Готовый перевод The Wine-Dark Sea / Винно-темное море: Глава вторая

Неохотный рассвет, тусклое кроваво-красное солнце; и хотя море быстро уменьшалось, оно было еще более диким, чем когда-либо видело большинство моряков, с бушующими волнами и все еще огромной зыбью.

Пустынный океан, теперь серый под мертвенно-белым, катящийся с огромной силой, но по-прежнему безжизненный на нем, кроме этих двух кораблей, теперь без мачт и качающихся, как бумажные кораблики в мельничном ручье. Они находились на некотором расстоянии друг от друга, оба по-видимому обломки, плывущие, но неуправляемые: за ними, с наветренной стороны, только что возникший остров из черной скалы и пепла. Он больше не стрелял, но время от времени с оглушительным визгом из кратера вырывалась огромная струя пара, смешанная с пеплом и вулканическими газами. Когда Джек впервые увидел остров, он был высотой сто восемьдесят футов, но оползни уже смели большое количество шлака, и к тому времени, когда солнце рассеялось от мрака, не осталось и пятидесяти футов.

Более северный из кораблей, «Сюрприз», был на самом деле довольно хорошо управляемым, лежащим под штормовым триселем на своей единственной неповрежденной нижней мачте, в то время как его люди делали все, что могли сделать очень усталые люди — всю ночь на нем были все матросы – отремонтировать ее поврежденную грот-мачту и пересечь хотя бы нижние реи. У них были самые сильные мотивы для этого, так как их добыча, полностью потерявшая мачты и с затопленным планширем под волной, лежала прямо у них под ветром; но не было никакой уверенности в том, что, какой бы беспомощной она ни казалась, она может сделать временное парусное вооружение и ускользнуть в густую непогоду с ее обещанием ослепляющих шквалов.

— Акуратней там, — крикнул капитан Обри, с тревожным вниманием глядя на запасную стеньгу.
«Отпускай, Крепи!» И своему первому лейтенанту: «О, Том, как я надеюсь, что Доктор выйдет на палубу до того, как земля исчезнет».
Том Пуллингс покачал головой. «Когда я видел его в последний раз, может быть, час назад, он очень хотел спать: кровь до локтей и кровь там, где он вытер глаза».

-- Было бы жаль всего мира, если бы он все это пропустил, -- сказал Джек. Он не был естествоиспытателем, но с первого дня на него произвело глубокое впечатление не только этот минеральный пейзаж, но и всеобщая смерть повсюду, насколько хватало глаз. Бесчисленные рыбы всех видов, совершенно неизвестные ему, лежали мертвыми на боку; среди них плавал кашалот, не совсем серый; абиссальные формы, огромные кальмары, тянущиеся за половину длины корабля. И ни одной птицы, ни одной чайки. Сернистый запах с острова наполовину задушил его. «Он никогда не простит меня, если я ему не скажу», — сказал он. — Как вы думаете, он вернулся?

-- Доброе утро, джентльмены, -- сказал Стивен с трапа. «Что это я слышу об острове?» Он выглядел неописуемо хмурым, немытым, небритым, без парика, в старой окровавленной рубашке, окровавленный фартук все еще свисал вокруг его талии; и было ясно, что даже он считал неприличным приближаться к самому святому месту.

— Дай-ка я тебя поддержу, — сказал Джек, шагая по вздымающейся палубе. Стивен окунул руки, но и только, и они выглядели бледными перчатками на фоне красно-коричневого цвета. Джек схватил одну, поднял ее и подвел к перилам. — Вот остров, — сказал он. — Но скажи мне, как Вест? А кто-нибудь из остальных опасно ранен?

«Вест: нет никаких изменений, и я ничего не могу сделать, пока у меня не будет больше света и более устойчивой основы. Что же касается других, то всегда есть вероятность сепсиса и омертвения, но с благословением я думаю, что и они пройдут. И да поможет нам Бог, посмотрите на море! Катящееся, вздымающееся кладбище. Иисус, Мария и Иосиф. Киты: семь, восемь, виды акул: скумбрид: головоногие. . . и все пропаренное. Это именно то, о чем нам рассказал доктор Фальконер из «Маргаритки» — подводное извержение, мощная турбулентность, появление острова скалы или золы, конус, выбрасывающий пламя, ядовитые испарения, вулканические бомбы и шлаки — и я так и не понял, что происходит. И все же там у меня были типичные рваные раны, иногда сопровождаемые ожогами, и свидетельства того, что тяжелые шаровидные предметы ударялись о паруса, палубу, мачты и, конечно же, бедного Веста. Вы знали, что происходит, я уверен?

-- Нет, пока мы не начали вязать и сплетать с первыми лучами солнца, -- сказал Джек, -- и когда мне принесли несколько ваших бомб -- одна там, у шпиля, должно быть, весит пятьдесят фунтов, -- и показали мне пепел, который не смыл дождь. . Тогда я увидел все это ясно. Я думаю, что выкурил бы его раньше, если бы остров пылал хорошо и ровно, как Стромболи; но он продолжал стрелять реактивными снарядами, совсем как батарея минометов. Но, по крайней мере, я не так глупо ошибался насчет Франклина. Вот она лежит, прямо под нашим покровом. Чтобы увидеть ее, вам придется встать на горку кароннады: возьмите мою трубу.

«Франклин» представлял для доктора Мэтьюрина гораздо меньший интерес, чем энциклопедия морских обитателей, вздымающихся внизу, но он взобрался наверх, посмотрел и сказал: «Он совсем в плачевном состоянии, без мачт». Как он качается! Как вы думаете, мы сможем поймать его? Наши паруса кажутся несколько не в порядке.

-- Может быть, так и будет, -- сказал Джек. – Мы должны быть на рулевом управлении примерно через пять минут. Но спешить некуда. У него мало людей на палубе, и этих немногих нельзя назвать очень бойкими. Я предпочел бы приступить полностью подготовленным, чтобы не было никаких споров, никакой глупой траты жизни, не говоря уже о рангоутах и снастях.

Шесть склянок, и Стивен сказал: «Я должен идти вниз».
Джек протянул ему руку до самой лестницы и, уговорив его «хвататься во что бы то ни стало», спросил, не следует ли им встретиться за завтраком, добавив, что «это противоестественное море адского огня уйдет так же внезапно, как и поднялось». .'

«Поздний завтрак? Я действительно на это надеюсь, — сказал Стивен, спускаясь по ступенькам и двигаясь, как впервые заметил Джек, как старик.

Именно после этого позднего завтрака Стивен, несколько оправившись и к настоящему времени примирившись с тем фактом, что мертвые морские животные слишком сильно изменились от жары, ударов, а иногда и от больших изменений глубины, чтобы их можно было оценить как экземпляры, сидел под навесом, наблюдая за Франклин растет. В остальном они с Мартином ограничились тем, что пересчитали по крайней мере основные роды и повторили все, что доктор Фальконер сказал о подводной вулканической деятельности, столь обычной в этих краях; у них было мало энергии для большего. Ветер стих как и шквал, очистив воздух от вулканической пыли, солнце палило по вздымающемуся морю с большей, чем обычно, силой: «Сюрприз» под фор-брамселем и грот-марселем медленно несся на капер, редко превышая три узла. Его пушки были заряжены и выкатаны; у его команды было оружие под рукой; но их прежние опасения полностью исчезли.

Преследуемый корабль пострадал гораздо больше, чем они; у него было гораздо меньше запасов и матросов; и он не предпринял попытки убежать. Пришлось признать, что из-за того, что его грот и бизань-мачты едва ли выглядывали из-под палубы на три фута, а фок-мачта ушла в сторону партнеров, его состояние было почти отчаянным; но он наверняка мог что-то сделать с обломками за бортом, все еще висящими на вантах, что-то с еще не видневшимися рангоутами на шкафуте, что-то с неповрежденным бушпритом?

Сюрпризовцы смотрели на него с каким-то снисходительным презрением. Чудовищное море быстро утихло, и огонь на камбузе развели довольно рано, и в этот четверг все они съели фунт относительно свежей свинины, полпинты сушеного гороха, немного оставшегося ямса из племени Моаху и, в качестве особого удовольствия, большое количество сливового пудинга; они также выпили четверть пинты сиднейского рома, публично разбавленного тремя четвертями пинты воды и лимонного сока, а теперь сытые желудки и благожелательные умы чувствовали что естественный порядок вещей возвращается: барк, хотя и жестоко растерзанный, был на хорошем пути к тому, чтобы стать кораблем; и они приближались к своей добыче.

Ближе и ближе, пока капризный ветер не погнал их, и Джек не повернул на юг и запад, чтобы следовать рядом с «Франклином» на следующем галсе. Но когда было замечено, что «Сюрприз» изменил курс, с «Франклина» послышался растерянный рев, и через его борт пустили что-то вроде плота, на котором греб один человек с окровавленной повязкой на голове.

Джек отпустил шкоты, проверяя путь фрегата, и человек, пододвинутый зыбью ближе, крикнул: «Пожалуйста, не могли бы вы дать мне немного воды для наших раненых? Они умирают от жажды.
— Вы сдаетесь?

Мужчина приподнялся, чтобы ответить — он явно не был моряком, — и воскликнул: «Как вы можете так говорить в такое время, сэр? Позор вам. Его голос был резким, высоким и яростно возмущенным. Выражение лица Джека не изменилось, но после паузы, во время которой плот подплыл ближе, он окликнул боцмана на баке: - Мистер Балкли, сюда. Пусть спустят лодку Доктора с парой боченков.

— Если у вас на борту есть хирург, то с его стороны было бы христианским поступком облегчить их боль, — сказал человек на плоту, подойдя еще ближе.
-- Ей-богу... -- начал Джек, и по всему трапу раздались возгласы; но так как Стивен и Мартин уже спустились вниз за своими инструментами, Джек сказал только
— Бонден, Плейс, идете с ними. И вам лучше взять этот плот на буксир. Мистер Рид, завладейте судном.

С тех пор, как началась эта погоня, Стивен обдумывал свою лучшую линию поведения в случае ее успеха. В любом случае его миссия была деликатной, поскольку предполагала деятельность, противоречащую интересам Испании в Южной Америке, в то время, когда Испания хотя бы номинально была союзником Соединенного Королевства; но теперь, когда британское правительство было вынуждено отрицать существование какого-либо подобного предприятия, оно стало гораздо более деликатным, и он крайне не желал быть признанным Дютуром, с которым он познакомился в Париже: не то чтобы Дютур был бонапартистом или сторонником каким-либо образом связанный с французской разведкой, но у него был огромный круг знакомых и он был неисправимо болтлив —

он слишком разговорчив, чтобы какая-либо разведывательная служба не рассматривала возможность его использования. Дютур был человеком на плоту, владельцем «Франклина», и последовательность событий, которая привела к их любопытной близости, разделенной не более чем двадцатью футами буксирного троса, была такова: Дютур, человек страстного энтузиазма, как многие другие в то время влюбился в идею земного рая, который должен быть основан в идеальном климате, где должно быть совершенное равенство, а также справедливость и изобилие без чрезмерного труда, торговли или использования денег, настоящая демократия, более веселая Спарта; и в отличие от большинства других он был достаточно богат, чтобы воплотить свои теории в нечто вроде практики, приобретя этот построенный в Америке капер, укомплектовав его потенциальными поселенцами и определенным количеством моряков, большинство из которых были французскими канадцами или выходцами из Луизианы, и пришел на Моаху, остров к югу от Гавайев, где с помощью северного вождя и собственной силы убеждения он надеялся основать свою колонию. Но северный вождь злоупотребил некоторыми британскими кораблями и моряками, и «Сюрприз», посланный разобраться с ситуацией, уничтожил его в коротком ужасном сражении непосредственно перед тем, как «Франклин» пришел из круиза, частный военный корабль, одетый в американские цвета. Погоня началась там, что казалось другим миром; теперь это заканчивалось. Пока переполненная лодка поднималась и опускалась, преодолевая последнюю четверть мили, Стивен находил некоторое утешение в том, что в первые годы жизни в Париже он использовал вторую половину своего имени, Матурин-и-Доманова (Матурин, пишется с буквы h а произносился без него, имея смехотворные ассоциации с идиотизмом на тогдашнем жаргоне) и от размышления о том, что гораздо легче притвориться глупым, чем умным - хотя может быть ошибкой совсем не знать французского языка , но ему не стоит говорить на нем очень хорошо.

Поставь плот напротив цепей, — крикнул Рид.

-- На против цепей, так точно сэр, -- ответил Бонден; и, оглядываясь через плечо, резко рванул вперед, точно оценивая волну. Плот накренился на борт Франклина, и он оказался так низко в воде, что Дютуру было несложно подняться на борт. Еще два рывка и Бонден зацепился. Дютур помог Стивену перелезть через разбитый планшир одной рукой, а другой смахнул шляпу и сказал: «Я глубоко признателен за вашу доброту, сэр». Стивен сразу понял, что его беспокойство было совершенно напрасным: в серьезном взгляде, сопровождавшем эти слова, не было и намека на узнавание. Конечно, такой общественный человек, как Дютур, постоянно выступающий перед собраниями, встречающий десятки, а то и сотни людей в день, не припомнит легкого знакомства, имевшего место несколько лет назад — три-четыре встречи в салоне мадам Ролан до войны, в то время, когда его республиканские принципы уже заставили его сменить имя с дю Тур на Дютур, а затем два или три обеда во время недолгого мира. Однако сам он отлично помнил Дютура, удивительно замечательного человека, более полного жизни, чем большинство, производившего впечатление физически крупнее, чем он был на самом деле: оживленное лицо, легкий, быстрый поток речи. Честный: голова высоко поднята. Эти мысли пришли ему в голову, и в то же время он заметил запустение на носу и на корме, путаницу парусины, снастей и разбитых рангоутов, деморализацию матросов. Некоторые еще продолжали механически качать, но большинство были либо пьяны, либо доведены до безнадежной апатии.

Мартин, Рид и Плейс поднялись на борт « Франклина» на трех последовательных волнах, Бонден запрыгнул последним; -- и высоким ясным голосом Рид, сняв шляпу, сказал: -- Monsieur, je prends le commandement de ce vaisseau.

-- Bien, Monsieur, -- сказал Дютур.

Рид подошел к обрубку грот-мачты: Плэйс привязал к нему отбившийся парусный гик, и среди тяжелого безразличия команды «Франклина» они подняли британские знамёна.

От Сюрприза раздались скромные возгласы. Дютур сказал: «Господа, большинство раненых внизу. Может я покажу дорогу?

Когда они спускались по трапу, они услышали, как Рид зовет Бондена, у которого был очень сильный голос, и велел ему окликнуть корабль и попросить боцмана, его помощника, Падина и всех рабочих, которых можно было послать: приз был близок к краху. .

По правому борту каюты бок о бок лежала дюжина мужчин, а еще один неподвижно растянулся на рундуке у кормового окна; в эту жару они ужасно страдали от жажды. Но корабль так кренился на левый борт, что с другой стороны с каждым качком плескалась жалкая путаница живых и мертвых: крики, стоны, отвратительная вонь и крики о помощи, крики об избавленеии.

-- Ну, сэр, снимите китель, -- сказал Стивен. Дютур повиновался, и все трое тянули и поднимали со всей осторожностью, на которую были способны. Мертвых втащили на полупалубу; живое они закладывали в чем-то вроде порядка срочности. — Ты можешь командовать своими людьми? — спросил Стивен.

-- По-моему, немного, -- сказал Дютур. — Но большинство из них пьяны.

– Тогда скажи им, чтобы выбрасывали мертвых за борт и приносили ведра и швабры, чтобы вымыть места, где лежали мертвецы. – Он крикнул Бондену из разбитого окна на корме: Не могли бы вы поднять бочонок, пока мы с мистером Мартином не ухватимся за него?

— Я попытаюсь, сэр, — сказал Бонден.

— Нам придется переместить этого человека, — сказал Стивен, кивая на фигуру, лежащую на шкафчике.

— В любом случае он мертв.

-- Он был моим штурманом, -- сказал Дютур. — Ваш последний выстрел убил его, его напарника и большую часть экипажа. Другая пушка разорвалась.

Стивен кивнул. Он видел, как меткий выстрел наносил ужасные повреждения; а так же разорвавшеюся пушку. . . — Может, вытащим его из окна? Я должен немедленно обратиться к этим людям.

-- Очень хорошо, -- сказал Дютур, и, когда застывший труп соскользнул в море, Бонден крикнул: -- На подъеме, сэр; хватайте», и бочонок поднялся на борт. Мартин пробивал пробку сервировочным молоточком: у него была только грязная банка, чтобы подавать, но в этой неестественной палящей жаре ни грязь, ни банка не имели ни малейшего значения, а только бесконечно драгоценная вода.

-- А теперь, сэр, -- сказал Стивен Дютуру, -- пинта – это все, иначе вы раздуетесь. Сядь сюда и покажи мне свою голову». Под платком, запекшейся кровью и спутанными волосами сбоку на его скальпе виднелся порез, похожий на бритву, определенно кусок летящего металла: Стивен обрезал, протер губкой и пришил — никакой реакции, когда игла вошла — наложил повязку на все и сказал, «На данный момент это должно хватить. Пожалуйста, поднимитесь на палубу и прикажите своим людям качать воду побыстрее. У них может быть другой небольшой бочонок.

Стивен хорошо привык к последствиям морских сражений, а Мартин — в меру, но здесь к обычным огнестрельным и осколочным ранениям и ужасным последствиям разрыва пушки присоединились незнакомые раны, вызванные извержением вулкана, более рваные раны, чем они видели на Сюрпризе и, поскольку Франклин был ближе к извержению, гораздо более сильно погорел. Они оба устали как собаки, им не хватало припасов, им не хватало сил и дыхания в удушающей жаре каюты, и они с облегчением увидели, что Падин прибыл с ворсом, паклей, бинтами, шинами, всем, что мог разумный человек подумать, и услышал, как мистер Балкли прокричал, приказывая Франклинам качать насосы. Возможно, они не поняли французского языка боцмана, но нельзя было спутать ни конца его веревки, ни его указательного пальца, ни его ужасного голоса. Джек послал Неуклюжего Дэвиса с Падином, а также боцмана и всех опытных рук, которых он мог выделить — Дэвис был послушен со Стивеном — и с этими двумя очень сильными людьми, чтобы поднимать, держать и сдерживать, медики по очереди занимались своими пациентами.

Они уже отрубали ногу по бедро, когда Рид спустился вниз: отвернув пепельное лицо, он сказал: «Сэр, я должен отвести капитана Франклина обратно на корабль с его бумагами. У вас есть сообщение?

— Нет, спасибо, мистер Рид. Падин, перевязавай.

— Прежде чем я уйду, сэр, могу я попросить боцмана выгрузить спутника?

Стивен не расслышал его из-за протяжного дрожащего крика больного, но через мгновение весь каркас над головой поднялся, и зловонная комната наполнилась ярким светом и чистым, почти прохладным морским воздухом.

С самого начала Джеку Обри не нравилось все, что он слышал о Дютуре: Стивен описывал его как доброго, доброжелательного человека, который сначала был введен в заблуждение «этим кашляющим негодяем Руссо», а затем его страстной верой в свою собственную систему, основанную на том, что она была верна, на ненависти к бедности, войне и несправедливости, но также и на предположении, что люди по своей природе и в равной степени хороши и нуждаются только в твердой, дружеской руке, чтобы направить их на правильный путь, на путь к полной реализации своих возможностей.

Это, конечно, повлекло за собой отмену нынешнего порядка, который так извратил их, и устоявшихся церквей. Это был старый, старый материал, знакомый во всех его вариациях, но Стивен никогда не слышал, чтобы он был выражен с такой свежестью, огнем и убедительностью. Однако ни огонь, ни убежденность не уцелели, чтобы дойти до Джека в резюме Стивена, но доктрина, которая ставила Нельсона на одну доску с одним из его собственных моряков, была достаточно ясной, и он смотрел на приближающуюся лодку холодным взглядом.

Холодность переросла в сильное неодобрение, когда Дютур, поднявшись на борт в традиционной манере с помощниками, предлагающими ему ручные канаты, не смог отсалютовать квартердеку. Он также не надел шпагу, чтобы официально сдаться. Джек сразу удалился в свою каюту и сказал Пуллингсу: «Том, пожалуйста, приведи этого человека вниз с его бумагами».

Он принял Дютура сидящим, но не сказал Киллику поставить стул для джентльмена, а самому Дютуру сказал: «Я полагаю, сэр, что вы свободно говорите по-английски?»

— В меру, сэр, и могу ли я использовать свою беглость, чтобы отблагодарить вас за человечность по отношению к моему народу? Ваш хирург и его ассистент проявили благородство.

-- Вы очень добры, сэр, -- сказал Джек, учтиво склонив голову. и после расспросов о ране Дютура он сказал: «Я так понимаю, вы не моряк по профессии? Что вы не очень хорошо знакомы с морскими обычаями?

— Едва ли, сэр. Я управлял прогулочным судном, но для открытого моря я всегда нанимал штурмана. Я не могу назвать себя моряком: я очень мало времени провел в море».

«Это несколько меняет дело», — подумал Джек и сказал: «Пожалуйста, покажите мне ваши документы».

Последний штурман Дютура был точным и аккуратным человеком, а также подтянутым шкипером и отличным моряком, и Дютур передал ему полный набор, завернутый в вощеную парусину.

Джек с удовлетворением просмотрел их; потом нахмурился и снова просмотрел посылки. — Но где же ваше поручение или каперское свидетельство?

-- У меня нет ни полномочий, ни каперского свидетельства, сэр, -- ответил Дютур, качая головой и слегка улыбаясь. — Я всего лишь частное лицо, а не морской офицер. Моей единственной целью было основать колонию на благо человечества.

— Никаких полномочий, ни американских, ни французских?

'Нет нет. Мне никогда не приходило в голову просить одного. Это считается необходимой формальностью?

'Даже очень.'

«Я помню, как получил письмо от морского министра, в котором он желал мне счастья в моем путешествии: может быть, это ответ?»

— Боюсь, что нет, сэр. Насколько я понимаю, ваше счастье включало в себя получение нескольких призов?

— Да, сэр. Вы не сочтете меня дерзким, если я замечу, что наши страны, увы, находятся в состоянии войны».

— Итак, я понял. Но войны ведутся по определенным формам. Это не дикие бунты, к которым любой может присоединиться и захватить все, что он может одолеть; и я боюсь, что если вы не можете придумать ничего лучше, чем воспоминание о письме, желающем вам счастья, вас должны повесить как пирата.

— Я обеспокоен этим. Но что касается призов, то что касается чисто каперских аспектов путешествия, у мистера Чонси, моего штурмана, есть бумага от его правительства. Вы помните, мы плавали под американским флагом. Он лежит на обложке с пометкой о квалификации и рекомендациях мистера Чонси в моем письменном столе.

— Вы не принесли его?

'Нет, сэр. Молодой джентльмен с одной рукой сказал мне, что нельзя терять ни минуты, поэтому я бросил все свое личное имущество».

— Я пошлю за ним. Опишите, пожалуйста, письменный стол.

«Обычный письменный стол из орехового дерева, обитый латунью, с моим именем на дощечке; но сейчас очень мало надежды найти его.

'Почему вы так говорите?'

«Мой дорогой сэр, я видел матросов за работой на борту захваченного корабля».

Джек ничего не ответил, но, взглянув в люк, увидел, что Балкли и его люди теперь подняли рангоут на обрубке его мизань-мачты, и что с импровизированным парусом она лежит носом к морю, лежит гораздо легче. «Сюрприз» будет рядом через несколько минут.
— У вас есть офицер, который выжил невредимым? — спросил он.
— Нет, сэр. Они оба были убиты.
'Слуга?'

'Да сэр. Он спрятался внизу, с выкупщиками.

«Киллик. Киллик, сюда. Передайте слово капитану Пуллингсу.»

-- Да, да, сэр, это капитан Пуллингс, -- ответил Киллик, который мог вежливо ответить в присутствии гостей или высокопоставленных заключенных, но вместо Пуллингса появился молодой Нортон, который сказал: -- Прошу прощения, сэр, но Капитан Пуллингс и мистер Грейнджер на вершине мачты, переворачивают крепление. Могу я передать им сообщение?

«Они так быстро зашли так далеко? Касательно сказанного! Никогда не беспокойте их по такому деликатному вопросу, мистер Нортон. Поднимитесь на палубу сами, одолжите трубу и окликните «Франклин», сказав Бондену и Плейсу, чтобы слуга мистера Дютура, морской сундук и письменный стол были готовы к переправе, как только появится свободная минутка. Но сначала отведите этого джентльмена в кают-компанию и скажите стюарду, чтобы он принес ему все, что он попросит. Я иду на фортоп.»

– Да, сэр. Слуга мистера Дютура, морской сундук и письменный стол, как только появится минутка; и мистер Дютур в экипаж.

Дютур открыл было рот, чтобы заговорить, но было уже поздно. Джек, скинув китель, выбежал из каюты, заставляя дрожать палубу. Нортон сказал: «Сюда, сэр, пожалуйста», и несколько минут спустя сообщение достигло уха Бондена, когда он и его товарищи тащили на борт неповрежденную стеньгу за ванты. Он, в свою очередь, окликнул боцмана: «Мистер Балкли, сюда. Я должен перенести слугу мистера Дютура, сундук и письменный стол. Можно мне ялик?

-- Да, приятель, -- ответил боцман с набитым ртом веревочных нитей, -- если только ты не пойдешь пешком. И принеси мне пару ремней и две колодки для длинных снастей. И катушка полуторадюймовой манилы за носовым люком.

Джек вернулся в каюту с величайшим удовлетворением: несмотря на отсутствие мистера Балкли и многих очень опытных моряков, «Сюрприз» необычайно восстановился. Это правда, что у него было по меньшей мере полдюжины форкастовых, которые, если бы не учитавать бумажную волокиту, могли бы с честью служить боцманами на военном корабле, и правда, что, поскольку Джек был богат, он был необычайно хорошо снабжен запасами; но даже в этом случае изменение от хаоса первого извержения в нынешнем подходе к эффективности дифферента был очень поразителен. При такой скорости фрегат с четырьмя новыми парами превенторных штагов, установленных утром, сможет завтра продолжать движение под марселями и гротом; ибо пассаты уже стабилизировалась над более почти нормальным морем.

— Позовите мистера Дютуру, — крикнул он.

«Его имя на самом деле Дерьмо», — заметил Киллик своему приятелю Гримшоу, прежде чем отправиться в оружейную, чтобы разбудить красноглазого француза.

-- Ну вот, сэр, -- сказал Джек, когда его вели в каюту. -- Вот ваш морской сундук, а вот то, что кажется вашим письменным столом, -- указал он на шкатулку, на медной пластине которой, уже автоматически отполированной Килликом, было ясно и ясно написано имя Жана дю Тура.

-- Я поражен, -- воскликнул Дютур. «Я никогда не думал, что увижу их снова».

«Надеюсь, вы сможете найти укрытие, о котором говорили».

-- Я уверен, что так и сделаю: стол все еще заперт, -- сказал Дютур, нащупывая ключи.

-- Прошу прощения, сэр, -- сказал мистер Адамс, высоко ценимый клерк Джека, -- но ему нужно меньше минуты, чем час.

-- Простите меня, мсье, -- вскричал Джек, вскакивая со своего места. — Я вернусь через несколько минут. Пожалуйста, поищите свою бумагу».

Он и Адамс проводили серию наблюдений, всегда через установленные промежутки времени: направление и сила ветра, расчетное течение, барометрическое давление, колебания компаса, влажность, температура воздуха (как влажного, так и сухого) и моря на заданных глубинах вместе с соленостью на этих глубинах и голубизной неба, серия, которую нужно было пронести по всему миру и сообщить Гумбольдту, с одной стороны, и Королевскому обществу, с другой. Было бы очень жаль нарушать его точную последовательность в таком очень интересном месте.

Долгая пауза; морские крики; щелк-щелк-щелк собачка шпиля поднямала большой рангоут; и почти сразу же после крика «Страховка!» вернулся капитан Обри.

-- Я нашел удостоверение, -- сказал Дютур, вставая с полудремы и протягивая ему бумагу.

— Рад это слышать, — сказал Джек. Он сел за свой стол; но, внимательно прочитав письмо, он нахмурился и сказал: «Да, это очень хорошо, и это позволяет мистеру Уильям Б.Чонси, который, как я полагаю, был вашим штурманом, захватить, сжечь, потопить или уничтожить корабли или суда, принадлежащие Его Британскому Величеству или плавающие под британским флагом. Но в нем не упоминается мистер Дютур. Никаких упоминаний.

Дютур ничего не сказал. Он уже был желто-бледным: он приложил руку к забинтованной голове, и Джеку показалось, что ему уже все равно, повесят его как пирата или нет, лишь бы ему дали спокойно полежать некоторое время.

Джек задумался на несколько мгновений, а затем сказал: «Ну, сэр, я должен сказать, что вы аномальный тип заключенного, скорее похожий на существо, которое не было ни мясом, ни птицей, ни хорошей отвлекающей селедкой, но съело и то, и другое: Сфинкс. Вы своего рода владелец, своего рода командир, хотя и отсутствуете в списке судовой роли, и своего рода то, что я могу назвать только пиратом.

Я совсем не знаю, что мне с тобой делать. Поскольку у вас нет полномочий, я не могу обращаться с вами как с офицером: вы не можете швартоваться на корме». Еще одна пауза, во время которой Дютур закрыл глаза. — Но, к счастью, «Сюрприз» — вместительный корабль с небольшой командой, и прямо в носовой части нижней палубы мы устроили каюты для стрелка, боцмана и плотника.

Осталось еще два, и вы получите один из них. Поскольку у вас нет выживших офицеров, вам придется возиться в одиночку, но я осмелюсь сказать, что кают-компания будет приглашать вас довольно часто; и, конечно, вы можете свободно находиться на квартердеке.

Дютур не ответил на это предложение. Его голова поникла, и следующий бросок сбросил его прямо со своего места, головой вперед. Джек поднял его, положил на мягкий кормовой шлюз и позвал Киллика.

-- О чем вы думаете, сэр? -- воскликнул стюард. – Разве ты не видишь, что он истекает кровью, как свинья, из-под повязки? — Теперь я должен снять все эти одеяла и сию же минуту замочить их в холодной пресной воде, а холодной пресной воды нет, и ведерко пусто, пока Чипс не вернется и не перевезет ручной насос.

— Не обращайте внимания на чертовы покрывала, — сказал Джек, внезапно настолько разозлившись от крайней усталости, что это испугало даже Киллика. — Вы с Гримшоу прыгаете в каюту рядом с каютой боцмана: возьмите у мистера Адамса кровать, набросьте гамак и положите его в нее. И приготовьте его морской сундук, слышите?

Крайняя усталость: она пронизывала оба корабля, сглаживая уныние побежденных и ликование победителей. Обе группы мужчин отказались бы от призовых денег или свободы, чтобы им позволили спуститься вниз и расслабиться. Но этому не суждено было случиться: немногие здоровые заключенные должны были постоянно качать воду, чтобы корабль оставался чистым, или дергать за веревку по команде; и на обоих кораблях все руки были на палубе, пока не удалось расстелить достаточно брезента, чтобы позволить им хотя бы лежать в чем-то вроде безопасности, если дело дойдет до порыва ветра; потому что барометр был далеко не устойчивым, и ни полдень, ни нынешнее вечернее небо не были ясны.

Единственными бездельниками на обоих кораблях были медики. Некоторое время назад они вернулись на фрегат; они обошли лазарет и его пристройки и теперь ждали паузы в общем движении, когда кто-нибудь успеет перетащить Мартина, который должен был провести ночь на Франклине, через переулок изменчивого моря, разделившего корабли. Хотя оба медика умели грести, ни один из них не мог позволить себе иметь неумелые, неуклюжие пальцы с такой большой вероятностью дальнейшей операции.

Они наблюдали за извлечением сломанных нижних мачт «Франклина» и их заменой временным парусным вооружением, и время от времени Стивен объяснял различные операции.
«Вот видите, — сказал он, — эти две очень длинные ноги, соединяющиеся наверху с парой толстых шкивов в месте соединения, и их ноги опираются на доски по обеим сторонам палубы, — это те самые ширмы, о которых я говорил. Видите, люди тянут их вертикально на веревке, может быть, даже на тросе, продетом через еще один шкив, или, я бы сказал, блок, к шпилю; в то же время всякое неуместное движение сдерживается... Мистер Рид, как называются эти веревки вперед, назад и в стороны?

«Ребята, сэр; а те, что внизу, — это хвостовые снасти.
'Спасибо, дорогой. Однако позвольте мне посоветовать вам не бежать так стремительно.
«О, сэр, если бы я не бежал с такой стремительностью…»
— Мистер Рид, сюда. Ты снова заснул? — крикнул Пуллингс очень хрипло, очень свирепо.

-- Вот, Мартин, как видишь, продольне погибы вполне прямо стоят: опускают нижний шкив -- боцман определенным узлом привязывает его к сломанной мачте -- он велит им вздыматься или тянуть -- он подбадривает их криками -- с ударами. Должно быть, это праздные заключенные. Стойки — отцепляется, отбрасывается — приносят новый рангоут — кажется, это одна из наших запасных стеньг — увязывают — вверх поднимается, вверх, вверх и вверх, пока не болтается над самой дырой, напарники как его называет моряк, — и все же при движении корабля как он блуждает! – Мистер Балкли хватает ее, – вскрикивает он, – они опускают ее, и мачта опускается – она прочная, несомненно, закреплена и заклинена. Кого-то — это, несомненно, Баррет Бонден — поднимают на эстакады, чтобы в установленном порядке разместить такелаж над верхним концом.

— С вашего позволения, сэр, — сказала Эмили, — Падин говорит, можно ли теперь Уиллису принять его глоток мути?

— Он может получить его при третьем ударе склянки, — сказал Стивен. Она убежала, ее стройная черная фигура незаметно проскользнула сквозь толпы моряков, занятых самыми разнообразными делами, слишком усталая, чтобы шутить, и Стивен сказал: «Если один, то все; а у нас сплошной хаос».

Он часто говорил это раньше, и Мартин только кивнул. Они молча смотрели, как стеньга продвигается к обрубку грот-мачты «Франклина», прикрепляя к нему любопытный предмет, состоящий из еще одной запасной стеньги и ручной мачты, двух соединенных поперек рей двумя нижними наконечниками и двойными верхними наконечниками наверху, переделанная грот-мачта.

Стивен не пытался объяснить ход этой конкретной операции, которую он никогда раньше не видел. До сих пор ни один из них не говорил о смерти Веста, кроме их краткого обмена мнениями в лазарете, но во время короткой паузы в грохоте позади них и повторяющихся криках с «Франклина» Стивен сказал: «Я придерживаюсь мнения, что мозг был настолько поврежден, что даже более раннее и более умелое вмешательство не имело бы значения».

— Я в этом уверен, — сказал Мартин.

«Хотел бы я, — подумал Стивен. «Опять же, то, что удовлетворяет самолюбие, не обязательно неверно».

Тяжёлое надевание второй мачты продолжалось и продолжалось: они смотрели в глупом, тупоголовом непонимании.

-- Вот такие новости, сэр! -- воскликнул Рид, проносясь мимо. — Капитан собирается поставить латинский на его бизань. Что это будет за зрелище! Теперь осталось недолго.

Солнце почти касалось горизонта, и над водой, и на «Сюрпризе» можно было видеть, как люди сворачивались и убегали; плотники собирали свои инструменты; Стивен, погруженный в меланхолические размышления, вспоминал свои движения с той необычайной ясностью, которая бывает при известной степени усталости и в некоторых снах. Он мог чувствовать вибрацию своего трепанатора, прорезающего поврежденный череп, операцию, которую он проводил много, много раз без неудач, поднятие костного диска, истечение крови из сосудов.

Оба они были глубоко погружены в свои размышления, и Стивен почти забыл, что он не один, когда Мартин, не сводя глаз с приза, сказал: «Вы, конечно, понимаете эти вещи лучше, чем я; купить для человека моего положения и с моими обязанностями флотские пятипроцентные или акции Южного моря?

В ту ночь Стивена вызывали только дважды; и его третий сон был самым восхитительным, изменяющимся, развивающимся, от чего-то вроде комы до сознания полного расслабления, душевного выздоровления и физического комфорта; так он и лежал, моргая от раннего света и размышляя о самых разных приятных вещах: о доброте Дианы к нему, когда он был болен в Швеции; ястребы-тетеревятники, которых он знал; соната для виолончели Боккерини; киты. Но ровный, знакомый, нестройный шум пронизывал это любезное блуждание: несколько раз он отвергал свое отождествление как абсурдное. Он знал военно-морской флот много лет; он был знаком с его излишествами; но это было слишком дико. И все же, наконец, сочетание звуков, скрежета, царапанья, лязга ведер, журчания воды, швабры, загоняющей прилив в шпигаты, шлепанье босых ног и хриплый шепот прямо над головой: вахта по левому борту и бездельники чистили палубу, собирая всю вулканическую пыль и пепел из-под решеток, лафетов и таких неожиданных мест, как ящики нактоуза.

Но как только его сознание приняло это, так вчера нахлынуло обратно, и экстравагантность деятельности моряков исчезла. Мистер Вест умер. Его должны были похоронить в море в утреннюю вахту, и они следили за тем, чтобы он перешел через борт корабля в относительно хорошем состоянии. Он не был чрезвычайно популярным офицером; не был он и очень умен, а иногда он действительно склонялся к снобизму, будучи больше квартердеком, чем брезентом; но он ни в малейшей степени не был злобным — никогда еще никто не доводился до капитана как неплательщик, — и в его мужестве не могло быть и речи. Он отличился, когда «Сюрприз» подрезал «Диану» у церкви Святого Мартина, а в этом последнем деле в Моаху он сделал все, что мог сделать хороший деятельный офицер.

А главное, они к нему привыкли: давно уже плавали с ним: им нравилось то, к чему они привыкли; и они знали, что произошло с товарищем по кораблю.

Если бы существовала опасность, что Стивен забудет, то вид палубы, когда он вышел на сверкающий воздух, и яркий свет после долгого утреннего обхода напомнили бы обо всем этом. Не говоря уже о том, что на шкафуте корабля, части между квартердеком и баком, где обычно он видел массу запасных мачт, реев и рангоута, вообще покрытых брезентом на гиках, с прижавшимися к ним шлюпками, была теперь совершенно чиста, рангоуты почти все использовались, а лодки либо заняты, либо буксируют за кормой, что придавало ей необычайную аскетичность плавного хода - совершенно независимо от этого вчерашний кажущийся беспорядок и настоящая грязь резко сменились воскресным днем опрятностью, фланелевые водопады, латунь, пылающая на солнце, ярды (какие там были) точно выровнены подъемниками и раскосами. Но еще большая перемена в атмосфере произошла, формальность и серьезность, показанные на одном конце шкалы Сарой и Эмили, которые закончили свои обязанности в лазарете за полчаса до этого и теперь стояли на баке в их лучших фартуках торжественно смотрели на «Франклин», а в другой — на Джека Обри, который возвращался с него в великолепии пост-капитана в сопровождении Мартина и с большим усердием гребущими командой его гички.

— Вот, сэр, — сказал Рид рядом со Стивеном. — Вот что я имел в виду под великолепным зрелищем.

Стивен проследил за его взглядом за шлюпкой капитана на «Франклин». Она сбросила буксир и шла вровень с «Сюрпризом», делая почетные пять узлов на своем курсе, а большой треугольный латинский натянутый как барабан на ее бизане блестел на солнце. — Действительно, очень хорошо, — сказал он.

-- Она напоминает мне старую Виктори, -- через мгновение заметил Рид.

«Неужели ради Бога Виктория не потоплена и не продана со службы?» — спросил Стивен, весьма пораженный. «Я знал, что она стара, но думал, что она бессмертна, великий ковчег мира».

-- Нет, сэр, нет, -- терпеливо ответил Рид. — Мы видели ее на отбивных Ла-Манша, не прошло и двух дней. Я имею в виду, что в давние времена, в последние века, еще до войны, у нее была такая бизань. У нас дома есть ее фотография: знаете, мой отец был ее вторым лейтенантом в Тулоне. Но пойдемте, сэр, вам придется переодеться или спуститься вниз.

Капитан будет на борту с минуты на минуту.

— Пожалуй, мне следует исчезнуть, — сказал Стивен, проводя рукой по небритому подбородку.

Сюрприз, проверив его путь, принял своего капитана со всеми церемониями, на которые он был способен в его нынешнем состоянии. Команда боцмана свистели; Том Пуллингс, исполнявший обязанности первого лейтенанта, мистер Грейнджер, второй, мистер Адамс, клерк и де-факто казначей, и оба гардемарина, все в парадной одежде, сняли шляпы; и капитан поднялся на квартердек. Затем, кивнув Пуллингсу, он спустился вниз, где Киллик, наблюдавший за его продвижением с того момента, как он покинул «Франклин», приготовил кофейник.

Привлеченный запахом, Стивен вошел, держа в руке заточенную бритву; но, заметив, что Джек и Пуллингс собираются поговорить о делах, связанных с кораблем, он выпил всего две чашки и удалился в носовую каюту, где обычно находился. Джек крикнул ему вслед: «Как только Мартин переоденется, он будет на палубе, знаете ли», и в то же время Киллик, чей и так не очень дружелюбный характер еще больше испортился из-за того, что ему пришлось присматривать и за капитаном, и за доктором много лет, ворвался в парадную дверь с хорошим сюртуком Стивена через руку. Пронзительным, жалобным голосом он закричал: «Что, вы еще даже не побрились? Бог любит нас, какой позор это навлечет на корабль.»

-- А теперь, Том, -- сказал Джек Обри, -- я очень кратко расскажу вам, как обстоят дела на Франклине.
Грейнджер, Балкли и другие справились необычайно хорошо, и завтра мы можем поднять стеньги. Я думал о призовой команде, и хотя мы не можем выделить многих, я думаю, что мы справимся. У него остается двадцать один матрос, годных для службы, и вместе с тем, что Доктор может подлатать, а также с тремя английскими выкупщиками и плотником, которых они взяли с китобойного корабля, чтобы заменить своих, он должен быть адекватно укомплектовон людьми, не ослабляя при этом Сюрприз слишком. Я имею в виду, что они должны быть в состоянии сражаться по крайней мере с одной стороны, а не просто вести его в порт. Большинство Франклинов немного понимали по-английски, поэтому я сказал им обычные вещи: те, кто сочтет нужным стать добровольцем, должны разместиться вместе с нашими людьми на нижней палубе, получить полный паек, грог и табак, и получить оплату в Южной Америке в соответствии с их рангом, в то время как те, которые этого не сделали, должны быть сохранены в авангарде на двух третях пайка, без грога и табака и должны быть доставлены обратно в Англию. Один из выкупщиков, мальчик, говорил по-французски так же бойко, как Доктор, и то, чего они не понимали от меня, они понимали от него.

Я оставил их на обдумывание, и в результате можно не сомневаться. Когда мы вооружим его нашими карронадами, он станет замечательным кораблем. Вы будете командовать им, а я повышу здесь Видаля. Мы, конечно, можем найти вам трех человек, способных нести вахту: мистера Смита, например, и он усилит их артиллерийскую стрельбу. И даже если бы мы не были так хорошо обеспечены, двое из выкупщиков были товарищами по их кораблю, один торговал мехом на реке Нутка, а другой был китобоем. У вас есть какие-нибудь наблюдения, капитан Пуллингс?

-- Что ж, сэр, -- сказал Пуллингс, улыбаясь в ответ, но с некоторым стеснением, -- я, конечно, очень любезно отнесусь к тому, что вы отдадите мне команду. Что касается Видаля, то он, конечно, первоклассный моряк: в этом нет никаких сомнений. Но он лидер Книппердоллингов, а Книппердоллинги и сифианцы враждуют с тех самых пор, были в разногласиях с тех пор, как был любовный пир в часовне Мефодия в заливе Ботани-Бэй. И, как вам хорошо известно, сэр, некоторые из наиболее уважаемых членов экипажа — сифианцы или их близкие друзья; и поставить над ними Книппердоллинг…»

— Ад и смерть, Том, — сказал Джек. 'Ты совершенно прав. Это вылетело у меня из головы.

Это не должно было прийти ему в голову. Ибо, хотя Шелмерстон был хорошо известен смелыми, предприимчивыми опытными моряками — сам Видаль вооружил корабль и с поразительным успехом совершил плавание против самих берберийских корсаров — он был еще более известен своим ошеломляющим разнообразием религиозных сект, некоторые из которых, как сифианцы, происходили из туманны в далеком прошлом, некоторые, как Книппердоллинги, совсем недавно, но немного склонны к ссоре на суше, если возникнет вопрос доктрины; а на любовном пиру в Ботани-Бей разногласия по пункту о филиокве заканчивались многими синяками под глазами, окровавленными носами и разбитыми головами.

Джек подавил некоторые размышления о моряках и богословии, офицерах-синих маяках и трактатах и сказал: «Очень хорошо. Я переформирую призовую команду. Мир любой ценой. Ты получишь сифиан, а я заберу всех, кто есть на Франклине. Кстати, кто такие книппердоллинги?

Пуллингс выглядел совершенно невозмутимым и медленно покачал головой.
'Ладно, не суть. Доктор узнает, а еще лучше Мартин. Я слышу его голос на палубе.
Они сейчас начнут отбивать склянки.

Они похоронили Веста на 12°35’ северной широты, 152°17’ западной долготы; а несколько дней спустя его одежда, по морскому обычаю, была продана на грот-мачте.
Генри Видал, старший матрос, работавший в этом путешествии помощником на баке, купил у Уэста парадный плащ и бриджи. Он и его друзья из Книппердоллинга сняли все кружева и любые украшения, которые можно было принять за знак звания, и именно в этих строгих одеждах он явился, получив звание исполняющего обязанности младшего лейтенанта, на свой первый обед в оружейной рубке.

По этому случаю Стивен тоже обедал внизу; но природа нынешнего пира была совершенно иной. Во-первых, корабль все еще был далек от привычной рутины; на борту фрегата и на «Франклине» еще многое предстояло сделать, и это не могло быть той неторопливой церемонией, с которой встретили Грейнджера. С другой стороны, атмосфера была гораздо больше похожа на гражданскую сборище, трое из восьми человек не имели никакого отношения к военно-морскому флоту: у подножия стола, по обе стороны от мистера Адамса, сидели два пленника, люди, взятые у приза «Франклина» в качестве обеспечения суммы, которую корабли согласились заплатить за их освобождение; в отсутствие Пуллингса Грейнджер был во главе, Стивен справа от него, а Видаль слева от него, а в середине стола напротив Дютура сидел Мартин, приглашенный Адамсом по намеку капитана.

Поэтому для Видаля это было гораздо меньшим испытанием: не было устрашающего золотого шнурка; многие люди были такими же чужими за столом, как и он сам; и он очень хорошо ладил со своими соседями, Грейнджером, которого он знал с детства, и Дютуром, которого он находил особенно сочувствующим; в то время как доктор Мэтьюрин, его товарищ по кораблю по трем поручениям, был не из тех, кто выводит из себя новичка.

В самом деле, после их первого любезного приема нового офицера не было нужды особенно заботиться о нем: Видаль присоединился к приятному размеренному потоку разговоров, и вскоре Стивен, оставив свои общественные обязанности, как он это часто делал, ограничился своим обедом, своим вином и созерцанию своих товарищей по столу.

Выкупленые по обе стороны от Адамса, один суперкарго, а другой торговец, оба из торговцев мехом, все еще были в полной радости своего освобождения, и иногда они смеялись без всякой причины, в то время как шутка вроде: Какой ответ был дан тому, который незахотел жениться на жене, потому что она не очень умна? «Какой?, — сказал он, — «У моей жены должно быть не больше ума, чем уметь отличить мою постель от чужой», — повергло их в конвульсии. Было заметно, что они оба были в хороших отношениях с Дютуром; и это казалось Стефану не просто результатом их освобождения, а устоявшимся положением дел.

Что касается самого Дютура, то Стивен уже довольно хорошо знал его в его нынешнем состоянии, поскольку Дютур каждый день приходил навестить тех Франклинов, которых доставили для ухода в просторном лазарете «Сюрприза». Стивен обязательно говорил с этими пациентами по-французски, и при таком частом контакте было бы ребячеством скрывать свое беглое владение языком. Дютур, со своей стороны, принял это как должное и не стал комментировать, так же как и Стивен не обратил внимания на английский Дютура, удивительно точный и идиоматический, хотя иногда отмеченный гнусавым гнусавостью северных колоний, в которых он провел несколько ранних лет.

Он сидел посреди стола, прямой, жизнерадостный, в светло-голубом сюртуке и с собственными волосами, подстриженными на брутовский лад, болтая направо и налево, приспосабливаясь к своей компании и, по-видимому, наслаждаясь обедом: тем не менее он потерял все, и это все плыло под защитой «Сюрприза», которым командовали те, кто взял его в плен. Бесчувственность? Стоицизм? Великодушие? Стивен не мог сказать, но это было, конечно, не простое легкомыслие, потому что Стивен знал, что Дютур был очень умным человеком с пытливым, чтобы не сказать пытливым умом. Теперь он был занят получением отчета об английском муниципальном управлении от Видаля, своего соседа по правой руке и визави Стивена.

Видаль был моряком средних лет и обладал достоинством, которое Стивен часто замечал у мастеров своего дела, но если бы не его серьги, его вряд ли можно было бы принять за моряка. Его лицо, хотя и загорелое, цвета красного дерева, больше напоминало добродушного читающего человека, и неудивительно было бы увидеть, как он потянулся за парой очков. У него была обычная серьезность, ожидаемая от старейшины, но выражение его лица было далеко не лишено юмора; в нем не было ничего от Святого Джо, и он чувствовал себя как дома в непристойной, нечестивой корабельной компании и в кровавом рукопашном бою.

Он смеялся над средневековыми шутками своих однокашников, над случайной шалостью молодых людей и над шутками своего кузена боцмана; но никто и никогда не попытался бы над ним подшутить.
Разум Стивена блуждал по предмету авторитета, его природы, происхождения, основания или оснований: авторитет ли врожденный или приобретенный, и если приобретенный, то какими средствами?

Полномочия в отличие от простой власти, как именно определить? Его этимология: его отношение к автору. От этих мыслей его пробудила выжидательная тишина напротив него, и, подняв глаза, он увидел, что Дютур и Видаль смотрят на него через стол с вилками наготове; потянувшись назад, он уловил эхо вопроса: «Что вы думаете о демократии?»?

— Этот джентльмен спрашивал, что вы думаете о демократии, сэр, — сказал Видаль, улыбаясь.

— Увы, я не могу вам сказать, сэр, — ответил Стивен, улыбаясь в ответ. «Ибо, хотя было бы неправильно называть этот барк или судно королевским кораблем, кроме как в самом широком смысле, тем не менее мы строго придерживаемся морской традиции, которая запрещает обсуждение религии, женщин или политики в нашей столовой. Возражали, что это правило делает его безвкусным, что может быть так; но, с другой стороны, он имеет свою пользу, так как в этом случае, например, он запрещает кому-либо из членов ранить любого другого присутствующего джентльмена, говоря, что он не считает политику, которая убила Сократа и оставила Афины поверженными, высшим выражением человеческой мудрости, или, цитируя аристотелевское определение демократии как власти толпы, развращенной вариант содружества.

— Вы можете предложить лучшую систему? — спросил Дютур.

-- Сэр, -- сказал Стивен, -- мои слова принадлежали какому-то гипотетическому лицу: что касается моих взглядов, то традиция закрывает мне рот. Как я уже говорил вам, мы не обсуждаем политику за этим столом.

— И совершенно верно, — отозвался торговец слева от Адамса. «Если есть что-то, что я ненавижу больше, чем темы, так это политику. К черту все разговоры о вигах, тори и радикалах, говорю я, и к черту все темы, вроде положения бедняков, рабства и реформ. Давайте поговорим об ограждении общин, ренты и акций Южных морей, как вот этот джентльмен, и о том, как сделать две крупы там, где раньше росла только одна, ха-ха!» Он хлопнул Мартина по плечу и повторил: «Две крупы там, где только один вырос раньше.

-- Мне очень жаль, что я нарушил вашу традицию, джентльмены, -- сказал Дютур, опомнившись, -- но я не моряк и никогда раньше не имел чести сидеть в столовой английских офицеров.

— Бокал вина с вами, сэр, — сказал Стивен, кланяясь ему через стол.

Предвиделось, что из-за стольких дел на борту и снаружи обед скоро закончится; и как только ткань была натянута, она быстро перешла к тосту за верность.

— Вы понимаете, сэр, — обратился Грейнджер к Дютуру заранее приготовленными выражениями.

«что те партии, которые не имеют счастья быть его подданными, не обязаны пить за короля».

-- Вы очень добры, сэр, -- ответил Дютур, -- но я готов выпить за здоровье этого джентльмена. Да благословит его Бог.

Вскоре после этого стол опустел, и Стивен с Мартином по очереди ходили по квартердеку до шести склянок, когда их пригласили выпить кофе с капитаном, который, каким бы голодным он ни был, по обычаю должен был обедать позже всех остальных. После темной артиллерийской рубки весь день был почти невыносимо ярким, синий день с белыми облаками, плывущими на теплом ветру, белой рябью на небольшом поперечном море, без заметной килевой качки.

Они ходили взад и вперед, прищурив глаза, пока не привыкли к блеску; и Мартин сказал: «Сегодня утром со мной произошла странная, несколько тревожная вещь. Я возвращался с «Франклина», когда Джонсон указал на птицу, маленькую бледную птицу, которая догнала нас, обогнула лодку и полетела дальше: определенно буревестник и, вероятно, Ганемана. И все же, хотя я смотрел его с некоторым удовольствием, я вдруг понял, что мне все равно. Я не возражал против того, как это называлось.

«Мы еще никогда не видели буревестника Ганемана».

'Нет. Вот что так тревожило. Я не должен сравнивать великие дела с малыми, но слышно, как люди теряют веру: проснувшись однажды утром и обнаружив, что они не верят в Символ веры, они должны через несколько часов прочесть его перед собранием».

— Один тоже. И в масштабе бесконечно меньшем, но все же огорчительно, мой двоюродный брат в графстве Даун обнаружил - однажды утром, как вы говорите, - что он больше не любит молодую женщину, которой он сделал предложение. Это была та же самая молодая женщина, с теми же физическими достоинствами и теми же достижениями; она не сделала ничего предосудительного; но он не любил ее.

— Что сделал бедняга?

— Он женился на ней.

«Был ли брак счастливым?»

«Когда вы осматриваете своих знакомых, много ли вы находите счастливых браков?»

Мартин задумался. — Нет, — сказал он, — не знаю. Однако мой собственный очень счастлив; и с этим, — кивая над водой на приз, — он, вероятно, будет еще счастливее. Все руки, которые были в бегах Нутки, говорят, что она чрезвычайно богата. И иногда я задаюсь вопросом, имею ли я право с такой женой, приходом и обещанием продвижения по службе вести свою нынешнюю бродячую жизнь, какой бы восхитительной она ни была в такой день, как этот.

Шесть склянок, и они поспешили вниз по лестнице. -- Входите, джентльмены, входите, -- крикнул Джек. Он всегда был чересчур сердечен с Мартином, которого не очень любил и которого не так часто приглашал, как считал нужным. Прибытие Киллика с кофе, а его приятеля с маленькими поджаренными ломтиками сушеного хлебного дерева скрыло легкую, очень легкую неловкость, и когда все они удобно уселись, держа свои маленькие чашки и глядя в размах окон, которые образовывали заднюю стену дома, В большой каюте Джек спросил: «Какие новости о вашем инструменте, мистер Мартин?»

Речь шла об альте, на котором до того, как он сломался, Мартин равнодушно играл, имея неуверенный слух и несовершенное чувство времени. Никто не ожидал услышать его снова в этом путешествии, по крайней мере, до тех пор, пока они не коснулись Кальяо; но военная удача привела к ним французского ремонтника, ремесленника, который был сослан в Луизиану за множество преступлений, в основном крахов, и который, спасаясь от неволи, присоединился к Франклину.

— Гурин говорит, что мистер Бентли пообещал ему кусок lignum vitae, как только у него появится свободная минутка: тогда это займет всего полдня работы, а клей высохнет.

— Я так рад, — сказал Джек. «На днях у нас должно быть больше музыки. Я хотел спросить еще вот о чем, потому что, насколько я помню, вы много знаете о различных религиозных течениях?

-- Я должен, сэр, потому что в те дни, когда я был всего лишь священником, не имеющим бенефиции, -- сказал Мартин, поклонившись своему покровителю, -- я перевел всю великую книгу Мюллера, переписал свой вариант в чистовой копии, видел это через печать и исправлено два комплекта корректур; каждое слово я читал по пять раз, и мне попадались очень любопытные секты.

Были, например, асцитанты, которые плясали вокруг надутого бурдюка.

«Люди, о которых я хотел бы узнать, — это Книппер-куклы».

«Наши Книппердоллинги?»

«О, Книппердоллингс вообще: я не имею в виду ничего личного».

— Что ж, сэр, исторически они были последователями Бернхарда Книппердоллинга, одного из тех мюнстерских анабаптистов, которые шли на такие необдуманные меры, навязывая равенство и общность имущества, а затем переходя к полигамии — у Иоанна Лейденского было четыре жены в один раз, одна из них была дочерью Книппердоллинга – и я боюсь, что последовали еще худшие беспорядки. Тем не менее, я думаю, что они мало что оставили на пути доктринального потомства, если только нельзя сказать, что они продолжают жить в социнианах и меннонитах, что мало кто принял бы. Те, кто использует это имя в настоящее время, являются потомками Левеллеров. Левеллеры, как вы помните, сэр, были партией с сильными республиканскими взглядами во время Гражданской войны; они хотели уравнять все ранговые различия, сведя нацию к равенству; и некоторые из них хотели, чтобы земля находилась в общем владении - никакой частной собственности на землю. Они были очень неприятны в армии и государстве; они заслужили дурную славу и в конце концов были поставлены вниз, оставив лишь несколько разрозненных общин. Я считаю, что левеллеры как группа не имели религиозного, а не социального или политического единства, хотя я не думаю, что кто-либо из них принадлежал к Государственной церкви; тем не менее некоторые из этих оставшихся общин сформировали секты со странными представлениями о Троице и неприязнью к крещению младенцев; и, чтобы избежать ненавистного отношения к имени левеллеров и даже преследований, они называли себя Книппердоллингами, считая это более респектабельным или, по крайней мере, менее известным. Я предполагаю, что они очень мало знали о религиозном учении Книппердоллингов, но сохранили традиционные знания об их представлениях о социальной справедливости, что заставило их счесть это название подходящим».

-- Удивительно, -- заметил Стивен после паузы, -- что "Сюрприз" с его многочисленными сектами оказался таким мирным кораблем. Конечно, между сифианцами и Книппердоллингами в Ботани-Бей существовало небольшое отсутствие гармонии, и попутно я могу еще раз указать, сэр, если бы это судно снабжало своих людей круглыми, а не квадратными тарелками, эти различия были бы еще меньше; ибо вы должны учитывать, что квадратная тарелка имеет четыре угла, каждый из которых делает ее чем-то большим, чем просто сбивающий с толку инструмент».

По вежливому наклону головы капитана Обри и сдержанному выражению его лица он понял, что квадратные пластины, выданные на «Сюрприз», когда он был захвачен французами в 1796 году, сохранят свои смертоносные углы до тех пор, пока он или любой другой здравомыслящий моряк - скомандовал ей офицер: традиции Королевского флота не должны изменяться ради нескольких разбитых голов. Стивен продолжил. . . но, вообще говоря, никакого разногласия нет; тогда как очень часто малейшее расхождение во мнениях приводит к откровенной ненависти».

— Может быть, это потому, что они склонны оставлять свои особые обряды на берегу, — сказал Мартин. — Траскиты — иудействующая группа, и они отшатнулись бы от ветчины в Шелмерстоне, но здесь они едят свою соленую свинину, да, и свежую, когда они могут ее достать.

А потом, когда мы устраиваем церковь по воскресеньям, они и все остальные с большим удовольствием поют англиканские псалмы и гимны».

-- Что касается меня, -- сказал капитан Обри, -- я не имею понятия о неприязни к человеку за его убеждения, особенно если он родился с ними. Я нахожу, что могу очень хорошо ладить с евреями или даже... . .’

Папистская П уже была сформирована, и слово должно было выйти как пиндоос.

Но не успел он донести до слуха Стивена, как визг и звон стекла развеяли смущение: молодой Артур Уэделл, пленник возроста Рида, живший и бездельничавший на койке гардемарина, провалился через окно в крыше в каюту.

Рид долгое время был лишен юношеской компании, и хотя его часто приглашали в оружейную и каюту, он очень скучал по ним: поначалу Нортон, хотя и был большим парнем для своих лет, был слишком застенчив, чтобы быть компаньоном по койке, но теперь, когда к ним присоединился Артур, его застенчивость полностью исчезла, и все трое подняли достаточно шума как от тридцати человек, смеялись и улюлюкали до поздней ночи, играли в крикет на твиндеке, когда гамаки не мешали, или в футбол на свободной стороне по левому борту, когда никого не было; но это был первый раз, когда они швырнули кого-то из своего числа в каюту.

«Мистер Грейнджер, — сказал Джек, когда выяснилось, что Уэделл не получил материальных повреждений, и когда лейтенанта вызвали с носа, — мистер Уэделл немедленно залезет на бизань мачту, мистер Нортон — на фок, а вы заставите мистера Рида взбодриться. Они останутся там, пока я их не позову. Передай слово плотнику; или для моего столяра, если мистер Бентли занят.

— Я редко видел такую восхитительную погоду в том, что мы должны, я полагаю, назвать жаркой зоной, — сказал Стивен, обедая, как обычно, в каюте. «Благоухающий зефир, безмятежный океан, два определенных ганемановских буревестника и, возможно, третий».

— Это было бы очень здорово для пикника с дамами на озере, особенно если они разделяли твою страсть к необычным птицам; но я говорю вам, Стивен, что эти ваши ароматные зефиры не продвинули корабль на семьдесят морских миль между полуднем и полуднем за последние четыре дня. Это правда, что мы могли бы продвинуться немного быстрее сами, но очевидно, что мы не можем оставить Франклина позади; а с теперешним снаряжением она всего лишь тупой парусник».

— Я заметил, что вы изменили ее элегантный большой треугольный парус сзади.

'Да. Теперь, когда мы делаем успехи в его нижних мачтах, мы больше не можем позволить себе эту очень длинную латинскую рею: она нужна нам для марселей. Вскоре вы увидите, что ее двойная грот-мачта заменена чем-то менее ужасным, составленным из всего, что вы можете себе представить, мистером Бентли и тем ценным плотником, которого мы спасли: верхнее дерево, боковые деревья, пяточные части, боковые крепления, щеки, передняя крепления и куски бруса, все вместе с шарфом, обмазкой, болтами, пяльцами и шерстью; это будет чудесное зрелище, когда оно будет закончено, прочное, как Ковчег Завета. Затем, имея это на месте, а также респектабельный нос и бизань, которыми мы уже обладаем, мы можем поднять стеньги и брам-реи, о которых я вам говорил. Это будет лучшее, что есть для ветра. Как я хочу увидеть его марсели! Я поклялся не прикасаться к своей скрипке, пока они не будут настроены».

— Насколько я понимаю, вы очень спешите в Перу.

«Конечно, да. Так бы и вы, если бы вы могли видеть нашу хлебную комнату, нашу духовную комнату, считать нашу воду и пересчитывать наши бочонки со свининой и говядиной, со всеми этими новыми руками на борту. Над всей нашей водой. У нас не было времени заправиться в Моаху, иначе «Франклин» убежал бы. И она перекачав все свое за борт, мы теперь на печальном пути. Только одно: ни пресной воды для стирки белья, ни чего-либо еще не дам: только небольшой паек для питья - никаких тазов, стоящих вокруг, и минимум для крутых бочек, чтобы размочить соль со свинины и говядины, что буксировка их в сети за бортом не годится.

— Но поскольку мы можем двигаться намного быстрее, не могли бы вы дать «Франклину» ползти,а самым быстро плыть вперед и позволить ему следовать за нами? В конце концов, Том нашел дорогу сюда: он наверняка сможет найти ее обратно.

— Какой ты молодец, Стивен. Весь мой план состоит в том, чтобы вооружить ее нашими карронадами и отправиться в плавание в компании, захватывая все, что может появиться, китайские корабли, китобоев и торговцев мехом, а затем отправить «Сюрприз» в Кальяо с, надеюсь, захваченным кораблем или двумя, чтобы их можно было чтобы их можно было расположить там, и вы можете выйти на берег. Командовать будет Том — в Кальяо к нему привыкли из-за призов, которые он получил на выходе, — а барки и дальше будет побеждать каперов. И пока вы занимаетесь своими делами, а Том снабжает провизией, поит водой и закупает припасы, я буду в одиночестве плавать в открытом море, время от времени посылая добычу или, во всяком случае, лодку. Но если мы не расстелим брезента, мы никогда не доберемся туда, пока не умрем от жажды и голода: вот почему я так хочу увидеть, как «Франклин» наконец-то убран и выглядит как христианский корабль, а не как проклятая диковинка.

-- Я тоже, честное слово, -- сказал Стивен, думая о своих листьях коки. 'Не могу дождаться.'

— Наберись терпения на день или два, и ты увидишь, как она расставит свои главные паруса. Тогда вечером у нас будет концерт — может быть, мы даже споем!

В то время Стивен удивлялся, что Джек может говорить так легкомысленно, искушая Судьбу, которую он почти всегда успокаивал словами «может быть», или «если нам повезет», или если позволит прилив и погода; а Стивен, будучи к тому времени опытным моряком, по крайней мере в том, что касается слабого суеверия, был скорее огорчен, чем удивлен, когда на следующее утро на ногу мистеру Бентли упала булава. Рана не была опасной, но она на некоторое время приковала плотника к его койке, а тем временем его команда, к несчастью, поссорилась с плотником с «Франклина». Капер забрал его с китобойного судна Халла, и он говорил на йоркширском диалекте, почти совершенно непонятном для рабочих с запада из Шелмерстона, которые смотрели на него с неприязнью и подозрением, как на иностранца, французскую собаку или турка.

Поэтому работа продвигалась медленно, и не только работа над мачтой, но и бесчисленные работы, которые ждали ее возведения; и с такой же или даже большей неторопливостью два корабля двигались по спокойному морю в эту идеальную для пикника погоду. Несмотря на его рвение побывать в Южной Америке, это нравилось Стивену, который расстилался нагишом на солнце и даже плавал с Джеком по утрам: это нравилось большинству людей, которые могли посвятить себя подробному подсчету достоинств Франклина, стоимость товаров, которые она взяла из своих различных призов, и разделив общую сумму в соответствии с долей каждого мужчины; и гардемарины были бы довольны, если бы капитан не обрушился на них, как тысяча кирпичей. Футбол был отменен, крикет запрещен, и их заставили строго выполнять свои обязанности, замерая высоту на право и на лево, показывая свое трудолюбие (которое редко достигало пятидесяти миль, конечно, приносило пользу) и аккуратно и честно вели свои дневники. Никаких помарок не допускалось, а ошибочный логарифм означал отсутствие ужина: ходили босиком или в роскошных туфлях, редко разговаривая громче шепота.

В это время Стивен часто заходил в каюту мистера Бентли, чтобы перевязать его больную ногу, и в этих случаях он иногда слышал, как Дютур, чья каюта была поблизости, разговаривал со своим соседом боцманом или с заезжим Грейнджером или Видалем: часто и много, большинство из них - бакинщики во время вахты внизу. Стивен особо не слушал, но заметил, что, когда Дютур разговаривал с одним или двумя, его голос был обычным человеческим голосом — на самом деле даже лучше, поскольку он был необычайно хорошим собеседником, — но что, когда присутствовало несколько человек, он, как правило, обращался к ним в гулком тоне и долбил и долбил.. Похоже, им это не нравилось, хотя мало что можно было сказать нового о равенстве, братстве людей, о врожденной доброте и мудрости неугнетенной человеческой природы; но ведь, подумал он, слушатели Дютура, по большей части Книппердоллинги, привыкли к гораздо более продолжительным беседам дома.

Врожденная мудрость мистера Бентли подсказывала ему, что, если он останется в списке доктора намного дольше, новичок получит признание за грот-мачту «Франклина», которая сейчас близится к завершению, несмотря на упорство со стороны плотников, и это, несмотря на то, что он был хорошим и доброжелательным человеком, он не мог вынести. Несмотря на боль, он добрался до приза в то утро, когда были похоронены последние жертвы «Франклина». Компания капера не собиралась вместе достаточно долго, чтобы сформировать единую команду, и мертвые спустились за борт без особых церемоний и меньшего траура, хотя при всеобщем безразличии Дютур все же сказал несколько слов, встреченных одобрительными кивками его бывших товарищей по кораблю, прежде чем они вернулись к работе: все они вызвались служить временными Сюрпризовцами, главным образом, как думали, ради табака.

Мистер Бентли был как раз вовремя. Капитан уже поднялся на борт «Франклина», намереваясь воспользоваться спокойным морем, чтобы совершить деликатный маневр, вставив новую мачту на старую, составную старую; к настоящему времени ни один из кораблей не мог обеспечить достаточного отклонения от курса. При благоприятной погоде, у энергичного и очень компетентного шкипера и усердного и очень компетентного старшего лейтенанта, оба способных к верховой езде, не было никакого досуга для издевательств над йоркширским диалектом: в самом деле, не было потери ни одной минуты, и плотник взобрался на борт, ковыляя к своему месту под каблуком новой грот-мачты.

Почти все матросы «Сюрприза» были на борту приза, готовые тащить, поднимать или собирать обломки во время вполне вероятного несчастного случая, и именно Стивен перевез Бентли на своей маленькой лодке: пугающий опыт. Доставив плотника, он вернул Мартина. Медикам не было места на переполненной, суетливой, беспокойной палубе: веревки тянулись во всех направлениях, и где бы они ни стояли, они должны были мешать: во всяком случае, поскольку те Франклины, которые остались на корабле, теперь либо исцелены или похоронены, долг Мартина был закончен.

Повар фрегата, красивый большой чернокожий с одной ногой, и бородатый траскит помогли им подняться на борт, а Мартин нес свой починенный альт; и, предоставив лодку более умелым рукам, медики некоторое время оперлись на перила, наблюдая за действиями над водой.

— Хотел бы я объяснить, о чем они, — сказал Стивен, — но это настолько сложнее, чем дело с ширмами, что с вашим ограниченным знанием морского языка вы, возможно, не сможете понять меня. Более того, я могу даже ввести вас в заблуждение.

-- Как тихо, -- сказал Мартин. Необычайно тихо: легкий подъем и установка, реи и снасти отвечают каждому ропотом; но ни прибоя, ни бегущей воды, ни пения бриза, и почти ни слова от нескольких матросов на борту, сгруппировавшихся на баке и пристально глядящих на «Франклин».

-- Такая тишина, -- сказал Стивен несколько минут спустя, -- что, кажется, я воспользуюсь ею, чтобы какое-то время спокойно писать. Скоро там раздастся топот диких зверей и крики страховки, и хватит, и мачты, и все остальное.

«Моя дорогая Душа, — писал он, продолжая незаконченный лист, — я только что переправил Натаниэля Мартина обратно и боюсь, что он сожалеет о своем возвращении. Ему нравилось возиться с Томом Пуллингсом в призовом фонде, и в тех немногих случаях, когда он возвращался, чтобы помочь мне или присутствовать на определенном обеде, я замечал, что в оружейной комнате он казался более неловким, чем раньше. Теперь к нашей компании присоединился один из помощников-выкупщиков, недавно выписанный из лазарета, и громогласное самоуверенное веселье суперкарго, купца и этого помощника угнетает его; нельзя также сказать, что беседа двух наших исполняющих обязанности лейтенантов оживительна: оба в высшей степени респектабельные люди, но ни один из них не имеет достаточного опыта в такого рода беспорядках, чтобы держать выкупщиков в порядке, так что в отсутствие Тома место больше похоже на обыденность низшей портсмутской таверны, чем оружейная рубка военного корабля. Офицеры довольно часто приглашают Дютура, и он внушает определенное уважение; но, к несчастью, он большой болтун и, несмотря на некоторые довольно решительные препятствия, будет склоняться к философским соображениям, граничащим с политикой и религией, политика утопического пантисократического толка, а религия — своего рода туманный деизм, и то и другое огорчает Мартина. Бедняга сожалеет об отсутствии Дютура и боится его присутствия. Я надеюсь, что наша еда (а удивительно, как долго человек проводит за столом, взаперти с другими участниками трапезы: кажется, что дольше, когда некоторые участники отрыгивают, пукают и чешутся) станет более терпимой, когда Том вернется, потому что я представьте, приз будет продаваться на побережье, и когда Джек регулярно обедает с нами.

— Но даже в этом случае я не думаю, что судьба Мартина может быть завидной. На этом корабле всегда существовало предубеждение против него как клирика, несчастного человека на борту; и теперь, когда стало известно, что он на самом деле священник, настоятель двух приходов Джека, предрассудки усилились. С другой стороны, как человек ученый, знакомый с ивритом, греческим и латынью, он неудобная компания для наших сектантов: в случае богословского разногласия, разного толкования оригинала, у них вообще нет ружей. И, конечно же, по определению он противник инакомыслия и благосклонен к епископату и десятине; а также к крещению младенцев, вызывающему отвращение у многих наших товарищей по плаванию. В то же время, будучи тихим, интровертным человеком, ему совершенно не хватает кипучей доброжелательности, которая так естественна для Дютура. На борту признают, что он хороший человек, добрый, как помощник хирурга, а в прежних комиссиях писал письма или петиции (теперь и то, и другое редко встречается, и наши немногие неграмотные обычно обращаются к мистеру Адамсу). Но его не очень любят. Он был беден, несчастен и явно беден; теперь он богат по меркам нижней палубы; а некоторые подозревают его в чрезмерном возвышении. Но более того известно — на корабле все становится известно после первых нескольких тысяч миль — что капитан не очень любит его; и в море мнение капитана так же важно для его команды, как мнение абсолютного монарха для его двора. Не то чтобы Джек когда-либо относился к нему с малейшим неуважением, но присутствие Мартина сдерживает его; им нечего сказать друг другу; Короче говоря, Мартину не удалось подружиться с ближайшим соратником своего друга.

Я думаю, что эта попытка редко бывает успешной, и, возможно, Мартин даже не отваживался на это. Как бы то ни было, они не друзья, а это значит, что люди относятся к нему с меньшим вниманием, чем, я думаю, он того заслуживает. Меня это удивляет: должен сказать, что я думал, что они использовали бы его лучше. Возможно, что для многих из нынешнего экипажа корабля речь идет в какой-то степени об этих жалких десятинах, на которые столь многие из них возмущаются: и теперь он один из тех, кто получает или получит ненавистный налог.
— В любом случае, я боюсь, что он теряет вкус к жизни. Его удовольствие от птиц и морских существ покинуло его; а образованному человеку, который не находит удовольствия в натурфилософии, не место на корабле, если он не моряк.

«Тем не менее, я помню его в более ранних плаваньях, почти в тех же обстоятельствах, он радовался далекому киту, вонючему буревестнику, его лицо сияло, а единственный глаз блестел от удовлетворения. Тогда он был совершенно без гроша в кармане, если не считать его мизерного жалованья; и в те времена, когда причина и следствие кажутся по-детски очевидными, я склонен винить его процветание. Теперь у него есть, но никогда не пользовался, два прихода и то, что можно было бы назвать справедливым обеспечением призовых денег: с мирской точки зрения он гораздо более значительный человек, чем когда-либо прежде; хотя это не имеет никакого значения для его значения на борту, оно будет иметь значение и на суше, и я думаю, что он, вероятно, преувеличивает счастье, которое может принести легкость и последствия, что он тоскует по берегу, и это компенсация за разочарования, которые он испытал на море. Я разочаровал его, боюсь, и...

Стивен держал перо в воздухе, размышляя о Клариссе Оукс, молодой женщине, к которой он был очень привязан, осужденной за убийство, которая, сбежав, приплыла на фрегате из Сиднейской бухты в Моаху. Он размышлял о ней, улыбаясь, а потом о двусмысленных отношениях Мартина с ней, которые тоже могли иметь глубокое влияние на отношение людей. Если священник согрешил (а Стивен никоим образом не был в этом убежден), его грех умножался с каждой проповедью, которую он проповедовал». Тем не менее, как и многие бедняки, он почти наверняка ошибочно принимает влияние богатства на счастье в чем-либо, кроме первого приятного приступа обладания: он говорит о деньгах гораздо чаще, чем говорил, чаще, чем это вполне приятно; а на днях, говоря о своем браке, который настолько близок к идеальному, насколько это вообще возможно, он был настолько безрассуден, что сказал, что он будет еще счастливее с его долей нашего нынешнего приза. На корабле он слышал, как Мартин играет на альте в своей каюте, открывающейся из оружейной рубки: правда, восходящая гамма, затем нисходящая, медленнее, нерешительнее и заканчивающаяся протяжной, слегка фальшивой, си-бемоль, бесконечно грустной.

«Мне не нужно говорить вам, моя дорогая, — продолжал он, — что, хотя я и говорю о деньгах с такой высокой аскетической манерой, я никогда не пренебрегал умением: это отношение избыточности к счастью, которое таков мой текст, и я святее тебя только после двухсот фунтов в год».

Альт смолк, и Стивен, захлопнув бумагу, прошел в просторную каюту, растянулся на мягком рундуке у кормового окна, некоторое время смотрел на танцующие над головой отражения солнечного света и заснул.

Его разбудил, как предсказал ему долгий опыт, топот диких зверей, когда поднимались лодки «Сюрприза»: хриплые крики - Ах ты, бессильный олух – пронзительный зов боцмана – лязг снастей набегает в кучу – Красавец, красавчик наш Вильям (Грейнджер импульсивному молодому племяннику) — но тут вместо обычных криков стой и крепи неожиданно раздались дружные добродушные возгласы, сопровождаемые смехом. «Что это может значить?» — спрашивал он себя, и пока искал правдоподобный морской ответ, до него дошло чье-то присутствие в каюте, сдерживаемый смешок. Это были Эмили и Сара, аккуратно стоявшие бок о бок в белых передниках. -- Мы долго стояли здесь, сэр, -- сказала Сара, -- пока вы размышляли. Капитан говорит, хочешь посмотреть на диковинку?

— Чудо, — сказала Эмили.

– Диковенька, – сказала Сара, шепотом добавив: – Ты бессильный олух.

— Вот вы где, доктор, — воскликнул капитан, когда Стивен поднялся на палубу, все еще выглядя довольно глупо. — Ты спал?

— Вовсе нет, — сказал Стивен, — я очень редко сплю.

«Ну, если бы вы спали, вот зрелище, которое разбудило бы вас, даже если бы вы были Посланием к Ефесянам. Посмотрите на подветренную сторону. Подветренная сторона.

— Господи, Мария и Иосиф! — воскликнул Стивен, узнав наконец «Франклин». «Какое преображение! У него три высокие христианские мачты и огромное количество парусов — какое великолепие на солнце! Я не сомневаюсь, что паруса всех видов, включая фор-марсель.

— Именно так, ха, ха, ха! Я никогда не думал, что это можно было сделать в то время. Он развернул их не далее как пять минут назад, а уже набрал на нас длину кабеля. Аккуратная маленькая поделка, честное слово. Нам придется установить свои собственные. Мистер Грейнджер, — более громким голосом, — я считаю, что мы должны показать ему наши брамсельные паруса.

Брамсели «Сюрприза», отправленный в полет, уже пригнулся к своим реям, фалы были привязаны к стропам, а правый борт остановился у них, руки ерзали, чтобы схватить его; но никто и пальцем не тронул веревку, пока мистер Грейнджер не крикнул: -- А теперь, наш Джордж, отъезжай, -- и длинные узкие реи прямо устремились сквозь снасти, все выше и выше, пронизывая колыбель веревки, к мачте, где легкий и проворный Абрахам Доркин разрезал мелочевку, останавливающую рей к фалам, перекинул ее на горизонтальную плоскость брамта-реи, закрепил ее там буксом, привязал шкоты парусов, ее нижние углы к брамтал-рею, сбросил беккеты, и воскликнул: «Давай!»

Его крик почти точно совпал с другими криками на носу и мачтах мачты, и в тот же момент вспыхнули марсели, сразу наполнившись легким ветерком. Сюрпризовцы приветствовали; из-за воды усталые Франклины сделали то же самое; и Джек повернул к Стивену сияющее лицо, его глаза стали еще поразительнее голубыми, чем когда-либо. — Разве это не великолепно? — воскликнул он. «Теперь у нас наконец-то может быть концерт».

-- Очень здорово, клянусь душой, -- сказал Стивен, недоумевая, почему они все так обрадовались. Конечно, корабли, особенно «Франклин», были гораздо красивее, их возвышающиеся облака упорядоченной белизны сводили их корпуса к низким стройным элегантным формам. сильные точно изогнутые тени на квадратных курсах, марселях и марселях позади них. В самом деле, очень хорошо, и, возможно, их плавный ход заметно ускорился, чуть больше наклонился из-за дуновения ветерка.

— Мистер Рид, — позвал Джек, — бросьте пожалуйста лаг.

-- Да, да, сэр, бросить лаг, -- ответил Рид, сохраняя долг и покорность. Последовала обычная церемония: бревенчатый брусок брошен с подветренной стороны, шел в корму со скоростью пешехода, пока не освободилось от тех легких водоворотов, которые мог бы сделать «Сюрприз», под пристальным вниманием всех рук. В тот момент, В тот момент, когда обвязка, отмечает конец размотанной веревки, перелетела через перила,, Рид крикнул: «Поверни», и Нортон повернул 28-секундные песочные часы, поднеся их близко к глазу. Когда упало последнее зернышко, он закричал: «Стоп!», и Рид немного пережал леску после того, как был завязан второй узел. Квартирмейстер, державший катушку с бревнами, дернул леску, выбив булавку, так что брусок поплыл боком, и намотал ее. Рид знающим взглядом измерил расстояние между своим зажимом и вторым узлом: «Два узла и чуть меньше, чем одна морская сажень, сэр, если вам угодно, -- доложил он капитану с непокрытой головой.

-- Спасибо, мистер Рид, -- сказал Джек и Стивену: -- Вот, доктор, вы не поражены? Два узла и немногим больше сажени!

«Глубоко поражен; но я, кажется, помню, что ехал еще быстрее.

«Почему Бог любит вас, конечно же вы да» воскликнул Джек — Я говорю не об абсолютной скорости, а об относительной скорости, скорости в этом вашем жалком зефире. Боже мой, если мы оба можем сделать больше, чем два узла в воздухе, который едва ли согнёт пламя свечи, от нас мало что может ускользнуть, если у него нет крыльев или семидесяти четырёх орудий.

-- Слушайте его, слушайте его, -- сказал кто-то в корме корабля, и оба рулевых и квартирмейстер захихикали.

-- Конечно, охота всегда доставляет удовольствие, -- сказал Стивен со всем энтузиазмом, на который был способен. и после паузы, во время которой он почувствовал разочарование, сказал:

– Что касается нашего концерта, у тебя есть что-нибудь особенное на примете?

— О, старые любимцы, конечно, — сказал Джек. — Я помню, как ты давно говорил мне, когда мы выезжали из Порт-Маона на «Софи», что в Испании есть поговорка: «Пусть не возникает ничего нового». В то время я думал, что это может очень хорошо подойти для флота; и я не уверен, что об этом нельзя сказать в музыке».

Это был очень старый фаворит, с которого они начали тот вечер, дуэт скрипки и виолончели Бенды до минор, и они сыграли его необыкновенно хорошо. Многое можно сказать о твердой деке под виолончелью, много можно сказать о бодром сердце за скрипкой; на маленьком табурете, невидимом из-за его подноса и спасающем их ужин только чудом жонглирования.

Когда-то этот ужин состоял из поджаренного сыра, помещенного в необычайно изящный кусок ирландского серебра, закрытого внешнего блюда, вмещавшего в себя шесть штук, и все это подогревалось на спиртовке: блюдо все еще стояло здесь, сияя благородным блеском, но в нем была только каша из растертого печенья, немного козьего молока и еще меньше твердой, как камень, сырной корки, натертой сверху и подрумяненной на макушке, так что слабый запах чеддера еще можно было различить.

Джек Обри весил шестнадцать или семнадцать стоунов, Стивен едва ли девять, и, чтобы избежать утомительного самопожертвования, протестов против жертвоприношения и тайной болтовни после этого, давно было условлено, что они должны делить соответственно: таким образом, заканчивая свое четвертое блюдо, Джек также закончил свое объяснение замечательных мореходных качеств как «Франклина», так и «Сюрприза»: так что, как я сказал, хотя в настоящее время у нас есть текущие условия против нас, я полагаю, что могу обещать, что мы будем использовать столько же, что есть ветерок, чем любые два корабля на плаву: по виду неба и барометра я не должен быть удивлен, если завтра мы достигнем пяти узлов. А потом, вы знаете, когда мы наклоняемся к экватору, возникает встречное течение в нашу пользу.

— Тем лучше, — сказал Стивен. — А что вы скажете нашему Боккерини ре мажор?

Менуэт вертится у меня в голове последние два-три дня; но нам еще предстоит сочинить адажио.

-- Мне бы это больше всего понравилось, -- сказал Джек. «Киллик. Киллик, сюда. Очисти палубу и принеси еще графин портвейна.

— Которого становится очень мало, сэр, — сказал Киллик. — Такими темпами нам придется разбудить ваш праздник восемьдесят девятый или довольствоваться грогом.

– Подними настроение, Киллик, позволь нам жить, пока мы живы. «Это напоминает мне Клариссу Оукс. Она сказала что-то подобное на латыни, как вы мне сказали, и перевела мужу. Господи, Стивен, это была прекрасная молодая женщина. Как постыдно я возжелал ее: но не годилось, конечно, не на своем корабле. И я думаю, что бедняга Мартин был сильно поражен. Овечьих глаз в нем не было. Однако я очень надеюсь, что она будет счастлива с Оуксом. Он, может быть, и не совсем соответствовал ей, но был сносным моряком.

— Я мало знаю о портвейне, — сказал Стивен. — Восемьдесят девятый — необычный год?

«Неплохо, — сказал Джек, — но я люблю его из-за ассоциаций». Я никогда не пью его, не думая об испанском волнении».

— Дорогой, у тебя есть преимущество передо мной.

'Действительно? Что ж, я удивительно рад узнать то, чего не знаешь ты. Это было связано с проливом Нутка, местом, куда ходят торговцы мехом. Капитан Кук, этот великий человек, обнаружил его во время своего последнего путешествия, когда он бежал вдоль северо-западного побережья Америки; и наши люди торговали там и на север в течение многих лет, когда испанцы сразу заявили, что это продолжение Калифорнии и, следовательно, Испании.

Они подослали из Мексики 26-пушечный фрегат и захватили английские корабли и поселение. Когда новости дошли до дома, поднялся большой шум, прежде всего потому, что мы не так давно потерпели поражение в Америке; люди были в бешенстве — мой двоюродный брат Эдуард встал в парламенте вне себя от ярости и сказал, что Англия катится к чертям собачьим, и палата поддержала его — и когда испанцы не слушали разума, министерство начало необычно торопить корабли, укомплектовывая их экипажами. горячим прессом, и закладкой новых. Господи, как мы были счастливы, мы, матросы, списаные на берег после американской катастрофы!

В один день я был всего лишь жалким помощником штурмана без половинного жалованья, угрюмым, синим, меланхоличным, сидящим на берегу и поливая соленые слезы в горький поток, а на следующий день я был лейтенантом Обри, пятая часть королевы, покрытым славой и золотым кружевом, или, по крайней мере, столько, сколько я мог получить в кредит. Это была чудесная удача для меня; и для страны тоже».

— Кто мог это отрицать?

— Я имею в виду, что это было очень своевременно, поскольку это означало, что у нас был хорошо укомплектованный и хорошо оснащенный флот, чтобы справиться с французами, когда они чуть позже объявили нам войну. Благослови испанский бунт.

'Во всех смыслах. Но, Джек, я мог бы поклясться, что твой заказ датирован 1792 годом. Софи показала его мне с такой гордостью. А у нас вино 1789 года».

'Конечно, это. Тогда и начались Беспорядки — самое начало, когда эти злые псы захватили наши корабли. Разговоры и перевооружение продолжались до девяноста второго года, когда испанцы уперлись рогом, как они это сделали некоторое время назад под Фолклендами.

А началось все в восемьдесят девятом. Драгоценная дата для меня: чудесный год, и я возлагал на него большие надежды, как только новости пришли домой. Он сделал паузу, потягивая портвейн и улыбаясь своим воспоминаниям; затем он сказал: «Скажи мне, Стивен, что ты делал в восемьдесят девятом?»

— О, — неопределенно сказал Стивен, — я изучал медицину. С этими словами он поставил стакан и прошел в квартальную галерею. Он действительно изучал медицину, гуляя по палатам Отеля-Дье, но он также проводил много времени, бегая по улицам Парижа в пьянящем состоянии счастливого возбуждения, какое только можно было вообразить, или, скорее, экзальтации, на заре Революции, когда всякая бескорыстная, великодушная идея свободы казалась вот-вот осуществится, на заре бесконечно прекрасного века.

Когда он вернулся, то обнаружил, что Джек аранжирует партитуру их следующего дуэта на их пюпитрах. Как и многие другие грузные мужчины, Джек иногда мог быть чувствительным, как кошка: он знал, что коснулся какой-то болезненной области — что Стивен в любом случае ненавидит расспросы, — и особенно внимательно раскладывал листы, наливая Стивену еще один стакан вина, а когда они начали, играть так, что его скрипка помогала виолончели, уступая ей в тех тонких вещах, которые заметны тем, кто глубоко в своей музыке, хотя и немногим другим.

Они продолжали играть, и только однажды Джек поднял голову от партитуры: корабль накренился на полрадуса, и из-под их струн едва слышно было звяканье такелажа. В конце аллегро он сказал, переворачивая страницу с поклоном: «Она делает четыре узла».

— Думаю, мы можем напрямую атаковать адажио, — сказал Стивен. «Когда ветер заходит с кормы, мы играем особенно хорошо».

Они перешли к следующей части, благородно звуча виолончель, и продолжили без паузы, разделяясь, соединяясь, отвечая друг другу, без колебаний и фальшивых нот до полного удовлетворения в конце.

— Отлично, великолепно, — сказал Дютур. Они с Мартином стояли в теплой темноте позади освещенного спутника, одни на квартердеке, кроме Грейнджера и матросов у штурвала. «Я понятия не имел, что они могут так хорошо играть — никаких разногласий, никакого стремления к первенству — скажите, кто на виолончели?»

— Доктор Мэтьюрин.

— И, конечно же, скрипка капитана Обри: восхитительный тон, восхитительный смычок.

Мартену не нравился Дютур в кают-компании: он думал, что француз слишком много болтает, что он склонен разглагольствовать перед командой и что его идеи, хотя, несомненно, и благонамеренные, были пагубны. Но en tete-a-tete Дютур был приятным компаньоном, и Мартин довольно часто бывал с ним на палубе. -- Вы играете для самого себя, сэр, я так понимаю? -- спросил он.

'Да. Можно сказать, что я играю. Я не такого уровня, как капитан, но, потренировавшись, я думаю, что смогу играть для него вторую скрипку, не слишком дискредитируя себя.

— У тебя есть с собой скрипка?

— Да, да. Он в моем морском сундуке. Человек, который ремонтировал твой альт, обновил колки как раз перед тем, как мы отправились с Молокаи. Ты часто играешь в каюте?

«Я делалю это, хотя я равнодушный исполнитель. Я принимал участие в квартетах».

«Квартеты! Какая радость! Это жизнь в самом сердце музыки».

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/84005/530509

Переводчики: nemox