Готовый перевод The Wine-Dark Sea / Винно-темное море: Глава третья

На следующее утро Джек Обри пришел с совещания, совещания казначеев с мистером Адамсом: Джек, как и Кук, и многие другие дальновидные капитаны до него, номинально был своим собственным казначеем, так же как Адамс номинально был капитанским клерком; но, разделив работу между собой, они довольно хорошо справлялись как с ней, так и со своими особыми обязанностями, тем более что аномальный статус «Сюрприза» означал, что его отчеты никогда не должны были пройти мимо медленных, осмотрительных глаз продовольственной службы, для которой все лица заведовавшие магазинами Его Величества, были виновны в растрате до тех пор, пока не смогли доказать свою невиновность подписанными документами всевозможного характера. На этом совещании они взвесили несколько мешков сушеного гороха, и Джек, воспользовавшись весами, свисающим с удобной балки, взвесился и сам: к своему стыду он обнаружил, что наел полпуда, а он имел в виду похудеть как можно скорее. Он не хотел больше слышать шуток по поводу тучности, шутливых замечаний по поводу выпуска жилетов, серьезных профессиональных предостережений о цене, которую здоровенные грузные мужчины с сангвиническим темпераментом так часто должны были платить за то, что мало двигались, слишком много ели и слишком много пили: апоплексический удар, размягчение мозга, импотенция.

Взад-вперед, вперед-назад, расхаживая по наветренной стороне квартердека, по его личному владению, по узкой необремененной тропинке, по которой он проходил сотни, даже тысячи миль с тех пор, как впервые командовал «Сюрпризом»; совершенно знакомая местность, по которой его разум мог дать себе волю. Ветер был слишком далеко от траверза, чтобы корабли, шедшие на юго-восток, могли поставить лисели, но на них было все, что у них было, включая этот необычный предмет — средний стаксель, и они шли на четырех узлах. Они действительно представляли собой элегантное зрелище с любого расстояния; но с близкого расстояния глаз моряка все еще мог видеть многие следы побоев, через которые они прошли: некоторые

узлы еще не были заменены сращиваниями или новой веревкой; чистовая отделка палуб еще не была восстановлена — то, что обычно напоминало бальный пол, кое-где все же больше походило на кровавую бойню; и облака горячего вулканического пепла и шлаков играли Старого Гарри с краской и чернением реев, не говоря уже о смоле. Огромное количество мелкой, невзрачной, высококвалифицированной работы выполнялось от одного конца корабля до другого, и прогулка капитана Обри сопровождалась ровным стуком молотков герметика. Было раннее утро, и хотя погода стояла ясная, насколько можно было пожелать, если не считать отсутствия ветра, на квартердеке не было никого, кто не был бы вызван туда по долгу службы: Видаль и Рид, вахтенный офицер и мичман; мужчины у руля; плотник и двое его матросов на гаке, приводя в порядок скромную декоративную резьбу фрегата. Пришла и ушла обычная ежедневная процессия Джемми Птичника, Сары и Эмили, несущих курятники и ведя за собой козу Амальтею; и, как обычно, Джек, размышляя о быстром росте девочек, думал о своих дочерях, об их нынешнем росте, весе и счастье, об их возможном, но маловероятном улучшении манер, о французском языке и фортепиано под управлением мисс О'Мара. Но ни Стивен, ни Мартин не появились, ни кто-либо из выкупленых. За этими размышлениями о доме последовало полторы мили размеренной ходьбы, а затем возникли две отчетливые мысли: «Я должен спросить Уилкинса, будет ли он исполнять обязанности третьего лейтенанта, пока мы не доберемся до Кальяо: говорят, он был помощником хозяина в Агамемноне». Вторая мысль натолкнулась на тех молодых людей, которые, сдав военный экзамен на звание лейтенанта, оставались старшими мичманами или помощниками капитана, потому что они не сделали также

«сойти за джентльмена», немой, неписанный, непризнанный экзамен, результат которого объявлялся только отсутствием комиссии, — практика, становившаяся все более и более частой. Он рассмотрел часто выдвигаемые преимущества — более однородный беспорядок, меньше трений, большее уважение рук к джентльменам, чем к себе подобным, — и недостатки — исключение таких людей, как Кук, неустановленные квалификации и различные стандарты тех, кто сделал выбор, невозможность обжалования. Он все еще размышлял, когда, дойдя до поручней и повернувшись, заметил, что молодой человек, о котором идет речь, один из товарищей по выкупу, теперь присутствует вместе с некоторыми другими из тех, кому было позволено пройти по квартердеку.

Через четыре поворота он услышал пронзительный крик Рида: «О нет, сэр, нет. Вы не можете говорить с капитаном», — и он увидел, как Дютур, предупрежденный и решительно отведенный назад к группе с подветренной стороны.
-- Но что я сделал? -- воскликнул он, обращаясь к Стивену, только что поднявшемуся по лестнице. «Я только хотел поздравить его с его игрой».
— Мой дорогой сэр, вы не должны обращаться к капитану, — сказал Стивен.

— Вы не можете перейти на наветренную сторону без приглашения, — сказал Уилкинс.

-- Даже я не могу с ним разговаривать, кроме как при исполнении служебных обязанностей, -- сказал Рид.

-- Что ж, -- сказал Дютур, оправившись от своего удивления и довольно хорошо скрывая некую досаду, -- вы, как я вижу, представляете подчеркнуто формальное, иерархическое общество. Но я надеюсь, сэр, — обращаясь к Стивену, — что я могу без греха сказать вам, как сильно я наслаждался вашей музыкой? Я считаю адажио Боккерини виртуозным, виртуозным…»

Они ушли, все еще говоря о Боккерини, с настоящим знанием и признательностью со стороны Дютура. Стивен, который в любом случае не отличался экспансивностью, имел тенденцию избегать француза из общих принципов; но теперь он добровольно остался бы в своей компании, если бы не пробило шесть склянок. За шестым последовал столпотворение на носу и на корме, когда катер, буксируемый за кормой, подтащили к берегу, была оттащена, чтобы принять мистера Рида, ее команду, бочки с водой для иссохшего «Франклина» и две карронады. К счастью, драгоценную воду можно было перекачивать из трюма в бочки на лодке, но в силу природы вещей карронады не могли: их спускали с усиленного грота-реи, спускали с бесконечными предосторожностями, так если бы каждая из них была сделана из из стекла, а не из металла ,и они были получены с еще большей осторожностью. Это были уродливые, приземистые маленькие объекты, но у них были свои преимущества: они весили всего лишь треть веса обычной двенадцатифунтовой пушки «Сюрприза», но стреляли вдвое тяжелее; кроме того, с ними мог сражаться гораздо меньший экипаж –

две ревностные руки в крайнем случае, в отличие от семи или восьми, собравшихся вокруг длинной двенадцатифунтовки. С другой стороны, они не могли стрелять своими тяжелыми ядрами ни очень далеко, ни очень точно, поэтому Джек, любивший тонкую артиллерийскую работу, выводя противника из строя издалека, прежде чем спуститься и взять его на абордаж, носил их главным образом как балласт, пребегая к ним только тогда, когда он обдумывал прорывную экспедицию, бросающуюся в гавань и палящую по близлежащим батареям и тому подобному, в то время как лодки займутся своей добычей. Или в таком случае, как этот, когда то обезоруженный Франклин мог быть оснащен бортовым залпом в двести сорок фунтов.

— Если такая погода сохранится, — сказал Джек, — и барометр будет совершенно устойчивым, «Франклин» скоро станет очень полезным компаньоном: и мы, в конце концов, приближаемся к пути торговых судов, не говоря уже о бродячих китобоях. '

— Я очень хочу, чтобы это продолжалось, — сказал Стивен. «Температура в Раю, должно быть, была примерно такой же».

Так продолжалось день за золотым днем, и во второй половине дня можно было часто слышать, как Мартин и Дютур играли, а иногда явно репетировали, так как они снова и снова совершали пассаж.

И все же, несмотря на свою музыку и несмотря на то, что он лучше играл с французом гараздо лучше, чем в салоне, Мартин не был счастлив. Стивен редко бывал в оружейной комнате — помимо всего прочего Дютур, частый гость, был любознательным человеком, склонным задавать вопросы, отнюдь не всегда осторожным; и уклоняться от расспросов часто было потенциально хуже, чем отвечать на них, и, не считая общего воздухообмена на квартердеке, Стивен и его помощник встречались по большей части либо в лазарете, либо в каюте Стивена, где велись их журналы. Оба были очень обеспокоены последствиями своего лечения: они вели точные записи в течение длительного периода, и в настоящее время изучение и сравнение этих историй болезни составляли большую часть их профессиональных обязанностей.

На одной из таких встреч Стивен сказал: «В очередной раз мы не превышали пяти узлов в любое время дня, несмотря на весь этот свист и царапанье ахтерштагов. И очень хорошо, что пресной водой разрешено стирать что угодно, кроме одежды инвалидов, несмотря на наши молитвы о дожде. Тем не менее, если мы не умрем от жажды, я утешаю себя мыслью, что даже этот вялый шаг приближает нас почти на сто миль к моим листьям коки — на сто миль ближе к тому, чтобы поваляться в каком-нибудь чистом тепловатом ручье, смывая с глаз въевшуюся соль с моего лица и жевать листья коки, как я это делаю, о радость.

Мартин сложил воедино стопку бумаг и через мгновение сказал: «Я понятия не имею об этих паллиативах, которые так скоро входят в привычку. Посмотрите, что случилось с беднягой Паденом, и как мы обязаны держать опиум под замком. Взгляните на духовную комнату на этом корабле, единственную святая святых, обязательно охраняемую днем и ночью. В одном из моих приходов не менее семи пивных, и некоторые из них продают непривычные спиртные напитки. Я надеюсь все или, по крайней мере, некоторые из них закрыть. Алкоголь – это проклятие нации. Иногда я переворачиваю в уме проповедь, призывая своих слушателей переносить свои испытания, полагаться на собственную силу духа, на внутреннюю силу, а не на свой мутный эль, табак или пьянство».
«Если человек опустил руку в кипящую воду, разве он не вытащит ее?»

«Конечно, он должен ее вытащить — мгновенное действие. То, что я осуждаю, так это настойчивая снисходительность.

Стивен с любопытством посмотрел на Мартина. Это был первый раз, когда его ассистент говорил с ним в невежливой, если не откровенно неучтивой манере, и ему на ум пришли некоторые бойкие реплики. Однако он ничего не сказал, а сидел и размышлял о том, какие фрустрации, ревность, неудовлетворенность повлияли на Натаниэля Мартина, чтобы вызвать это изменение не только тона, но даже самого голоса и, возможно, личности: слова и манера их произношения были полностью вне характера.

Когда молчание длилось несколько тяжелых минут, Мартин сказал: «Надеюсь, вы не думаете, что в моих замечаниях есть что-то личное». Только ваше упоминание о листьях коки заставило меня задуматься о другом…

Его прервал сокрушительный грохот «Франклина», когда он стрелял сначала по правому, а затем по левому борту и когда ее капитан просил своих людей «выглядеть живыми, выглядеть живыми и участвовать». Остались только двое, чтобы проверить такелаж и снасти, но они обменивались бортовыми залпами и длились это достаточно долго, чтобы заглушить последние слова Мартина и первые из тех, что произнес только что прибывший Нортон, хотя он и проревел их: поэтому он был обязан повторять, все так же, как если бы он приветствовал мачту: «Капитан приветствует мистера Мартина и был бы рад его компании завтра за обедом».

— Мое уважение и наилучшие комплименты капитану, и я буду счастлив услужить ему, — сказал Мартин.

«И Франклин вызвался сказать, что капитан Пуллингс снова выбил себе челюсть», — это доктору Мэтьюрину.

— Я сейчас закончу, — сказал Стивен. «Пожалуйста, мистер Нортон, пусть они опустят мою маленькую лодку. Падин, — обратился он по-ирландски к своему здоровенному помощнику, — прыгай в лодочку и греби для меня.

— Принести бинты и, может быть, батавскую мазь? — спросил Мартин.

«Никогда в жизни. Не волнуйтесь: я знаю эту рану с тех пор, как она была сделана.

Это было много лет назад, в Ионическом море, когда турок нанес Пуллингсу ужасный удар по лицу ятаганом, так повредив его скулу и сочленение сустава, что он часто соскальзывал, особенно когда выходило что капитан Пуллингс звал с большей, чем обычно, силой. Стивен вставил более или менее правильно в свое время, и теперь он сделал это снова; но это была деликатная маленькая операция, и она требовала руки со знанием дела.

Это был первый раз, когда Стивен находился на борту «Франклина» с тех критических дней, когда его горизонт был почти полностью ограничен стенами его операционной и перевязочной — кровь и кости, шины, ворсинки, паклю и бинты. , пилы, расширители, крюки для артерий — и у него было мало времени, чтобы увидеть ее как корабль, увидеть ее изнутри. Не смог, конечно, и Том Пуллингс показать Доктору свою новую команду, уже очень близкую его сердцу. — Я так рад, что вам не пришлось встречаться прежде, чем все наше вооружение было на борту, — сказал он. «Теперь ты увидишь, как изящно и опрятно они сидят в своих портах и как хорошо они могут перемещаться, особенно на миделе; и я покажу вам, наши новые кросс-катарпины, снаряженные сегодня днем. Они приносят ванты на фок-мачте и корме, как я думаю, вы заметили, когда Падин вез вас. И есть огромное количество других вещей, которые удивят вас».

Действительно огромное количество: большее количество объектов, чем предполагал доктор Мэтьюрин на любом корабле на плаву. Давным-давно, в начале морской карьеры Стивена, Пуллингс, тогда еще высокий, худощавый мичман, показал ему корабль Его Величества «Софи», бриг, первую карликовую команду Джека Обри: он сделал это так любезно, добросовестно, но как подчиненный, демонстрирующий свои основные черты сухопутному человеку. Теперь это был капитан, показывающий свой новый корабль человеку с многолетним морским стажем, и Стивену не пропустили вообще ничего: причудливую веревку, построенную на новых принципах, конечно, эти кросс-катарпины, чертежи усовершенствованной металлической стойки, прикрепленной болтами к задней части ахтерштевня, стойка будет сделана, когда он пришвартуется в Кальяо. И все же, хотя его проводник стал теперь гораздо более крепким и почти неузнаваемым из-за страшной раны, в нем было то же простодушное открытое дружелюбие, неизменное удовольствие от жизни, от жизни на море, и Стивен ходил за ним повсюду, восхищаясь и восклицая: "Боже мой, как прекрасно" пока солнце не село, и сумерки, пронесшиеся по небу с тропической быстротой, вскоре не оставили даже Пуллингса без того, на что можно было бы указать.

— Спасибо, что показал мне свой корабль, — сказал Стивен, перебираясь за борт. «Для своего размера он — красота мира».

— Вовсе нет, — сказал Том, улыбаясь. — Но, боюсь, я был слишком многословен.

— Никогда в жизни, мой дорогой. Благослови тебя Бог. Падин, оттолкни. Отчаливай.'

— Спокойной ночи, сэр, — сказали семеро сифиан, их улыбки сияли в массивных бородах, когда они с грохотом оттолкнули лодку.

— Спокойной ночи, доктор, — крикнул Пуллингс. — Я забыл план новых клюзов, но обещаю показать его вам завтра: капитан пригласил меня на обед.

«Я рад этому, — подумал Стивен, махая шляпой. — Это сделает вечеринку менее неловкой.

В тот вечер он больше не видел Мартина, но время от времени думал о нем; и когда он лёг спать, лежа в своей койке, тихонько покачиваясь в тихом море, он размышлял не столько о вспышке в тот полдень, сколько о идее смены личности. Он видел это достаточно часто. Восхитительный ребенок, даже восхитительный ранний подросток, всем интересующийся, живой, ласковый, превратится в толстого, тяжелого, глупого зверя и никогда не выздоровеет: стареющие мужчины станут всецело эгоцентричными, равнодушными к тем, кто был их друзьями, скупыми. Однако, если не считать очень сильных, очень безобразных страстей, возникающих из-за наследства или политических разногласий, он не замечал этого ни у молодых, ни у старых мужчин. Он раскачивался и думал, его мысли свободно блуждали, иногда к близкому, но совершенно отдельному предмету непостоянства в любви; и в настоящее время он обнаружил, что это также будет бессонной ночью.

Когда он поднялся на палубу, луна стояла высоко, и была обильная роса. «Почему же, — спросил он, чувствуя под ладонью намокшие перила, — при такой обильной росе луна не покрывается пеленой?

И еще нет звезд?

— Вы вышли на палубу, сэр? — спросил Видаль, несший среднюю вахту.

-- Я да, -- сказал Матюрин, -- и был бы признателен, если бы вы рассказали мне о росе. Говорят, что она падает: но падает ли она на самом деле? А если падает, то откуда? И почему, падая, она не затмевает луну?

— Я мало знаю о росе, сэр, — сказал Видаль. -- Все, что я могу сказать, это то, что она любит ясную ночь и воздух настолько неподвижный, насколько это возможно, и каждый моряк знает, что она ужасно натягивает все снасти, так что вы должны ослабить все, если вы не хотите, чтобы ваши мачты выкручивались. Сегодня ночью, правда, очень густая роса, -- продолжал он, подумав, -- и мы гирляндами на мачтах хлопали, чтобы собирать ее, когда она стекает вниз: если прислушаться, то слышно, как она бежит в большую бочку. Это немного, и это не очень вкусно, мачты были обмазаны дегтем; но я знал много путешествий, когда это было необычайно желанным. И во всяком случае она свежая и отстирает рубаху от соли; а еще лучше, — понизив голос, — пару кальсон. Соль чертовски сильная на краях. Что напомнило мне, сэр: я должен попросить еще немного вашей мази.

'Во всех смыслах да. Загляните в лазарет, когда я буду делать утренний обход, и Падин прямо сейчас приготовит вам мазь.

Тишина: огромное пространство, залитое лунным светом, но без горизонта. Стивен посмотрел вверх, на пропитанные росой паруса, темные в лунной тени, брамсели и марсели, натянутые ровно настолько, чтобы корабль шел легонько, на медленном курсе.

-- Что касается росы, -- сказал Видаль через некоторое время, -- вы можете спросить у мистера Дютура. Вот вам ученый джентльмен! Не в физике, конечно, а больше в философско-моральной линии: хотя, как я понимаю, у него много друзей в Париже, которые ставят опыты с электрическим флюидом, газовыми баллонами, весом воздуха и прочими такими вещами, возможно, туда и входит роса. Но какое удовольствие слушать, как он говорит о моральной политике! Права человека, братство, знаете ли, и равенство! Он много часов поучал нас своими наблюдениями, можно сказать, своим ораторским искусством, о справедливой республике. И задуманная им колония — ни привилегий, ни угнетения; нет денег, нет жадности; все общее, как в заварушке с хорошими товарищами по кораблю – ни уставов, ни юристов – голос народа единственный закон, единственный суд – каждый должен поклоняться Высшему Существу так, как считает нужным – никакого вмешательства, никаких принуждений, полная свобода».

«Похоже на земной рай».

— Так говорят многие наши люди. А некоторые заявляют, что не стали бы так рьяно останавливать мистера Дютура, если бы знали, что он собирается делать, а могли бы даже присоединиться к нему.

— Разве они не учитывают, что он охотился на наших китобоев и торговых судов и помогал Калахуа в его войне с Пуолани?

-- О, что касается каперской стороны, то это был исключительно его парусный капитан-янки, и они, конечно, никогда бы не присоединились к этому -- не против своих соотечественников, хотя это и естественно, в военное время, со стороны иностранца. Нет: им так нравилась колония, с ее покоем и равенством, и с приличной жизнью, без изнурительной работы, и со старостью, о которой и думать не стоит.

— Мир и равенство от всего сердца, — сказал Стивен.

— Но вы качаете головой, сэр, и я осмелюсь сказать, что вы думаете об этой войне. Это было, к сожалению, искажено, но г-н Дютур все прояснил. Стороны без памяти тратили время на драку, и когда Калахуа нанял этих французов-отбросов с Сандвичевых островов с мушкетами, его уже не сдержать. Они не имели ничего общего с поселенцами мистера Дютура. Нет. Мистер Д. намеревался приплыть с демонстрацией силы и встать между ними, затем основать свою собственную колонию и убедить обе стороны примером и убеждением. А насчет убеждения. . .! Если бы вы его слышали, то сразу бы убедились: у него чудесный дар, можно сказать, помазание, даже на иностранном языке. Наши люди думают о нем мирно.

«Он определенно замечательно говорит по-английски».

— И не только это, сэр. Он замечательно хорошо относится к тому, чем были его собственные люди. Вы знаете, как он просиживал с ними ночь за ночью в лазарете, пока они либо не вылечились, либо не убрались за борт. И хотя хозяин «Франклина» и его товарищи были настоящими гонщиками, люди, которые сейчас с нами, говорят, что мистер Д. всегда вмешивался, чтобы защитить их, и не стал бы высекать их».

В этот момент, незадолго до восьми склянок, сонный, зевающий Грейнджер вышел на палубу, чтобы сменить своего товарища по кораблю; и вахтенные по правому борту, большинство из которых спали на поясе, зашевелились: корабль обрел приглушенную жизнь. -- Три узла, сэр, пожалуйста.

сообщил молодой Веделл, теперь исполняющий обязанности мичмана. И в обычном звоне, зове, торопливых звуках перемены — все это было довольно осторожно в четыре часа утра — Стивен ускользнул в свою каюту. Было что-то удивительно приятное в доверчивости Книппердоллингов, размышлял он, лежа с руками за головой, любезная простота, и он все еще улыбался, когда заснул.

Спать, но ненадолго. Вскоре были вызваны бездельники, и они присоединились к вахте в ежедневном ритуале мытья палуб, заливая их потоками морской воды, шлифуя их, очищая камнями и протирая их, высушивая их с восходом солнца. Были закаленные матросы, которые могли проспать все это — Джек Обри был одним из них, и еще можно было услышать его храп, — но Стивен не был. Однако на этот раз это не сделало его несчастным или раздражительным, и он лежал, мирно думая о ряде приятных вещей. Ему на ум пришла Кларисса: в ней тоже было что-то от этой простоты, несмотря на такую тяжелую жизнь, какую только можно себе представить.

Ты не спишь? – хриплым шепотом спросил Джек Обри через щель в двери.

— Нет, — сказал Стивен. «И я не хочу плавать; но я выпью с тобой кофе, когда ты вернешься на корабль. Животное, — добавил он про себя. «Я не слышал, чтобы он вставал». Это было правдой.

Джек весил слишком много, но все равно был удивительно легким на ногах.

С таким прекрасным бодрым началом дня доктор Мэтьюрин не опоздал на утренний обход, что редкость для человека с таким смутным представлением о времени. Эти обходы были незначительными с чисто хирургической точки зрения, но у Стивена все еще были упорные язвочки и оспы. В длинных, довольно тихих переходах они и цинга были ежедневной пищей врача; но в то время как Стивен мог заставить моряков избегать цинги, выпивая лимонный сок в грог, никакая сила на свете не могла помешать им спешить в публичные дома, как только они оказывались на берегу. Эти случаи он лечил каломелем и гваяком, и обычно препараты готовил Мартин: Стивен не был удовлетворен состоянием двух своих пациентов, и он решил давать им гораздо более радикальное венское лекарство, когда он увидел жука на палубе как раз по эту сторону полуоткрытой двери, четкого в свете амбулаторного фонаря, желтого жука. Лонгикорн конечно, но какой лонгикорн?

Во всяком случае, активный длиннорог. Он опустился на четвереньки и молча подкрался к нему: с жуком в носовом платке он посмотрел вверх. Его продвижение привело дверь прямо перед ним, и вся аптека была освещена, ясно и как будто в другом мире: там был Мартин, серьезно смешивая последний из своего ряда микстур, и на глазах у Стивена он поднял стакан и выпил его.

Стивен поднялся на ноги и закашлялся. Мартин резко обернулся. — Доброе утро, сэр, — сказал он, взбивая стакан под фартуком. Приветствие было вежливым, но механическим, без спонтанной улыбки. Он, очевидно, не забыл вчерашней неприятности и, казалось, и возмущался тем, что его не пустили на «Франклин», и ожидал негодования со стороны Стивена за его оскорбительные замечания. Стивен и в самом деле был угрюмого темперамента, как знал Мартин: его можно было даже назвать мстительным, и он с трудом прощал обиду. Но было больше, чем это; это было так, как будто Мартин только что избежал разоблачения в действии, которое он очень хотел скрыть, и в его поведении оставался некоторый оттенок вызывающей враждебности.

Падин вошел и, попросив Господа благословить джентльменов, с трудом объявил, что лазарет готов для их почестей. Врачи ходили от койки к койке, Стивен спрашивал каждого, как он себя чувствует, измерял его пульс и осматривал его болезненные органы; он кратко обсуждал каждый случай со своим ассистентом на латыни, а Мартин записывал свои наблюдения в книгу: как только книга закрылась, Падин дал каждому моряку по снадобью и таблетки.
Когда все закончилось, они вернулись в амбулаторию, и, пока Падин мыл стаканы, Стивен сказал: «Меня не устраивают Грант и Макдафф, и я намерен на следующей неделе подвергнуть их венскому лечению».

«Мои авторитеты говорят об этом, но я не припоминаю, чтобы они называли его принцип».

— Это murias Hydrargi Corrosivus.

«Фиал рядом с миррой? Я никогда не слышал, чтобы он использовался.

'Именно так. Я приберегу его для самых упорных случаев: есть серьезные недостатки. . . Что случилось, Падин?

Заикание Падина, всегда сильное, усиливалось от волнения, но со временем оказалось, что стаканов в буфете час назад, даже не час назад, было десять, и они блестели: теперь их было только девять. Он поднял раскинутые руки, согнув один палец, и повторил «Девять».

-- Мне очень жаль, сэр, -- сказал Мартин. — Я разбил одну, когда смешивал зелья, и забыл сказать Падину.

И Джек Обри, и Стивен Мэтьюрин были очень привязаны к своим женам, и оба писали им довольно часто; но в то время как письма Джека были обязаны всем своим существованием надежде, что они доберутся до дома тем или иным способом — через купца, военного корабля или посылку — или, в противном случае, они доберутся туда в его собственном морском сундуке и будут прочитаны вслух Софи с объяснениями того, как дует ветер или течение, то Стивена не всегда предназначался для отправки. Иногда он писал их для того, чтобы быть в каком-то контакте с Дианой, пусть отдаленном и одностороннем; иногда для прояснения вещей в своем уме; иногда для облегчения (и удовольствия) говорить то, что он не мог сказать никому другому, и это, конечно, имело лишь эфемерную жизнь.

«Моя дорогая душа, — писал он, — когда последний элемент проблемы, кода или головоломки встает на свои места, решение иногда становится настолько очевидным, что человек хлопает рукой по лбу и восклицает: «Дурак, не видел этого раньше. ” Уже довольно давно, как вы прекрасно знаете, если бы у нас была возможность мгновенной связи, меня беспокоила перемена в моих отношениях с Натаниэлем Мартином, перемена в нем и его несчастье. Много веских причин я приводил, когда писал в последний раз, называя чрезмерную заботу о деньгах и убежденность в том, что обладание ими по общей справедливости принесет ему больше внимания и счастья, чем он имеет, а также многие другие причины, такие как ревность, скука, о неподходящих товарищах, от которых нет спасения, о тоске по дому, жене, отношениях, последствиях, мире и покое и принципиальной неприспособленности к морской жизни, длительной морской жизни.

Но я не упомянул действующую причину, потому что не заметил ее до сегодняшнего дня, хотя это должно было быть достаточно очевидно из его интенсивного обращения к Аструку, Бурхаве, Линду, Хантеру и тем немногим другим авторитетам в отношении венерической чумы, которыми мы располагаем (у нас нет и Локера, и ван Свитена), и даже больше из-за его необычайно настойчивых и жадных подробных расспросов о возможности заражения от использования одного и того же кресла, питья из одной чашки, поцелуев, игрушек и тому подобного. Есть ли у него болезнь, я не могу сказать наверняка без надлежащего обследования, хотя я сомневаюсь, что она есть у него физически: однако метафизически он находится в очень плохом состоянии. Лежал ли он с ней или нет, на самом деле он определенно хотел этого, и он достаточно клерк, чтобы понимать, что желание есть грех; а также убежденный, что он болен, с ужасом смотрит на себя, нечистого снаружи и внутри. К несчастью, он отнесся к вчерашнему разногласию серьезнее, чем я, — наши отношения в лучшем случае представляют собой холодную вежливость, — и в этих обстоятельствах он не станет со мной советоваться. И, очевидно, я не могу навязывать свои услуги. Ненависть к себе обычно с большей вероятностью порождает ненависть к другим (или, по крайней мере, угрюмость и чувство обиды), чем манерность. Бедняга, сегодня днем ​​он приглашен отобедать в каюте и принести свой альт. Я боюсь какого-то ликования: он в очень нервном состоянии».

В дверь уверенно постучали, и вошел мистер Рид, улыбаясь, совершенно уверенный в том, что ему будут рады. Время от времени то, что осталось от его руки, нуждалось в перевязке, и это был один из назначенных дней: Стивен забыл об этом; Падина не было, и повязка лежала на самом заднем шкафчике. Пока он накладывал, сгиб за сгибом, Рид сказал: «О, сэр, во время дежурства на вахте мне пришла в голову замечательная мысль. Пожалуйста, не окажете ли вы мне большую услугу?

— Мог бы, — сказал Стивен.

— Я думал о том, чтобы пойти в Сомерсет-Хаус, чтобы сойти за лейтенанта, когда мы вернемся домой.

— Но ты еще недостаточно взрослый, мой дорогой.

— Нет, сэр, но вы всегда можете добавить год или два: проверяющие капитаны ставят только «выглядит на девятнадцать лет», знаете ли. Кроме того, мне, конечно, будет девятнадцать, особенно если мы будем продолжать в том же темпе; и у меня есть надлежащие сертификаты морской службы.

Нет. Меня беспокоило то, что, поскольку я теперь всего лишь штатив, а не четвероногий, они могут усомниться в том, что пропустят меня. Так что я должен иметь все на моей стороне. В эти безветренные дни я честно переписывал свои журналы — их ведь надо показать — и ночью мне вдруг пришло в голову, что это был бы блестящий штрих и поразил бы капитанов, если бы я добавил какие-нибудь морские подробности. На французском.'

«Конечно, это должно их сразить».

- Вот я и подумал, что если взять Колина, одного из Франклинов в моем отряде, порядочного парня и лучшего матроса, хотя он почти не говорит по-английски, на бак первой собачьей вахты, скажем так, сэр, и указать на все, что принадлежит фок-мачте, и он сказал мне на французском, и вы сказали мне, как это записать, это было бы очень капитально. Это сразило бы капитанов наповал — такое рвение! Но боюсь, я прошу у вас слишком много времени, сэр.

'Вовсе нет. Держи этот конец бинта, хорошо? Теперь: страхуй и подтяни красиво.
— Большое вам спасибо, сэр. Я бесконечно обязан. Значит, до первой собачей?
-- Вы не можете на это рассчитывать, мистер Рид, сэр, -- сказал Киллик, входя в свежевычищенном синем сюртуком Стивена и белыми кашемировыми бриджами через руку. — Не в первую собаку, нет, и не последнею. В которые Доктор собирается отобедать с Капитаном, а потом будут играть до самой стены вахты. А теперь, сэр, будьте любезны, — обратился к Стивену, — дайте мне эту дурную старую рубашку и наденьте эту, прямо из под утюга. Нельзя терять ни минуты.

На самом деле ужин прошел на удивление хорошо. Мартин, возможно, не носил Джека Обри в своем сердце, но он уважал его как флотоводца и покровителя: было бы невеликодушно сказать, что его уважение возросло из-за перспективы получить еще один бенефициар, но на каком-то уровне этот факт может ну оказали свое влияние. Во всяком случае, несмотря на осунувшийся и нездоровый вид, свою роль веселого и благодарного гостя он играл весьма неплохо, только вина почти не пил; и он рассказал два анекдота по собственной инициативе: один о форели, которую он щекотал мальчиком под падением плотины, и один о тете, у которой была кошка, ценная кошка, которая жила с ней в доме возле пруда у Лондона — животное исчезло — запросы во все стороны — слезы, которые длились целый год, до того дня, как вошел кот, вскочил на свое привычное кресло у огня и начал умываться. Любопытство привело его на борт корабля, направлявшегося в Суринам, корабля из Пула, который только что вернулся.

После обеда было предложено поиграть, и, поскольку одной из главных целей пира было доставить удовольствие Тому Пуллингсу, они сыграли хорошо знакомые ему мелодии. Песни, чаще всего, и танцы, какие-нибудь восхитительные мелодии с вариациями на них; время от времени пели Джек и Пуллингс.

— Ваш альт очень выиграл от ремонта, — сказал Джек, когда они встали для прощания. «У него очаровательный тон».

— Благодарю вас, сэр, — сказал Мартин. «Мистер Дютур улучшил мою аппликатуру, настройку и смычок — он много знает о музыке — он любит играть».

— Ах, правда? — сказал Джек. — А теперь, Том, не забудь свой горизонт, прошу тебя.
В роли практически всемогущего капитана Джек мог быть глух к намекам, особенно если они доходили до него косвенно: Стивен был менее удачлив, и два дня спустя, когда Дютур, пожелав ему доброго утра и рассказав о доставленном им удовольствии, что он задерживался на квартердеке все время, пока они играли, продолжал с легкостью, которая удивила Матюрена, пока он не вспомнил, что богатые люди привыкли, чтобы с их желаниями считались: дайте знать капитану Обри, что для меня было бы еще большим удовольствием быть допущенным к одному из ваших сеансов: я не виртуоз, но я провел свое время в весьма знатной компании; и если бы мне позволили играть вторую скрипку, мы могли бы заняться квартетами, которые всегда казались мне квинтэссенцией музыки».

-- Я упомяну об этом, если хотите, -- сказал Стивен, -- но должен сказать, что в целом капитан смотрит на это как на личное дело, совершенно непринужденное и неформальное.
-- Тогда, может быть, мне придется довольствоваться тем, что я буду слушать издалека, -- сказал Дютур без видимой обиды. — Тем не менее, было бы любезно с вашей стороны поговорить об этом, если представится возможность.
Он прервался, чтобы спросить, что происходит на борту «Франклина». Стивен сказал ему, что они снаряжают фор-маршрутные гики. -- Les bouts-dehors des bonnettes du petit perroquet, -- добавил он, заметив выражение полного невежества взгляда Дютура, невежества, не уступавшего ему самому до вчерашнего дня, когда он помогал Риду записывать термины в свой дневник. От этого они перешли к рассмотрению парусов вообще; и через некоторое время, когда Стивену уже не терпелось уйти, Дютур, взглянув ему прямо в лицо, сказал: «Воистину замечательно, что вы знаете французкий в отношении клепки парусных гиков, а также в отношении столь многих животных и птиц».

Но это правда, что вы замечательно владеете нашим языком. Задумчивая пауза. -- А теперь, когда я имею честь познакомиться с вами поближе, мне кажется, что мы могли встречаться и раньше. Вы не знаете Жоржа Кювье?

— Меня представили месье Кювье.

'Да. А разве вы не бывали время от времени на вечерах у мадам Ролан?

— Вы, наверное, имеете в виду моего двоюродного брата Доманову. Нас часто путают».

— Возможно. Но скажите-с, как получилось, что у вас есть двоюродный брат Доманова?

Стивен посмотрел на него с изумлением, и Дютур, заметно напрягшись, сказал:

— Простите меня, сэр. Я дерзок.

-- Вовсе нет, сэр, -- ответил Стивен, уходя. Его внутренний голос продолжал: «Возможно ли, что животное узнало меня, что у него есть какое-то представление, пусть смутное, о том, чем мы занимаемся?
– и что это в какой-то степени угроза?» Лицо Дютура было нелегко прочесть.
На первый взгляд в нем была открытая простота энтузиаста вместе с вежливостью его класса и нации; это не исключало, конечно, бытового лукавства и двуличия, но было и еще кое-что, легкая настойчивость во взгляде, некоторая самоуверенность, которая могла иметь гораздо более глубокий подтекст. -- Неужели я никогда не научусь держать рот на замке? -- пробормотал он, открывая дверь лазарета, и в ответ на приветствие Падина громко сказал: -- Бог, и Мэри, и Патрик с вами. — Мистер Мартин, доброго утра вам.

«Как продолжаются и продолжаются эти безмятежные дни, один сменяет другой, а между ними только прекрасная ночь», — сказал он, входя в каюту. — Возможно, мы почти на суше. Но скажи мне, Джек, дождя никогда не будет? Я прерываю ваши вычисления, как я понимаю.

— Сколько будет двенадцать шестерок? — спросил Джек.

– Девяносто два, – сказал Стивен. «Моя рубашка похожа на цилису с солью. Я бы носил ее грязной и довольно мягкой, но этот Киллик отбирает ее — он обнаруживает ее с дьявольской изобретательностью и бросает в ванну с морской водой, и я убежден, что он добавляет больше соли из соляных ванн.

«Что такое цилиса?»

«Это покаянная одежда, сделанная из самой грубой ткани, известной человеку, которую носят на коже святые, отшельники и наиболее встревоженные грешники».

Джек вернулся к своим цифрам, а Стивен к своим неприятным размышлениям. — Что предшествует разрушению? — спросил он. «Гордость предшествует разрушению, вот что. Я так гордился тем, что знаю эти рангоуты по-английски, не говоря уже о французском, что не мог сдержаться, но, должно быть, болтал, как дурак. Да, власяница: Дорогой знает, что я заслуживаю ее.

Со временем Джек отложил перо и сказал: «Что касается дождя, то, судя по барометру, на него надежды нет. Но я подсчитывал призовые счета, насколько я мог, насколько я могу без цифр для Франклиновской стоимости звонкой монеты, которая является своего рода утешением.

'Очень хорошо. Для таких хищных существ, как я, в награде есть что-то удивительно привлекательное. Само это слово вызывает улыбку похотливой жадности. Разговор о «Франклине» напомнил мне, что Дютур хочет, чтобы вы знали, что он был бы рад приглашению сыграть с нами музыку.

-- Так я узнал от Мартина, -- сказал Джек, -- и я подумал, что это самая необычная наглость. Парень с дикими, кровавыми, цареубийственными революционными идеями, вроде Тома Пейна и Чарльза Фокса, и всех этих негодяев у Брукса и этой прелюбодейной бухты — я забыл его имя, но вы понимаете, кого я имею в виду…

— Не думаю, что я знаком с прелюбодеями, Джек.

'Ладно, не суть. Парень, который бродит по морю, нападая на наши торговые суда без каких-либо комиссионных или каперских грамот, соседствует с пиратом, если на самом деле не направляется на виселицу, — будь я проклят, если я должен пригласить его, даже если он второй Тартини, каковым он и не является — и в любом случае я не любил его с самого начала — не любил все, что я слышал о нем.

Энтузиазм, демократия, всеобщая благосклонность — прекрасное положение дел».

«У него есть качества».

'О, да. Он не застенчив; и он очень хорошо заступился за свой народ».

«Некоторые из наших высоко ценят его и его идеи».

— Я знаю, что знают: у нас есть несколько рабочих из Шелмерстона, порядочные люди и лучшие моряки, которые немногим лучше демократов — республиканцев, если вы меня понимаете, — и их легко сбить с толку умному политику с изящной лексикой: но солдатам военного корабля, особенно старым Сюрпризовцам, он не нравится. Они называют его господином Дерьмом, и их не заманить ухмылками, ухмылками и человеческим братством: им не нравятся его идеи так же, как и мне.

«По общему признанию, они довольно химеричны, и удивительно, что человек его возраста и его ролей все еще принимает их. В 1789 году я тоже возлагал большие надежды на своих товарищей, но теперь я считаю, что единственный пункт, в котором мы с Дютуром согласны, — это рабство».

«Ну, что касается рабства… это правда, что я сам не хотел бы быть рабом, но Нельсон был за него, и он сказал, что судоходство страны будет разрушено, если торговля будет подавлена. Возможно, это будет более естественно, если ты черный. . . но ладно, я помню, как много лет назад на Барбадосе вы разорвали на куски этого несчастного захолустья Босвиля за то, что он сказал, что рабам это нравится, что в интересах их хозяев обращаться с ними по-доброму, что отказ от рабства будет означать закрытие ворот милосердие к неграм. Эй, эй! Самый сильный язык, который я когда-либо слышал от тебя. Интересно, он не просил сатисфакции.

«Мне кажется, я сильнее всего отношусь к рабству, даже к этому мерзкому Бонапарте, который в любом случае является одним из его аспектов… Босвиль…» . . ханжеский лицемер. . . глупый мерзавец с его «вратами милосердия», его душа к Дьяволу — милосердие, включающее в себя цепи и кнуты и клеймение каленым железом. Удовлетворение. Я должен был дать ему это с величайшей охотой: две унции свинца или пядь острой стали; хотя обыкновенный крысиный яд был бы более уместным.

— Да что вы, Стивен, вы в ярости.

— Так и есть. Конечно, это ретроспективная страсть, но я все еще чувствую ее. При мысли об этом некрасивом дряблом разукрашенном самодовольном самодовольном невежественном мелком подлом трусливом молодом дерьме, обладающем абсолютной властью над полторы тысячами негров, меня даже сейчас изрядно трясет — доводит до мерзости. Я бы пнул его, если бы не было дам».

— Входи, — позвал Джек.

— Это вахта мистера Грейнджера, сэр, — сказал Нортон, — и ветер дует на корму. Он может поставить погодные паруса?

— Разумеется, мистер Нортон, как только они встанут я выйду на палубу, как только закончу эти отчеты. Если французский джентльмен поблизости, передайте ему, пожалуйста, что я хотел бы видеть его через десять минут. Комплименты, конечно».

– Да, сэр. Лисели, как только они смогут стоять. Комплименты капитана мсье Дерьму…

— Дютур, мистер Нортон.

— Прошу прощения, сэр. К мсье Дютуру и желает видеть его через десять минут.

Получив это сообщение, Дютур поблагодарил мичмана, посмотрел на Мартина с улыбкой и начал ходить взад-вперед от гака к подветренному полубаку и обратно, при каждом повороте поглядывая на часы.

— Входите, — снова закричал Джек Обри. — Проходите, месье-мистер Дютур, и садитесь. Я рассчитываю свои призовые деньги и должен указать количество звонкой монеты, векселей и тому подобного, перевозимого на «Франклине»: я также должен знать, конечно, где они хранятся».

Выражение лица Дютура изменилось в необычайной степени, не только из уверенного радостного предвкушения в свою противоположность, но и из живого разума в бледную глупость.

Джек продолжал: — Деньги, полученные от ваших призов, будут возвращены их прежним владельцам — я уже получил показания под присягой от выкупщиков, — а оставшиеся сокровища «Франклина» будут поделены между его похитителями в соответствии с законами моря. Ваш личный кошелек, как и ваша частная собственность, будет оставлен вам; но его сумма должна быть записана». К этому времени Дютур вернулся к своему разуму. Невероятная самоуверенность Джека Обри говорила ему, что любой вид протеста будет хуже, чем бесполезен: действительно, такое обращение было наиболее выгодным по сравнению с Франклином, чьи заключенные были раздеты догола; но долгая пауза между захватом и разорением, столь непохожая на тот мгновенный грабеж, который он видел прежде, порождала нелогичные надежды. Однако он сумел изобразить безразличие и сказал:

«Vae victis» и достал из внутреннего кармана два ключа. «Надеюсь, вы не обнаружите, что мои бывшие товарищи по кораблю были там до вас», — добавил он. «Среди них были жадные парни».

На борту «Сюрприза» тоже было несколько жадных парней, если можно назвать жадными людей, которые страстно любили заполучить в свои руки звенящее золото и серебро, а не милые, но немые, далекие, почти теоретические бумажки. По всему кораблю раздалось хихиканье с тех пор, как Оракул Киллик дал понять, «что шкипер наконец-то добрался до этого», и лодка с мистером Ридом, мистером Адамсом и слугой мистера Дютура подошла к «Франклину». , возвращаясь с тяжелым сундуком, который поднялся на борт вовсе не под аплодисменты, ибо это не было бы приличием, а с великой бодростью, доброй волей и заботой, пока он висит в пустоте, и с остротами, пока он качался внутрь, чтобы его опустили красиво, как тысячу яиц.

Однако даже на следующий день Стивен Мэтьюрин не знал обо всем этом, потому что он не только обедал один в каюте, а Джек Обри был на борту «Франклина», но его мысли были почти полностью заняты головоногими; а поскольку он вообще замечал веселье (не редкость на "Сюрпризе", этом счастливом корабле), то приписывал его освежающему ветру, который теперь гнал оба корабля со скоростью около пяти узлов, обещая быстрый поход. Ему пришлось совершать утренние обходы в одиночестве, так как Мартин остался в постели с тем, что он описал как сильную головную боль; Завтрак Джека и Стивена в кои-то веки не совпали, и они обменялись лишь волной с моря на палубу, прежде чем Стивен сел за свою коллекцию. Некоторые из головоногих были высушены, некоторые были в спирте, один был свежим: расставив в должном порядке сохранившиеся экземпляры, проверив этикетки и, прежде всего, уровень спирта (необходимая предосторожность в море, где он знал, что банки осушаются насухо, даже содержащие аспидов и скорпионов), он обратился к самому интересному и новейшему существу, десятиподу, который вонзил ужасные крючки и присоски своих длинных рук в сеть соленой говядины, буксируемой за бортом, чтобы избавиться хотя бы от части соли перед тем, как куски отправились в крутой чан, закрепила их с такой упрямой силой, что ее потянуло на борт.

Пока Сара и Эмили стояли в противоположных углах каюты и держали кальмара за руки именно так, Стивен отрезал, рисовал и описывал, анализируя различные способы сохранения: увы, не было возможности сохранить животное целиком, даже если бы он обладал баночкой достаточно большой, так как она была собственностью мистера Видаля, он оторвал ее от говядины ценой жестоких ран (злобный десятиногий) и пообещал повару оружейной на сегодняшнее застолье, эта пятница была днем, когда на другом конце света в Шелмерстоне, забыв обо всех различиях вероисповеданий, зажегали костры и плясали вокруг них, распевая песни, смысл которых теперь утерян, но которые еще во времена Леланда были явно в честь богини Фриг; и даже сегодня слова сохранили такую силу, что, как хорошо знал Стивен, ни один шелмерстонец, рожденный и воспитанный, не стал бы по своей воле их пропускать.

Маленькие девочки обычно вели себя так хорошо и молчаливо, насколько это было возможно в таких случаях, но теперь приближение пира и получение призовых денег взяли верх над осмотрительностью Сары, и она сказала: «Джемми Птичник говорит, что у мсье Дерьма нос, к сожалению, разболтался». . Он пнул задницу Жана Потена. Жан Потен — его слуга.

— Тише, моя дорогая, — сказал Стивен. «Я считаю присоски. И не говорите «мосье Дерьмо».

Эмили ценила внимание и одобрение Стивена больше, чем свою бессмертную душу: хоть и ласковое дитя, она предала бы лучшую подругу, чтобы получить их, и теперь крикнула из своего угла: «Она все время говорит «месье Дерьмо». Мистер Грейнджер упрекнул ее за то, что она говорила это только вчера: он заявил, что нехорошо так говорить о таком великодушном джентльмене.

— Натяни это щупальце, — сказал Стивен. — Забудь о передниках. — Он знал, куда направляется кальмар, и работал быстро, с большой концентрацией. Однако задолго до того, как описание было закончено, помощник повара из артиллерийского цеха просил у него прощения, но такой похотливый старый педераст, извините его честь, нуждался в хорошем часе в котле: его честь вздохнул, быстро удалил последний ганглий и откинулся. — Спасибо, мои дорогие, — сказал он девочкам. «Помогите Николсону с более длинными щупальцами. А Сара, прежде чем уйти, передай мне птицу-фрегат, хорошо?

Он был довольно хорошо знаком с птицами-фрегатами, как и должен быть любой человек, заплывший так далеко в тропических водах, и снял с них шкуру с довольно большого количества, различив три или, может быть, четыре близкородственных вида и тщательно описав их оперение; но он никогда не препарировал полностью. Теперь он решился сделать это, имея в виду прежде всего исследовать летательные мускулы, ибо в своем высоком парении фрегаты были, пожалуй, даже более замечательны, чем альбатросы; и едва он обнажил грудь, как у него появилось предчувствие, что он может быть на пороге лучшего анатомического исследования в своей карьере.

У птицы, естественно, была поперечная кость, но с самого начала она казалась необычайно, неестественно твердой под его прикосновением. Пока его скальпель деликатно спускался к килю грудной кости, лопатка расслабляла мускулы в сторону, он был совершенно глух к звону монет и могучим голосам с другой стороны переборки — капитану Обри, двум старейшим матросам на полубаке ( довольно тугих на слух), а мистер Адамс рассказывает о сокровищах «Франклина», переводя их в испанские доллары и подсчитывая доли, — и тем, кто находится на юте: необычайное количество рук нашли задачи, которые держали их в пределах слышимости открытого сходного трапа, и они продолжали бормотать комментарии о количестве, происхождении и обменных курсах монет, которыми оперировали внизу, демонстрируя прекрасное понимание европейской и американской системы, переключаясь с голландских риксдолларов на ганноверские дукаты с такой же легкостью, как с барселонских пистолей на португальские джо, венецианские пайетки или ямайские гинеи. Шум, поразительно сильный ропот, прекратился, когда матросы позвали к обеду, но разговоры в большой каюте продолжались, в то время как Стивен, не думая ни о чем другом, неуклонно обнажал верхнюю часть грудной клетки птицы фрегат.

К тому времени, когда Киллик и Падин вошли, нетерпеливо вскакивая, чтобы сказать, что оружейная комната собирается — пир почти начался. Он подчинился их вниманию и поспешил вниз, прилично одетый, довольно чистый, в парике прямо на голове и с выражением сияющего восторга на лице.

-- Ну, джентльмены, -- вскричал он, входя в оружейную, -- боюсь, я чуть не опоздал.

— Это неважно, — сказал Грейнджер. «У нас был еще один приступ, и мы чувствуем себя лучше. А теперь я попрошу мистера Мартина простить меня, и мы приступим к делу.

Мартин был перемещен, чтобы освободить место для еще двух шелмерстонцев из приза, и теперь он был справа от Стивена. Он выглядел больным и исхудавшим, и, когда они сели, Стивен сказал ему тихим голосом: «Надеюсь, вы достаточно хорошо себя чувствуете?»

-- Совершенно верно, благодарю вас, -- сказал Мартин без улыбки. «Это было лишь временное недомогание».
'Я рад слышать это; но сегодня вечером вы обязательно должны остаться на палубе, — сказал Стивен. и после паузы: «Я только что сделал открытие, которое, я думаю, вас порадует». У птицы-фрегата симфиз вилки срастается с килем, а верхний конец каждой ветви с каракоидом, а каждый каракоид, в свою очередь, срастается с проксимальным концом лопатки!» Его скромное торжествующее выражение исчезло, когда он увидел что анатомия Мартина, по-видимому, не зашла так далеко или, по крайней мере, не уловила последствий, и он продолжил: «Конечно, в результате вся сборка становится полностью жесткой, если не считать легкого изгиба ветвей. . Я считаю, что это уникально среди существующих птиц и тесно связано с полетом существа».

-- Это представляет некоторый интерес, если ваш пример не был шуткой, -- сказал Мартин, -- и, может быть, оправдывает лишение птицы жизни. Но как часто мы видели гекатомбы, которые не давали ничего существенного — сотни и сотни вскрытых желудков, и все с одним и тем же результатом.

Даже г-н Уайт из Селборна настрелял очень много. Иногда мне кажется, что вскрытие может иметь место только для того, чтобы оправдать убийство.

Стивен часто встречал пациентов, стремящихся быть неприятными: обычная болезненная раздражительность, особенно при гнилостных лихорадках. Но это почти всегда сохранялось для их друзей и родственников, редко распространяясь на их медиков. С другой стороны, хотя Мартин, несомненно, был болен, Стивен на самом деле не был его врачом; маловероятно, что Мартин станет с ним советоваться. Он ничего не ответил, повернувшись к мистеру Грейнджеру с похвалой супу из кальмаров; но он был ранен, глубоко разочарован, далеко не доволен.
Напротив него сидел Дютур, по-видимому, в таком же незавидном настроении. Однако оба мужчины какое-то время сохраняли заслуживающий доверия вид учтивости: они даже обменялись замечаниями по поводу кальмара, хотя большинству за столом было ясно, что не только нос Дютура вышел из строя, но и что он возлагал на Доктора некоторую ответственность. .

Для Грейнджера, Видаля и остальных, каперов или матросов, взятие или попадание в плен было такой же частью морской жизни, как хорошая погода или ненастная погода, и они принимали эти вещи по мере их поступления; но они знали, что это был первый раз, когда Дютур был раздет.
относительно раздетый — и обращались с ним с особой почтительной нежностью, как будто он недавно лишился близких. Это сделало его более болтливым, чем обычно: к пудингу его голос повысился от тона разговора до чего-то более близкого к публичному выступлению, и Стивен с тревогой понял, что им предстоит услышать речь о Руссо и надлежащем воспитании детей.

Слива исчезла, сукно было задернуто, графины неуклонно вращались, Дютур продолжал бубнить. Несколько стаканов назад Стивен перестал слушать: мысли его иногда обращались с пылающей радостью к своему открытию, чаще с сильным раздражением от очевидного желания Мартина ранить. Правда, Мартин был гораздо больше наблюдателем за птицами — точным, многоопытным наблюдателем, — чем систематическим орнитологом, основывавшим свою таксономию на анатомических принципах, и все же…

У доктора Мэтьюрина были необычайно бледные глаза, которые он часто прикрывал голубыми очками. В настоящее время он был без них, и эта бледность еще больше подчеркивалась загаром цвета красного дерева на его лице, с одной стороны, и холодным неудовольствием, с которым он размышлял о своем помощнике, сидевшем рядом с ним в упорном молчании, с другой.

Он смотрел прямо перед собой в одной из таких мечтаний, когда Дютур, наливая себе еще один стакан портвейна, поймал его взгляд и, приняв этот взгляд за личное отражение, сказал: «Но я боюсь, доктор, что вы не разделяете наших мнение Жан-Жака?

-- Руссо? -- спросил Стивен, возвращаясь к настоящему и придавая лицу более общительный и любезный вид или, наконец, принимая менее мрачное и даже зловещее выражение.

«Руссо?

Честное слово, я мало что о нем знаю, кроме Девен-дю-Виллидж, которым я наслаждался; но его теории всегда витали вокруг меня, и однажды один поклонник заставил меня поклясться читать «Исповедь». Я так и сделал: клятва священна. Но я все время вспоминал о двоюродном брате, священнике, который говорил мне, что самая утомительная, убогая и унылая часть его долга — это выслушивание кающихся, которые, совершив акт раскаяния, рассказывают мнимые, выдуманные грехи, нечистые фантазии. И самым болезненным было отпущение грехов, которое могло быть кощунственным».

-- Вы ведь не сомневались в правдивости Руссо?

«Из общего милосердия я был вынужден это сделать».

— Я не понимаю вас, сэр.
«Вы помните, что в этой книге он говорит о четырех или пятерых детях, которых родила ему любовница, о детях, которых тотчас отправили в воспитательный дом. Это не очень хорошо согласуется с его восхвалением домашних привязанностей, а тем более с его теориями воспитания у Эмиля. Поэтому, если я не должен был считать его лицемером в вопросах воспитания детей, я был вынужден считать его производителем ложных младенцев».Торговцы выкупом в конце стола, земные существа, которые, в отличие от своих серьезных хозяев, становились все более и более беспокойными, разразились громким смехом при словах «ложные младенцы» и, царапая друг друга по спине, кричали: Услышьте его. Очень хороший. Послушай его.

«Эти дети вполне могут быть объяснены искреннему уму, — воскликнул Дютур, перекрикивая шумиху, — но там, где есть укоренившийся предрассудок, явная ненависть к прогрессу и просвещению, любовь к привилегиям и отжившим обычаям, отрицание существенного доброта человека, укоренившаяся злоба, мне нечего сказать.

Стивен поклонился и, повернувшись к беспокойному исполняющему обязанности старшего лейтенанта, сказал: «Мистер Грейнджер, сэр, вы простите меня, если я оставлю вас на этом месте». Но прежде чем я уйду, прежде чем я закину крючок, позвольте мне предложить тост за Шелмерстона. Поднимим бокал за здоровье, господа, пожалуйста; и никаких остатков вина в бокале. За Шелмерстон, и пусть мы скоро переплывем его берегам без единой царапины.

«Шелмерстон, Шелмерстон, Шелмерстон навсегда», — кричали они, когда он уходил, возвращаясь в большую каюту и чувствуя, как качка и крен корабля становятся все сильнее. Он застал Джека за ужином и сел рядом с ним. «Я исповедую тяжкий грех?» он спросил.

-- Да, конечно, -- сказал Джек, ласково глядя на него. — Но если тебе удалось совершить тяжкий грех между оружейной и этим местом, у тебя есть замечательная способность ко злу.

Стивен взял кусок бисквита, машинально постучав по нему, стряхнул долгоносиков и сказал: «Я был в скверном, мерзком настроении, я тоже был, и я вылетел на Дютур и Руссо».

«Он тоже был в уродливом настроении, очень хотел подраться. Он мог быть только вежливым, когда я заставил его отказаться от денег Франклина; но Бог знает, что это было вполне естественно.

— Так ты забрал его деньги? Я не знал.'

— Не его деньги — мы оставили ему его кошелек — деньги его корабля: добыча с его призов, наличные, перевозимые для магазинов и припасов. Так всегда делается, знаешь, Стивен. Вы, должно быть, видели это десятки раз. Сундук подняли на борт в утреннюю вахту.

— О, конечно, конечно. Только меня в то время не было на палубе, и я не думаю, что кто-то упомянул об этом факте. Тем не менее я заметил общее веселье; а Сара заявила, что нос Дютура был расшатан».

«Действительно, он воспринял это очень плохо. У него было много денег на борту. Но чего он мог ожидать? Мы не благотворительная организация. Адамс, я и двое рабочих рассказывали об этом все утро: были очень любопытные штуки, особенно среди золота.

Я сохранил эту небольшую кучу, чтобы показать вам.

-- Я мало разбираюсь в деньгах, -- сказал Стивен, -- но это точно безанты; и не очень ли это похоже на архаичный золотой мухур? Без сомнения, проколот и носится как амулет.

— Я в этом уверен, — сказал Джек. — А что вы думаете об этом широком куске? Он натерт почти до гладкости, но если посмотреть его боком на свет, то можно различить корабль с мачтой, наклоненной вперед, очень тяжелыми вантами и нелепым высоко взгроможденным ютом или ахтеркасом.

Вовремя Джек закончил обедать, и когда они пили кофе, Стивен сказал: «Сегодня утром я сделал замечательное открытие. Я верю, что это вызовет большой резонанс в Королевском обществе, когда я прочитаю свою статью; и Кювье будет поражен». Он описал необычайно неподатливую природу груди фрегата, противопоставив ее груди других птиц, не более жесткой, чем безразличная плетеная корзина, и говорил о ее вероятной связи с парящим полетом существа. Как это было у них обычно, когда они говорили о рельефе местности, военно-морских маневрах и тому подобном, он водил вином по столу, а Джек, внимательно следивший за ним, сказал: — Я понимаю вашу точку зрения и считаю, что вы правы. Для этого, видите ли, — рисуя вид корабля сверху, — это грот-рей, когда мы идем по правому галсу. Он подкреплен левым раскосом — вот он, левый раскос — шкот оттащен на корму, наветреные боковые шкаторины вытянуты вперед с туго звенящими булинями,и галс, поднятый на борт, опущен к уткам и хорошо натянут.

Когда все это делается по-морскому, то очень мало поддается - плоско, как доска, - и прямо летит стройный, хорошо отделанный корабль. Наверняка здесь есть параллель?

'Безусловно. Если вы подойдете к соседней двери, я покажу вам упомянутые кости и их сращение, и вы сами оцените степень жесткости, сравнив ее с жесткостью ваших парусов и боковых шкаторин. Меня вызвали еще до того, как препарирование было завершено — до того, как все стало таким же белым и отчетливым, как образец или пример, установленный для урока анатомии, — но вы никогда не будете недовольны небольшим количеством крови и слизи.

Стивен не был грубым и невосприимчивым человеком во многих отношениях, тем не менее он знал Джека Обри все эти годы, так и не обнаружив, что тот очень не любит даже очень немного крови и слизи, то есть холодной крови и слизи. В бою он имел обыкновение ходить по щиколотку в обоих без малейшего отвращения, лежа вокруг него очень ужасным образом. Но едва ли его можно заставить свернуть курице шею, тем более наблюдать за хирургической операцией.

— Вы возьмете открытую фуркулу между большим и указательным пальцами, — продолжал Стивен, — и, соблюдая все пропорции, оцените ее неподвижность.

Джек слабо улыбнулся: ему пришло в голову семь оправданий. Но он был очень привязан к своему другу; и оправдания были невероятными в лучшем случае. Он медленно прошел вперед, в то, что когда-то было его обеденной каютой, а теперь, судя по смраду, превратилось в склеп.
Он действительно взял выставленную вилку, как его просили, и слушал объяснения Стивена, серьезно склонив голову: он был похож на очень большую собаку, добросовестно выполнявшую неприятную обязанность; но как же он был счастлив, когда долг был исполнен, когда кончились объяснения и когда можно было выйти на свежий воздух с чистой совестью!

— Все готово, сэр, — сказал Видаль, встретив его у изголовья трапа.

— Сундук поднят, французам приказали спуститься, а мистер Адамс стоит у шпиля с журналом учета.

— Очень хорошо, мистер Видал, — сказал Джек, глубоко дыша. Он взглянул на небо, взглянул на корму, где «Франклин» лежал на четверти фрегата в кабельтовой от него, производя прекрасную носовую волну. — Уберем марсели и лиселые паруса.

Едва Видаль передал приказ, как марсовые рванули ввысь: марсели и лисельные паруса исчезли, путь корабля заметно уменьшился, и Джек сказал:

«Мистер Балкли, трубите всем матросам на корму», — сказал Видаль боцману, который ответил: «Все руки на корму, сэр», — и тут же сбросил свой зов — резкие звуки, за которыми последовал долгий дрожащий визг.

Это была первая официальная информация, дошедшая до фок-мачты, но если кто-то на борту был настолько простодушен, что ожидал, что они будут удивлены этой новостью, то он полностью ошибался: все они ухитрились быть чистыми, выбритыми, трезвыми и прилично одетыми; у всех были шляпы; и теперь все они толпились на корме вдоль левого трапа, перетекая на квартердек обычной бесформенной кучей. Там они стояли, ухмыляясь и иногда подталкивая друг друга, и Джек крикнул: «А теперь, товарищи по команде, мы собираемся перейти к предварительному разделу. Но все это должно оплачиваться серебром, испанскими долларами или восьмерками, шиллингами и монетами или общеизвестным золотом: гинеями, луидорами, дукатами, джо и тому подобное. Старомодные, диковинные предметы будут продаваться на вес и распределяться соответственно. Мистер Уэделл, руки прочь. Несчастный мальчишка покраснел, вынул руки из карманов и прокрался за спину более высокого Нортона с таким выражением лица, какое только мог вызвать. «Бумажные банкноты и счета и, конечно же, корпус, фурнитура, товары и деньги на голову приходятся на окончательный счет».

— Если пощадит, — пробормотал мистер Видаль.

— Именно так, — сказал Джек. «Если пощадит. Мистер Адамс, продолжайте.

-- Иезекииль Айртон, -- крикнул мистер Адамс, указывая пальцем на открытую журнальную книгу, и Айртон, форвард, вахтенный по правому борту, пошел на корму, счастливый, хотя и отчасти сознающий, что он один и на виду у публики.

Он прошел по квартердеку, на ходу сняв шляпу, но вместо того, чтобы пройти прямо за капитаном к наветренному трапу и так вперед, как он сделал бы при обычном сборе, он подошел к шпилю. Там, на кабестане, Адамс заплатил две гинеи, один луидор, два дуката (один венецианский, другой голландский) и столько монет из восьми и ямайских монет, что сумма составила двадцать семь фунтов шесть шиллингов и четыре пенса. Айртон со смешком сгреб их в шляпу, сделал два шага и коснулся лбом капитана. — Порадуйтесь за них, Айртон, — сказал Джек, улыбаясь ему. Так он прошел по всему алфавиту, с большим смехом и вспышками остроумия, чем можно было бы позволить себе на более регулярном военном корабле, пока через минуту после того, как Джон Ярдли, йомен из простыней, не присоединился к своим шутливым, богатым товарищам на на баке, когда все веселье было мгновенно прервано криком с топа мачты: «Ахой на палубе: объект в лиге по носу правого борта. Я думаю, что это бочка.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/84005/530576

Переводчики: nemox