён из-за экономии ископаемого топлива, и, возможно, осталось лишь корневище. Что мы можем безопасно привить к нему? Как мы можем вместе создавать модели устойчивого развития? Жители Мэтфилда, такие как Эви Мэй Рейдел, которая знает, какая фаза луны лучше всего подходит для посадки картофеля, могут помочь нам обнаружить эти закономерности. С их помощью мы сможем обучать других возвращенцев”.

На данный момент обучение проходит за чашкой кофе на восстановленном складе пиломатериалов и на собраниях в отремонтированной школе. Каждый месяц Tallgrass Prairie Producers - кооператив, разрабатывающий разведение крупного рогатого скота в прериях, собирается для выработки стратегии в одной из старых классных комнат с высокими потолками. В течение лета здесь будут проводиться семинары для учителей, которые разрабатывают местную учебную программу для сельских школьников.

Тем временем сотрудники Института исследуют экологическую историю района, чтобы увидеть, как десятилетие за десятилетием менялось землепользование. Это первый этап проекта экологического учета в сообществе, предназначенного для определения пропускной способности места для людей. “Мы знаем, что у нас дефицит”, - говорит Хантер. “Наша работа состоит в том, чтобы выяснить, как использовать это место, не разоряя его. Наши учителя - это прерия и люди, которых прерия воспитывала на протяжении многих поколений”.

Джексон говорит, что жители этого и подобных сообществ являются “новыми пионерами, вернувшимися домой, настроенными на самую важную работу следующего столетия — масштабную операцию по спасению уязвимых, но необходимых объектов природы и культуры и демонстрации хорошего и искусного примера для других”.

Пересекая границу суводи

Мэтфилд-Грин, Солнечная Ферма и другие проекты правильного образа жизни по всему миру - это попытки создать противовес изымающей экономике, чтобы "держать на виду хорошие и искусные примеры". Я думаю о них как о суводях в бурной пенистой реке.

Суводь - это карман спокойной воды, который образуется, когда вода огибает скалу, отделяется от основного течения и закручивается обратно вверх по течению, образуя чудесное убежище в тени скалы. Это место, куда байдарочница может свернуть, когда ей нужно отдохнуть, проверить снаряжение или спасти менее маневренные лодки от бедствия.

Направить свою лодку в суводь - тяжелая задача. Вы должны пересечь линию напряжения, разрыв между основным течением и потоком, разворачивающимся вверх по течению. Требуется некоторая инерция и прочная, правильно расположенная фиксирующая весло скоба, чтобы повернуть поперёк границы суводи и свернуть к вменяемости более спокойной воды. Точно так же наш переход к устойчивому развитию должен быть осознанным выбором, чтобы оставить стремнину изымающей экономики и перейти к возобновляемой.

Уэс Джексон считает уместным, чтобы сельское хозяйство было первой суводью, в которую мы войдем. Он часто называл сельское хозяйство Падением, началом нашего отчуждения от природы. “В таком случае, вполне уместно начать исцеление культуры с сельского хозяйства”, - говорит он. Агрокультура Природных Систем отличается от обычного сельского хозяйства так же, как самолет отличается от поезда. Это эволюционный скачок в инновациях.

Разница с тем, что мы делаем, пишет Пайпер из Института в своей работе, заключается в том, что никто не может сразу нажиться на этом. В конце концов, когда семеноводческие или химические компании увидят систему посева, которая не нуждается ни в семенах, ни в химикатах, они, скорее всего, станут бороться с ней, а не присоединятся к ней. Единственными логическими сторонниками этой революции являются потребители, которые заботятся о том, как выращивается их пища, мелкие независимые фермеры и правительство, которое их представляет. Переход начнется медленно, предсказывает Джексон: если нам повезет, разрозненные примеры циркулирующей возобновляемой экономики появятся прямо рядом с изымающей, и люди внезапно увидят, что у них есть выбор.

Люди уже поддерживают сельское хозяйство, которое пытается отказаться от ископаемого топлива, по крайней мере, в том, что касается пестицидов и чрезмерной обработки почвы. Популярность сертифицированных органических продуктов, ресторанов с сезонной едой и сельского хозяйства, поддерживаемого сообществом, (CSA) - вот несколько примеров суводей, которые образуются в нашей реке. Через CSA жители города подписываются на местного органического фермера в начале сезона, а затем каждую неделю лета получают сумку, наполненную свежими продуктами. Фермер получает деньги вперёд, и покупатель разделяет риск, соглашаясь есть всё, что хорошо растет, и обходиться без неурожайных в этом году культур. Таким образом потребители учатся питаться в соответствии с циклами местного ландшафта и получают удовлетворение от осознания того, что их еда выращивается поблизости и добросовестно.

По словам Рассела Убби, директора Ассоциации органических фермеров и садоводов штата Мэн, 523 фермы в Северной Америке в настоящее время ведут бизнес с помощью этого метода предоплаты. Он рассказывает, что больше всего их в Висконсине, за ним следуют Нью-Йорк и Калифорния. Самая крупная из ферм ежегодно снабжает продовольствием более двухсот семей.

То, что всё больше людей начинает интересоваться этим аспектом нашей жизни, меня не удивляет. Идея о том, что еда - это нечто большее, чем товар, лежит глубоко внутри нас, из-за чего мысль о квадратном помидоре кажется возмутительной или, по крайней мере, безвкусной большинству из нас. Мы знаем, что фермерство должно быть менее масштабным и более личным — что о земле лучше позаботятся управляющие, чем массивные тракторы с шестью мониторами. Писатель Джозеф Конрад сказал, что есть только несколько вещей, которые нам действительно важно знать, и что все мы их знаем. Мы хотим, чтобы наши фермеры отламывали початок кукурузы, чтобы попробовать зёрнышко прямо перед сбором урожая. Мы инстинктивно хотим, чтобы они подняли почву, понюхали ее и поняли, что в ней неправильно, а что правильно. И я думаю, что этот инстинкт проистекает из нашего биологического стремления выжить. Это тот внутренний здравый смысл, который заставляет часть вас радоваться, когда вы видите, как из земли пробивается шафран, и возмущаться, когда вы слышите о тоннах верхнего слоя американской почвы, смываемых в Мексиканский залив.

Забота о еде заложена в наших генах, и мы слишком долго были оторваны от этой заботы. Если бы мы могли снова рассматривать процесс выращивания пищи как священный биологический акт, который связывает нас со всеми живыми существами, возможно, мы бы призывали к созданию системы земледелия, которая строит сообщества, поддерживает баланс в популяциях вредителей, защищает почву от стока в реки и не поддерживает трафик химикатов, чуждых нашему организму. Возможно, мы бы искали примеры практического почтения типа Уэса Джексона, Билла Моллисона и Масанобу Фукуоки.

На первый взгляд кажется, что эти люди сражаются с ветряными мельницами, борются с бушующим морем “всегда так делали” и ругают привычки, которым десять тысяч лет. На самом деле, они консерваторы, уверенные в том, что их экомодель старше сельского хозяйства и что она будет существовать ещё долго после того, как нефтяное сельское хозяйство останется в памяти. Мы в действительности не изобретаем ничего новомодного, настаивает Джексон. Это просто вопрос обнаружения того хорошего, что уже существует, и его имитации.

В целом, я думаю, что сельское хозяйство, основанное на природе, будет насыщающим в лучшем смысле этого слова - как честный и достойный способ занять свое место в пищевой сети, соединяющей всё живое. Мы слишком долго жили в гордыне, навязывая земле разрушительные пути развития, вырезая из круга квадрат. Если мы как страна или как глобальная сеть сообществ действительно привержены устойчивому развитию во всем, сельское хозяйство должно быть первым в нашей повестке, первым блюдом нового дня. Такое грандиозное изменение потребует совместной воли всех нас, и оно будет основано на одной общей для всех нас характеристике — первобытной потребности в еде. Когда мы начнём настаивать на природном фермерстве (или, как говорит Джексон, когда модные люди в ресторанах начнут шептаться: “Вы верите, что такой-то всё ещё ест однолетние растения?”), тогда мы создадим гигантскую фиксирующую скобу, которая защитит нас от стремнины экологической катастрофы. Мы зайдём в суводь, показав миру и самим себе, что это возможно.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/83764/527519

Переводчики: wild_wolf