Готовый перевод The Commodore / Коммодор: Глава восьмая

Ближе к вечеру над холмами за Фритауном начали собираться темные тучи, необычайно темные тучи; они продвигались против ветра в течение часа, пока половина неба не стала черной, а жара стала еще более удушающей. Затем почти то же самое произошло на западе, в море, но теперь облака были еще темнее, сплошная черная гладь; и когда подул морской бриз, они полностью поглотили низкое солнце и поспешили переправиться, чтобы покрыть все небо горячей, опускающейся пеленой.

Морской бриз также принес пять кораблей, смутно видимых, но, несомненно, военных, направлявшихся к мысу и в Индию: пороховой мальчик, отплывший с военно-морской верфи, несомненно, был для них. А так как несколько круменов также отплыли на шхуне, вполне вероятно, что среди них был торговый корабль, пользующийся их защитой, пока она не повернула на восток, торгуя перцем вдоль Хлебного Берега, Берега Слоновой Кости и Золотого Берега, пальмовое масло, слоновьи бивни и золотой песок. Ходили какие-то глупые слухи, что превентивная эскадрилья вернулась, слухи, основанные на приведении и немедленном осуждении «Нэнси», теперь стоящий в порту; но они были отвержены на том основании, что «Нэнси» была доставлена ​​на собственном шлюпе губернатора, который, без сомнения, действовал как капер — капитан Вуд, как и его предшественники, мог дать комиссию: и кто мог бы сделать это более вероятно, чем такой знающий офицер? Кроме того, кто когда-нибудь слышал о том, чтобы в превентивной эскадрилье был двухпалубный корабль? Ибо даже в этом свете — свете, который вполне мог предвещать конец света — можно было увидеть не один, а два таких важных корабля.

«Ты отец лжи», — сказал сирийский купец. «Ничего нельзя увидеть в этом свете или, вернее, в этой тьме. Хотя я признаю, что это очень похоже на смерть времени.

«Ты потомок бессильного крота и беспутной летучей мыши», — ответил его друг. «Я отчетливо различаю две палубы на второй спереди: и на третьей. Похоже, все они надвигаются на «Нэнси».

— Колокол, — сказал первый торговец. Но едва успели произнести эти слова, как первый из шеренги повернулся правым бортом, пока его борт не оказался параллельным борту «Нэнси», и на расстоянии двухсот ярдов он пустил бортовой залп, яркие вспышки которого осветили всю массу облаков и чей голос, оглушив город, ревел взад и вперед среди холмов. В течение трех удивленных восклицаний, не более, все это повторилось, но еще с большей силой, с более сильными, более длинными залпами огня и более низким, более громким голосом тридцатидвухфунтовых орудий: и так пошло, прямо по линии кораблей до последнего. Тишина, когда пороховой дым все еще клубился над бухтой, была странно ошеломляющей, и птицы летали во всех направлениях. Но после кратчайшей паузы по всему разбросанному городу донесся пронзительный возглас изумления, за которым последовали догадки: это были французы; это был Патриарх Авраам, пришедший снова; это был капитан английского военного корабля, обеспечивающий соблюдение закона против рабства. Он поймал несчастного Книттеля с «Нэнси», плывущего под испанским флагом, приковал его и всех его людей цепями к мачте и теперь расстреливал и сжигал их заживо. Это объяснение получило всеобщую поддержку по мере того, как эскадра удолялась и возвращалась снова, теперь уже с грохотом и ревом по два корабля одновременно, так что зрители, все население Фритауна, едва могли слышать собственные голоса, хотя и поднятые до самой необычной высоты. И в паузе между этим запуском и следующим, когда залпы правого борта снова издавали свой продолжительный и нарочитый рев, а одна только «Беллона» швыряла при каждом залпе несколько сотен двадцати шести фунтового железа, весть передавалась от глухого уха к глухому уху, то что Канде Нгобе, у которого была подзорная труба, ясно видел изувеченных жертв в цепях: так же видел Амаду Н'Диаже, ясновидящий человек; так же поступил и Сулейман бин Хамад, заявивший, что некоторые из них все еще живы.

Так было и с несчастным судном: его борт был пробит насквозь, он все еще лежал там, очень низко на гладком море, но, так как он не показывал пробоин ниже ватерлинии, все еще на плаву. Но теперь, после очередного мощного крещендо, осветившего небо и город и наполнившего улицы тенями, линия двинулась вперед, чтобы вступить в игру карронады ближнего действия, и послышался еще один голос войны, пронзительный лай треска, настоящего сокрушителя, стрелявшего намного быстрее, чем большие орудия, и более тяжелыми снарядами, чем большинство, настолько быстро и настолько тяжело, что работорговец мог выдержать не более одного прохода, прежде чем соскользнуть все ниже и ниже в море, теперь странно густое песком, густое как умеренная каша, результат конфликта между меняющимся приливом и местным течением.

«Уберите свои орудия, уберите свои орудия, там», — раздался крик по линии, и ухмыляющиеся экипажи убрали раскаленные пушки, туго натянутые. Ужин был, наконец, подан, ужасно поздно, и когда все руки поставили корабль на якорь в двадцатипятифутовой воде, вахтенные внизу вернулись, все еще улыбаясь; стрелять вживую и по такой цели было одним из самых приятных занятий в жизни моряка.

— Никакое министерство не могло бы требовать большего éclat, большего шума, — сказал Стивен, все еще довольно громко, когда они сидели в обновленной, но все еще пропахшей порохом каюте. — И более убедительного доказательства присутствия эскадры.

— Это действительно была настоящая ночь Гая Фокса, — сказал Джек. «Я бесконечно обязан Джеймсу Вуду за то, что он устроил все так умно и с такой осмотрительностью — было множество деталей, о которых я вообще не думал, любая из которых привела бы к провалу — этот блестящий ход, когда он отправил своих собственных людей, например, чтобы привести Нэнси.

«Действительно блестящий ход. Великолепно.

'Да. Но если на побережье подует бриз, а они клянутся что так и будет, то к завтрашнему вечеру наша ночь Гая Фокса будет все еще в тени. Я считаю, что мы можем нанести такой удар по торговле, которую Уилберфорс и... . . Как его зовут?'

— Ромилли?

'Нет. Другой.'

«Маколей».

'Именно так. Что Уилберфорс и Маколей будут прыгать, хлопать в ладоши и напиваться, как лорды.

Задолго до первой собачьей вахты на следующий день все точки наблюдения на всех кораблях и судах под командованием Джека Обри были заполнены руками, пристально глядящими на мыс, закрывавший залив; ибо вокруг него, вокруг самого мыса Сьерра-Леоне, их друзья, ускользнувшие в разгар артиллерийской стрельбы, должны вскоре вновь появиться с нынешним добрым ветром, принеся с собой отпуск и, возможно, обещание денежного приза, чтобы сделать отплытие еще более восхитительным. Но, с одной стороны, призовые деньги, это была сама свобода, которая была так чудесно желательна: пальмы были восхитительны для тех, кто никогда их не видел, а молодые женщины Побережья, как говорили, были дружелюбны. Целомудрие печально тяготило все руки; кроме того, могут быть свежие фрукты для сбора. Но при нынешнем положении вещей для кораблей, пришвартованных прямо в бухте, не было такой вещи, как свобода, — несколько маленьких шлюпочек и им подобных были приспособлены только для одного офицера или, самое большее, для двух худых — нет такой вещи, как свобода без шлюпок эскадры.

Аплодисменты начались на борту «Авроры», самой дальней к морю от поставленной на якорь линии, и быстро распространились по всей эскадре, когда в поле зрения оказались все шлюпки, сопровождавшие невероятное количество призов: не менее пяти шхун, двух бригов и корабля.

Губернаторский шлюп вышел из гавани, чтобы вести добычу на глазах у всего собравшегося города, изумленного теперь еще больше, чем накануне: никогда еще не видели такого улова и даже отдаленно похожего на него. Те, кто имел интересы в работорговле, а их было немало, бледнели, или серели, или желтели, как угодно, молчали, осунулись и скорбели, ибо узнавали каждое из захваченных судов, - они не могли ошибиться. Но большинство других жителей были возбуждены, полны радости, улыбались, болтали, не от какого-либо рвения к аболиционистскому делу, за исключением круменов, а от искреннего, сердечного удовольствия при мысли о деньгах, которые будут течь в карманы моряков и из них. Награда в 60 ф. ст. за освобожденного мужчину-раба, 30 ф. ст. за женщину и 10 ф. из этого нового и беспрецедентного улова это было бы потрясающе, даже без самих приговоренных кораблей. А так как Фритаун хорошо привык к поведению моряков на берегу, горожане, особенно владельцы таверн и публичных домов, с большим удовольствием ожидали их прихода.

Это очаровательное предвкушение еще сильнее ощущалось на борту, и когда в ответ на сигнал коммодора «Рингл» и многие другие шлюпки направились к якорной стоянке и своим кораблям-базам, их встретили новыми и еще более сильными аплодисментами. В мгновение ока они превратились в вольные шлюпки, готовые и желающие доставить Джека на берег, и несколько вахтенных внизу спешили украсить себя, в то время как другие, менее уверенные в своем сладком, разыскивали своих мичманов или дивизионных офицеров, чтобы посмотреть, что серьезная просьба, подобающее почтение, и можно ли было бы авансировать четыре пенса.

Когда разговоры о грядущих радостях были в самом разгаре, поползли ужасные слухи. Сначала на орудийную палубу ввалился молодой помощник боцмана с кислым лицом, срывая с шеи свой лучший барселонский шелковый носовой платок. «Никакой свободы», — сказал он всему миру. «В Сьерра-Леоне нельзя выходить на берег после захода солнца. Гребаные предписания доктора.

Они сказали ему, что он был неправ — правило относилось только к нему, из-за его дурного поведения: и растопыренных ног, и унылого лица Ионы. Глупо было говорить, что не должно быть свободы. Но вскоре эту новость повторяли так часто и так много людей, что ей уже нельзя было не верить. Никакого выхода на берег после захода солнца: Приказ доктора, подтвержденный капитаном и коммодором.

— Черт бы побрал Доктора.

«Гнилой доктор».

«Душу Доктора в ад», — говорили нижняя палуба, койка мичмана и кают-компания

Сам Доктор, занятый зашиванием лучезарной руки Уэвелла, порезанной в короткой схватке и грубо перевязанной полой рубашки мертвого работорговца, выслушал его отчет, его неофициальный устный отчет коммодору. Посоветовавшись с лейтенантом, мичманами и прапорщиками, он разделил флотилию на четыре группы примерно равной численности, стараясь максимально держать вместе товарищей по кораблю: две для Шербро и две для Манги и Лоаса, довольно близко от материка. — Сначала мы должны были отправиться на западный рынок на Шербро, грести на ведущей лодке, вождь круман тихонько окликнул, спросил, не мешает ли такой-то такой-то, лодка подошла к берегу, пока он говорил, и в тот момент, когда она тронутые нами, мы поспешили на борт, немедленно связав якорную вахту внизу, заперев люки и поклявшись, что их снесет к чертям, если они шевельнут пальцем, перерезав трос и выйдя в море с таким сильным бризом, какой только можно пожелать. Это было так же просто, как поцеловать мне руку, — Уэвелл громко расхохотался, — у них не было охраны, они не представляли себе никакой возможной опасности и не поднимали суеты. То же самое было и со следующими тремя, всеми лучшими шхунами — мы едва могли в это поверить — и так, пока мы не подошли к кораблю. Мы немного задержались на борту, потому что судно было на ходу, все люди были на палубе, и возникла небольшая проблема — вот откуда я взял это, — кивая на его рану, — но это ни к чему не привело; и, зачистив Шербро с запада и востока, мы вскоре присоединились к остальным и направились к Манге и Лоасу, где сделали почти то же самое; хотя я рад сообщить, сэр, что они стреляли в нас.

— Очень хорошо, — с удовлетворением сказал Джек, ибо любое судно, стреляющее по военному кораблю, даже если оно было не больше четырехвесельного катера, виновно в пиратстве и, следовательно, ведет к конфискации, независимо от его флага и страны: безусловное осуждение. — Но я надеюсь, никаких побочных эффектов?

-- Только несколько ранений, сэр, потому что, как только первый бриг пустил в полет португальца, тучи разошлись, и стало видно, сколько нас было, призы и все такое. Один попытался срезаться и бежать, но это ему не помогло: остальные, те, что бодрствовали, тянулись к берегу, как дым и пакли, в тех лодках, которые были у них рядом или на буксире. Итак, очистив эти два места, сэр, мы заперли их людей внизу, посадили призовые команды на борт и, держа их под прицелом на случай какой-нибудь глупой попытки, взяли курс домой.

— Очень хорошо сделано, мистер Уэвелл, очень хорошо сделано, — сказал Джек, и после паузы: — Скажите, что вы сделали с их бумагами?

— Ну, сэр, я вспомнил слова губернатора о том, что юридическая придирка мешает тому, что было очевидно правильным, и я думаю, что в основном они были уничтожены в бою или потеряны за бортом. Я оставил в покое пару манифестов и реестров португальских капитанов, чтобы лучше выглядеть: не то чтобы это имело какое-либо значение, поскольку португальцы не защищены к северу от Линии. С пиратами я никогда не возился, а прямо цеплял их в кандалы. И теперь я думаю об этом, сэр, в Доме правительства был кто-то, кажется, один из джентльменов вице-адмиралтейского двора, который заметил, что человек, у которого не было документов, на чьем корабле не было документов и который не мог точно опознать человека, арестовавшего его, был в безнадежном состоянии: он вообще не мог разобрать никакого дела, даже при самом лучшем совете и даже если какая-нибудь дурацкая юридическая оговорка была в его пользу».

— Я полагаю, это была ваша точка зрения, доктор, — сказал Джек.

— Вот, мистер Уэвелл, — сказал Стивен, обрезая нить и не обращая внимания на неосторожность. 'Там. Я бы посоветовал держать конечность на перевязи в течение нескольких дней и избегать чего-либо вроде излишества в мясе или питье. Блюдо из яиц на ужин или небольшая рыба на гриле, а затем немного фруктов; и небольшая миска каши перед сном, жидкой, но не слишком жидкой, будет очень кстати. И это тоже очень хорошо подойдет для перевязи, - продолжал он, его взгляд был пойман лучшим сверхтонким батистовым шейным платком Джека, накинутым на спинку стула, только что из утюга Киллика. — Вот, — сказал он, вставляя раненую руку с легкостью долгой практики. — Теперь позвольте мне попросить вас порекомендовать надежного крумана средних лет, не склонного ни к капризам, ни к выпивке, который покажет мне дорогу во Фритаун, куда я должен отправиться вскоре после захода солнца. Мой дорогой коммодор, могу я просить о подходящем транспортном средстве?

«Мой дорогой доктор, — сказал Джек, — я не позволю вам ничего подобного, и ни капитан Пуллингс, ни мистер Хардинг, ни кто-либо другой, кто вас любит. Если бы вас увидели сходящим на берег через полчаса после того, как вы запретили такое же снисхождение всей команде корабля, вы были бы самым ненавистным человеком в эскадре. Я не говорю, что они предложат много физического насилия, но их привязанность будет убита насмерть».

— Если утром будет достаточно, сэр, — сказал Уэвелл, — я поручу тому самому человеку прийти с бумагами для меня и мистера Адамса, чтобы они подписали количество освобожденных рабов. Круманский старейшина по имени… ну, поскольку нам трудно произносить их собственные имена, мы часто зовем их Гарри Нимбл, или Фатти, или Эрл Хоу. Мой известен на всем побережье как Джон-квадрат. Тот самый человек для вас.

Квадрат был гиперболой моряка, но только педант мог возражать против Прямоугольника, потому что Крумэн Уэвелла был очень широкоплечим, глубоко обманутым человеком с короткими ногами и длинными руками. Его маленькая круглая голова была увенчана седеющей шерстью, а на лице его были две синие линии на лбу и другая, более широкая, прямо от уха до уха, но на нем ни эти, ни подпиленные резцы не выглядели более причудливо, чем взъерошенная рубашка на Европейский. Он был черен или даже иссиня-черен, насколько может быть человек, что придавало его улыбке больше обычного блеска; однако было ясно, что с ним нельзя шутить ни в коем случае.

Он прибыл на рассвете, гребя в одном из тех гибких, очевидно хрупких каноэ, которые крумены использовали для посадки через чудовищный прибой, столь обычный для побережья, проворно, как мальчишка, взбежал по борту, отсалютовал швартовщику и крикнул: Бумаги для лейтенанта Уэвелла, сэр, пожалуйста, громким басом.

Он был совершенно готов взять Стивена на берег и показать ему все, что тот пожелает увидеть во Фритауне; и пока они шли, поднимаясь и опускаясь на длинных, тяжелых волнах, Стивен спросил его, знает ли он внутренние части, дикую местность и животных, которые там живут. Да, сказал он, в детстве он некоторое время жил в Сино, в стране кроо, на побережье, но у него был дядя, который жил далеко вверх по реке, и там он провел несколько лет, когда подрос. охотиться: дядя показывал ему всевозможных существ — законных, священных или, по крайней мере, охраняемых жу-жу, нечистых, неуместных для молодого неженатого человека его положения; и это знание, восхитительное и необходимое само по себе, оказалось чрезвычайно ценным позже, когда голландский натуралист нанял его показать ему местных змей, что позволило ему купить свою первую жену, блестящую танцовщицу и повар.

— Одни змеи, да?

— О нет, нет. Боже мой, нет. Слоны и землеройки, летучие мыши, птицы, гигантские скорпионы тоже: но сначала змеи, и когда я показал ему питона Кроо, трех саженей длиной, свернувшегося вокруг ее яиц, он дал мне семь шиллингов, он был так доволен - семь шиллингов и ярко-красная шерстяная шапка.

— Надеюсь, он написал книгу. О, как я надеюсь, что он написал книгу. Сквер, не скажете ли вы мне теперь его имя, достойный джентльмен?



— Мистер Клопсток, сэр, — сказал Сквер, качая головой. «Нет книги».

— Совсем нет книги?

Квадрат снова покачал головой. «Мистер Клопсток, он мертв». Заняв положение на спине умеренной волны, он принял съежившийся вид, судорожно задрожал и сделал жест человека, которого рвет на последних стадиях желтой лихорадки, все совершенно убедительно и все за секунды, необходимые для того, чтобы волна закрутилась, с ревом побежала вверх к речному берегу и поставил каноэ на песок. Квадрат вышел, едва намочив ноги, помог Стивену и вытащил каноэ выше отметки прилива, призывая маленького Крубоя не забывать об этом и весле на его необычайно точном английском. Однако Кробой ничего не мог понять из его слов и вынужден был повторять их на местном наречии.

— Значит, никакой книги, сэр, — серьезно сказал Сквер, когда они шли по берегу. — Но он был очень хорошим человеком и добр ко мне. Он научил меня английскому, лондонскому английскому.

— Кажется, вы сказали, что он голландец.

'Да сэр; но он хорошо говорил по-английски и был счастлив приехать сюда, потому что думал, что мы тоже говорим по-английски. Лондонский английский. Но он показывал мне отпечатки кобр, панголинов и землероек или рисовал их сам, называя их по-лондонски. Так что я привык к его манере говорить: по-миссионерски. Итак, сэр, куда бы вы хотели пойти?

— Я хотел бы немного осмотреть город, минуя дом губернатора, крепость и рынок. Тогда я хотел бы видеть господина Умузиоса, менялу.

Это был широкий, раскинувшийся город, в котором большинство домов стояло далеко друг от друга в собственных ограждениях, часто с пальмами, возвышающимися над их стенами. По пути они встретили немного людей, и Джон Сквер, видя, что Стивен хочет поговорить, продолжал: — А я знал еще одного натуралиста, сэр, когда был мальчиком: мистера Афцелиуса, шведа; а еще он говорил на очень тщательном лондонском английском. Он был ботаником. Книги тоже нет, хотя он прожил здесь много лет.

— Нет книги, увы?

— Нет книги, сэр. Когда французы взяли город в девяносто четвертом, они сожгли его дом вместе с остальными, а также все его документы и образцы. Это так жестоко подействовало на его сердце, что он так и не написал свою книгу.

Они оба покачали головами и какое-то время шли молча, пока действительно не достигли рынка: и, завернув за угол, они попали в другой мир, многолюдный, оживленный, разговорчивый, веселый, полный красок — прилавки с фруктами и овощами всех видов, добрые, сверкающие на восходящем солнце: бананы, папайя, гуава, апельсины, лаймы, дыни, ананасы, голубиный горошек, бамия, крем-фрукты, сладкие конфеты, кокосовые орехи; и тесно сплетенные корзины, полные риса, кукурузы, проса, райских зерен, а также ямса, маниоки и немного сахарного тростника. Рыбы в блестящем изобилии: тарпоны, кавалеристы, кефали, луцианы, желтохвосты, старые девы, десятифунтовые (хотя и довольно грубые, сказал Квадрат, хотя и сытные) и, конечно же, огромные кучи устриц. Вокруг расхаживали серьезные арабы, закутанные в белое, и несколько красных мундиров из форта, и в большинстве киосков сидели собаки или кошки; но мир в целом был черным. Однако были разные степени темноты, от блестящего черного дерева крумана до молочно-шоколадного коричневого цвета. — Есть занди из Велле, прямо в Конго, — сказала Сквер, осторожно кивнув именно такому человеку и торгуясь на страстном сьерра-леонском английском за десятифунтовую пушку, которая, как она утверждала, не весила больше восьми. Нимины-пимины, совсем чокнутые, — вскричала она. «И есть несколько йоруба. Агбосоми всегда можно узнать по их татуировке: они говорят на эве, как и Аттакпами. Обратите внимание на порезы племени кондо на этих щеках: совсем как у гребо. Отсюда кпвеси разговаривает с махи из Дагомеи. Он указал на многих других и сказал: «Здесь живут все народы, которые когда-либо были проданы на побережье или в округе, даже из Мозамбика; и там, сэр, есть несколько чернокожих из Новой Шотландии. Но вы все знаете о Новой Шотландии, сэр.

— Не знаю, — сказал Стивен.

— Ну, сэр, они были рабами в Америке, которые сражались на стороне короля; и когда люди короля были побеждены, их перевели в Новую Шотландию, а затем примерно через двадцать лет тех, кто еще был жив после всего этого снега, привезли сюда. Некоторые выучили гэльский язык в тех краях.

— Бог с ними, — сказал Стивен. — А теперь я хотел бы увидеть мистера Хумузиоса, пожалуйста.


— Да, сэр, прямо сейчас, — сказал Сквер. — Его станция там, в дальнем углу, под навесом или, как говорят, тентом.

Господин Умузиос был греком из какой-то далекой африканской диаспоры: он сидел под своим навесом за столом, уставленным блюдцами, на которых лежало множество монет, от мельчайших медных предметов до португальских джо стоимостью четыре фунта за штуку, вместе с изящными весами и счетами. Слева от него сидел маленький черный мальчик, справа от него лысый пес, такой огромный, как будто принадлежал к другой породе, пес, который вообще никого не замечал, кроме тех, кто мог предложить потрогать стол.

— Месье Умузиос, — сказал Стивен по-французски, как было давным-давно условлено, — добрый день. Я послал вам письмо по поводу обмена.

Умузиос кротко взглянул на него поверх очков и, ответив на странно старомодном, но прекрасно беглом левантийском варианте того же языка, поприветствовал его в Сьерра-Леоне, посмотрел на документ и сказал, что он никогда не выводил на рынок такие суммы и, на местном английском, сказал мальчику привести Сократа, престарелого клерка. Как только он прибыл, Умузиос подвел Стивена к необычайно красивому арабскому дому с резными ставнями и фонтаном во дворе и, упросив его сесть на приподнятый ковер, заметил, что в этих конкретных сделках требуется определенная степень идентификации: доктор простите ему уважение к этой ненужной форме, но это было суеверие у людей его призвания.

Стивен улыбнулся, сказал: «О, конечно», — и пошарил в кармане в поисках монет. Он ничего не нашел и был вынужден занять шесть английских пенни: он расположил их в два ряда, а затем изменил положение трех так, чтобы они, всегда соприкасаясь с двумя другими, образовывали круг с третьим движением.

— Очень хорошо, — сказал Хумузиос. Он вынул из-под рубашки кошелек, перечислил пятьдесят гиней и сказал: «Я получил известие от своего начальника, что время от времени имею честь получать для вас послания. Будьте уверены, что они тоже будут покоиться на моей груди.

— Есть еще один маленький момент, — сказал Стивен. — Вы можете порекомендовать какого-нибудь торговца во Фритауне, имеющего корреспондентов в Бразилии или Буэнос-Айресе?

«Теперь, когда торговля нелегальна, общения почти нет; но я веду определенные банковские операции с экспортными фирмами в Баии — кора, каучук, шоколад, ваниль и тому подобное».

— Листья коки?

'Безусловно.'

— Тогда будьте так добры, закажите мне арробу из лучших перуанских мелколистных горных пород. Вот пять гиней в качестве задатка.

«Конечно. Я пошлю при первой же возможности, и оно должно быть здесь в течение месяца или шести недель.

— Вы очень добры, сэр, — сказал Стивен и, выпив чашку кофе, удалился, довольный общением. Так часто эти устройства, эти почтовые ящики имели более чем убогую сторону: иногда жизнь агента разведки была действительно очень опасной, но что было в некотором роде более утомительным, так это то, что она почти всегда приводила его в соприкосновение с сомнительными , часто полукриминальными персонажами, чьи дружеские отношения и коварные улыбки были глубоко неприятны. Тем не менее договоренности такого рода, которые так часто имели вид теневых финансовых сделок или прелюбодейной переписки, были необходимы: даже в хорошо организованном посольстве, миссии или консульстве болтовня была настолько обычна, что параллельные средства связи были абсолютно необходимым злом; и Матюрин, конечно же, не собирался подвергать опасности успех нынешней экспедиции (которую он очень высоко оценивал), доверив предприимчивому губернатору или его штабу что-либо хоть сколько-нибудь конфиденциальное.

Он нашел Сквера сидящим снаружи на камне, и, когда они шли обратно к берегу, он сказал: «Джон Сквер, если ты не будешь занят в течение следующих нескольких недель, я бы хотел, чтобы ты плыл со мной и показал мне, какие растения, птицы и животных, когда мы сойдем на берег. Я дам вам заработную плату способного моряка и попрошу капитана Пуллингса записать вас в качестве сверхштатного сотрудника.

— Счастлив, сэр, очень счастлив, — сказал Сквер, и они обменялись рукопожатием. Проехав еще сотню ярдов, некоторые подумали, что доктор Мэтьюрин сказал: «Кажется, на другой стороне города есть красивое болото. Если я смогу справиться со своими обходами достаточно рано, мы могли бы отправиться туда сегодня днем; а в последующие дни мы сможем подняться на высокий холм за ним».

Капитан Пуллингс охотно взял Сквера на борт в качестве сверхштатного на пропитание (но не на табак, иначе казначей будет сереть и стонать для остальной части комиссии), и он сказал, что может положить свое каноэ в веселую лодку, поскольку она больше подходит для высадки Доктора на такой бурный берег.

Это было самым удовлетворительным; как и почти всеобщее веселье, когда лодки подошли к берегу, чтобы вывезти свободных людей на берег. Было несколько анонимных возгласов «Какого настроения, Старый Сатурнино?» — прозвище, данное ему какими-то развратными мальтийскими руками, — но в основном это были улыбки и кивки, вчерашние пылкие чувства были совершенно забыты, в то время как многие из его старых товарищей по кораблю спрашивали, что они могут вернуть его обратно.

И все же его раундов было меньше. Мощная канонада, возможно, не убила всех работорговцев на борту «Нэнси» (предмет веры во Фритауне), но она определенно покалечила несколько более стремительных и менее шустрых первых путешественников, входивших в состав эскадры, несмотря на их частые учения; и хотя лазарет «Беллоны» был таким же чистым и просторным, как и на любом линейном корабле флота, странная влажная, гнетущая жара не очень подходила тем, кто должен был там лежать. Там были вентиляционные рукава, хорошо расправленные и эффективные вентиляционные рукава, но они не могли сделать воздух, который они пускали, более свежим, чем на палубе, где люди ходили, тяжело дыша и вытирая себя. Несколько ран и ожогов грозили превратиться в безобразные, и после обеда — обеда, съеденного в задыхающейся кают-компании, поскольку Джек и его капитаны были приглашены губернатором, и который состоял в основном из бифштекса и почечного пудинга — Стивен вернулся на очередной сеанс со своими помощниками, симпатичными молодыми людьми, но медлительными и неопытными. Это продолжалось до тех пор, пока Стивен не услышал последний успокаивающий глоток морозника, когда услышал шум возвращающейся баржи, вой боцманских криков, когда коммодор и капитан поднимались на борт, стук и лязг морских пехотинцев, подносящих оружие. — Ну вот, джентльмены, — сказал он, — теперь, я думаю, мы можем дать койке немного передохнуть. Эванс, - сказал он помощнику лазарета, пожилому кузнецу, который сбежал в море, спасаясь от дьявольской мегеры, - вы позовоните мистера Смита при малейшей опасности. Что касается меня, — добавил он, — я хочу осмотреть болото за городом.

«Ну, мой дорогой, я так понимаю, вы вернулись», — сказал он, входя в большую каюту, где Джек сидел у кормового окна в одной рубашке, с расстегнутыми на коленях и талии бриджами. — Надеюсь, вам понравился ужин?

«Джеймс Вуд заставил нас гордиться, как Напыщенный Пилат, благослови его бог, — сказал Джек. «Четыре часа, и ни разу без стакана в руке. Хотя, господи, иногда мне кажется, что мне уже не двадцать: может быть, это от жары. Вам не кажется, что тут чертовски жарко? Сыро, тесно, гнетуще? Я полагаю, что нет, раз на тебе китель.

«Я не нахожу жару чрезмерной или неприятной; хотя допускаю сырость. Вы, дородные подданные, чувствуете это больше, чем мы жалеем мужчин, мужчин более элегантной формы. Но утешайтесь: они говорят мне, что близится сухой сезон, когда воздух, хотя иногда и намного жарче, совершенно сухой, настолько сухой, что негры мажут себя пальмовым маслом, чтобы их кожа не трескалась: или в по умолчанию пальмовое масло с жиром. Сухой, иногда сопровождаемый интересным ветром, гарматан; хотя это может быть и название самого сезона. Что касается моего кителя, то я ношу его, потому что хочу видеть болото за городом и не хочу рисковать падающей сыростью.

— Мой дорогой Стивен, о чем ты думаешь? Вы забыли свои приказы, что никто не должен выходить на берег после захода солнца? Хотя, кстати, вы так и не сказали нам, почему. Это не может быть сырость, потому что в кабаках и публичных домах не бывает сырости, куда матросы идут инстинктивно, как олень к ручью.

— Это из-за миазмов.

— Они как миазмы?

— Почти то же самое, уверяю вас, Джек; и хуже всего они проявляются после захода солнца».

— Взгляните на него сейчас, — сказал Джек, кивая на запад через кормовое окно, где солнце пылало красным, а его сияние тускнело от густого и тяжелого воздуха. — Он упадет раньше, чем ты успеешь созерцать свое болото хотя бы пять минут. Нет, Стивен. Договор дороже денег, знаете ли. Вы не можете лишить всех свободы, а потом сами бунтовать среди сов и ночных птиц.

Полная искренность и убежденность Джека преодолели протесты Стивена — его крики об особых случаях — о неотъемлемых исключениях, которые нужно понимать — о некоторых оговорках, которые следует принимать как должное, — и в конце концов он сказал: и всегда есть завтра.

— Стивен, — сказал Джек, — мне больно это говорить, но что касается твоего огромного мрачного болота, завтра не наступит. Мы взвешиваем направление течения: губернатор говорит, что при таком ветре вести о нашем прибытии и о наших забавах еще не могут достичь острова Филиппа; что там должно быть несколько работорговцев, чтобы закончить свой груз; и что мы можем поймать их в процессе этого.

— О да, — сказал Стивен, ошеломленный.

— Мы должны использовать все возможные преимущества до того, как все побережье будет предупреждено. Нельзя терять ни минуты; и как только начнется отлив, мы сможем поймать течение и выйти из бухты».

Стивен не мог не согласиться, и после минутного проклятия собственного языка за его абсолютную, властную, болтливую глупость, отсутствие обдуманности и благопристойной сдержанности, которые привели бы к оговоркам, к некоторым исключениям для общего блага, он взял повернул на палубу, где его сначала утешил необычайно многочисленный косяк летучих рыб, которые скользили над поверхностью, довольно высоко в воздухе, чтобы быть схваченными в угасающем свете птицами-фрегатами, мелькающими среди них с захватывающей дух быстротой; и, во-вторых, тем, что река на острове Филип была прекрасным ручьем, хорошо известным Квадрату, который сказал, что, хотя в разгар сезона дождей она текла широко и быстро, далеко плескалась среди лесных устья и большой отмели, как только закончились очень сильные дожди, она начала уменьшаться, оставляя чистый берег, по которому можно было пройти через лес, где часто можно было увидеть шимпанзе, и далее в более открытую местность, часто посещаемую шимпанзе и слонами. Он также говорил о небольшой равнине над второй группой водопадов, почти полностью покрытой баобабами, на которых обитало четырнадцать различных видов летучих мышей, некоторые из которых были огромными, с чудовищными мордами.

Он размышлял о восхитительных возможностях — западноафриканском филине, синем пожирателе бананов, многих блестящих ткачах и солнечных птицах, возможно, даже о потто, когда услышал ожидаемый крик: «Все руки поднять якорь». тотчас же последовал клич боцмана и громкие голоса его товарищей, ревущих в люках: «Все руки поднять якорь!», и он поспешил убраться с дороги: знал ли он, какое ужасное рвение и активность вызвали по этой команде — толпы людей, несущихся по палубе независимо от тех, кто может оказаться на их пути, крики, натягивающие веревки. Войдя в каюту, он обнаружил, что Джек безмятежно сидит на шкафчике, перебирая на своей скрипке новый набор струн.

«Почему, Стивен, — сказал он, подняв голову, — мне было так жаль расстраивать вас по зловонному болоту; но я осмелюсь сказать, что миазмы причинили бы вам не меньше вреда, чем обычная невежественная бухта».

— Вовсе нет, мой дорогой, — сказал Стивен. «Я размышлял о прелестях Синона, реки, которая течет у острова Филиппа. Я размышлял о разнообразии овощей и животных, о вполне реальной возможности потто, и вскоре вернул себе природную жизнерадостность».

«Что такое потто?»

«Это маленькое пушистое существо, которое спит весь день, свернувшись калачиком, с головой между ног, а затем всю ночь очень-очень медленно ходит высоко на деревьях, медленно поедая листья и подкрадываясь к птицам, когда они садятся на ночлег и их тоже ест. У него огромные глаза, что вполне разумно. Некоторые называют эго ленивцем; какой-то медленный лемур; некоторые ленивы, но совершенно ошибочно, ибо у них нет ничего общего, кроме их скромного поведения, их безобидной жизни. Потто — самый интересный из приматов с анатомической точки зрения. Адансон увидел и препарировал потто, и я очень хочу иметь такое же счастье».

— Адамсон с «Фетиды»?

'Нет нет. Адансон с буквой н. Француз, правда, шотландского происхождения. Конечно же, Джек, я говорил вам об Адансоне?

— Я полагаю, вы упомянули имя джентльмена, — сказал Джек, сосредоточившись на стержне своей струны ре, всегда неуклюжей и шероховатой в этом грубом старом морском инструменте, особенно в сырую погоду.

«Он был великим натуралистом, столь же усердным, плодовитым и трудолюбивым, сколь и неудачливым. Я знал его в Париже, когда был молодым, и чрезвычайно им восхищался; так же поступил и Кювье. В то время он уже был членом Академии наук, но был очень добр к нам. Когда он был немногим больше юноши, он отправился в Сенегал, прожил там пять или шесть лет, наблюдая, собирая, анализируя, описывая и классифицируя; и он резюмировал все это в краткой, но весьма респектабельной естественной истории страны, из которой я узнал почти все, что мне известно об африканской флоре и фауне. Действительно, ценная книга, результат интенсивных и длительных усилий; но я вряд ли осмелюсь назвать его в тот же день, что и его высший опус — двадцать семь больших томов, посвященных систематическому описанию сотворенных существ и субстанций и отношений между ними, вместе со ста пятьюдесятью томами указателей, точных научное описание, отдельные трактаты и словарь: сто пятьдесят томов, Джек, с сорока тысячами рисунков и тридцатью тысячами экземпляров. Все это он показал Академии. Его очень хвалили, но так и не опубликовали. Тем не менее он продолжал работать над ним в нищете и в преклонном возрасте, и мне нравится думать, что он был счастлив своим грандиозным замыслом и восхищением таких людей, как Жюссье, и Института в целом».

— Я уверен, что был, — сказал Джек. «Мы отправляемся», — крикнул он, когда корабль принял новое, более живое движение; и Стивен, проследив его взгляд назад, увидел, как «Темза», «Аврора» и «Камилла» опустили марсели и пошли вслед за «Беллоной», когда эскадра во главе с «Величайшим» двинулась на юго-восток в надвигающуюся ночь и внезапный сильный шквал дождя.

Джек настроил свою скрипку с перетянутой струной: они немного поговорили о высоте звука и о том, как некоторые люди утверждают, что А должна звучать именно так, — Джек сыграл ноту и сказал: «Я не могу этого вынести». Я ненавижу думать, что наши дедушки должны быть такими плоскими. Через мгновение он усмехнулся, размышляя о двойном значении этого слова, и сказал: «Это было очень хорошо, Стивен, ты так не думаешь? Такие бемоли. Ты курил, конечно. Но можете ли вы представить себе Корелли, играющего в этих стонущих, скулящих водах пива и воды? Затем, полностью изменив свой тон, он продолжил: - Вот что я тебе скажу, Стивен: быть равносильным флагманскому офицеру - очень тяжелая работа, бесконечно одинокие заботы и тяжелый труд, и если твоя экспедиция не оправдает ожиданий простых парней, которые никогда в жизни не были в море, вас засекают до смерти и закапывают на перекрестке с колом в сердце; но у него есть свои компенсации. Том и все остальные на борту, все на всех кораблях и судах Его Величества под моим командованием, прыгают, промокают — смотрите, — вытащить на корму — подсчитать и застраховать — уложить наверх — свернуть — как пчелы — пока мы сидим здесь, как благородные джентльмены, ха-ха, ха! Да ладно, теперь он на ровном киле; позвольте мне вызвать свет, принести вашу виолончель, и мы наконец то сыграем.

В половине пятого утра Стивена разбудил взволнованный мистер Смит: Абель Блэк, фор марсовый, вахта правого борта, совершенно обычная треснувшая малоберцовая кость (наткнулась в темноте на неуместное ведро) вот-вот лопнет. Была задержка мочи по совершенно не связанной с этим причине — обычному исчислению — с тех пор, как его опустили вниз; но он был пристыженным человеком, и, будучи далеко от своих товарищей, лежащий там между двумя неизвестными, принадлежавшими полубаковым, он не любил упоминать об этом рано, а в ночные дежурства не любил беспокоить врачей: и теперь скромность привела его к очень элегантному выходу. Стивен хорошо знал это состояние, часто сопровождающее болезни некоторых других моряков; он также привык иметь дело с удивительно неровными и сложными формами деликатности моряков; и, разобравшись с ситуацией на данный момент, он вернулся в постель. Но не для того, чтобы заснуть, потому что, как только он уже улегся в свою койку и стал раскачиваться, какой-то ужасный голос из глубины сказал: «Мэтьюрин, Мэтьюрин, вы уже жестоко утомили бедного Джека Обри своим утомительным рассказом о Мишеле Адансоне, болтая в том же самом серьезном, даже восторженном, нравственно улучшающем образе в течение получаса подряд, а он сидит там, улыбаясь и вежливо кивая, говоря: "О, в самом деле?" и "Небеса всевышние" - о позор. Вы вполне можете краснеть, но краснеть не приносит пользы. Это просто угрызения совести.

Он не мог вспомнить ни долготы, ни широты, на которой он это сделал, ни даже в каком океане; но он мог слышать звук собственного ревностного голоса, который звучал все тише и тише, и вежливые ответы Джека. «Я часто это делаю?» — спросил он в темноте. — Это привычно, не дай Бог, или только в преклонном возрасте? Он милый, воспитанный человек, тварь; но простит ли когда-нибудь мое сердце ему это моральное преимущество?

Наконец он заснул, но воспоминание было с ним, сильное и свежее, когда он проснулся. Чтобы рассеять его, он умылся и побрился с особой тщательностью — ведь было воскресенье, — и вышел на палубу подышать воздухом. К его удивлению, ни с левого борта, ни с меньших судов не было видно земли. Эскадра теперь состояла из двухпалубных кораблей и фрегатов, и все они выстроились в прекрасно ровную, равномерную линию, стоящую где-то к западу от юга под брамулами, при свободном ветре на один или два румба. Пока он стоял там, мичман доложил о том, что он читал журнал: «Восемь узлов и полсажени, сэр, будьте любезны; а мистер Вудбайн считает, что течение идет на восток полным узлом. Офицер, мистер Миллер, что-то ответил, но Стивен пропустил его, так как все его внимание было занято дуновением ветра с передней дорожки, принесшим запах кофе и тостов, бекона и, возможно, летучей рыбы, только что поджаренной.

Он поспешил на корму. Он хотел придать себе некий вид, повторяя темп корабля и течения, но жадность и привязанность овладели им, и он воскликнул: «Доброе утро, Джек, да пребудут с тобой Бог и Мария, и неужели это летучие рыбы, совсем свежежареные?

— Доброго утра тебе, Стивен. Да, это так. Позвольте мне помочь вам с парой.

— Джек, — сказал Стивен через некоторое время. «Я был поражен, не увидев ни земли, ни массы наших меньших товарищей. Было бы неуместно спросить, как это могло произойти? Неужели они заблудились в темноте? Это очень вероятно.

— Боюсь, что да, — сказал Джек. — Тем не менее я уверен, что по крайней мере у одного из них был на борту компас; и в любом случае, если он сломан, они всегда могут следовать за нашим светом. У нас позади три великолепных зеленых фонаря, как вы, несомненно, заметили, и я осмелюсь сказать, что кто-то их зажег. Он повысил голос: «Киллик. Киллик, вот. Зажги еще одну чашечку кофе, ладно?

— Который у меня уже есть в руках, не так ли? — сказал Киллик за дверью.

— Еще чашку, Стивен?

— Пожалуйста.

— Мы разошлись, когда в середине вахты ветер сместился на три румба. Бриги и шхуны, держась гораздо ближе к ветру, плывут прямо вдоль побережья к острову Филиппа, когда могут, и разбиваются, когда не могут; за ними следуют Лорел и Камилла, чуть подальше от берега; и мы делаем длинный юго-западный шаг, намереваясь отправиться в дневную вахту, ударить по побережью за островом и схватить всех животных, которые могут попытаться сбежать или протянуть руку, если в гавани возникнут какие-либо проблемы, в чем я сомневаюсь.

Стивен некоторое время переваривал это, а затем сказал: «Джек, прошлой ночью мне вдруг пришло в голову, что я уже рассказывал вам все об Адансоне раньше, и очень подробно — о его усердии, его бесчисленных книгах, его несчастье. Извините. Нет ничего более скучного и печального, чем повторяющийся рассказ».

— Я уверен, что вы правы в целом. Но уверяю вас, Стивен, что в данном случае я этого не заметил. По правде говоря, я так увлекся своей струной ре, которая все время соскальзывала, что боялся, что вы сочтете мою невнимательность неучтивой. И все же я скажу вам, Стивен, что это такое: я поговорил с Уэвеллом и принял решение о своем плане кампании. Хочешь услышать?

-- Ну, мне давно казалось, и это подтверждают и Уэвели, и все офицеры, бывшие в Шербро и далее, что это, по существу, береговая задача, и что для линейных кораблей и даже для фрегатов, если только они не будут такими же быстрыми и устойчивыми к погодным условиям, как «Сюрприз», и только для тех же целей, что и те игроки в крикет, которые проводят разведку на большом расстоянии, например, на дальней стоянке или на дальнем поле — я имею в виду далеко в море и для с наветренной стороны от вероятных путей бегства, особенно в сторону Гаваны. Лежать на виду у берега бесполезно: наши высокие мачты видны издалека, тем более, что они ставили наблюдателей на высотах и в очень высоких деревьях, когда здесь была превентивная эскадрилья, и еще придется, как как только они узнают о нашем прибытии. В целом чернокожие видят намного лучше, чем мы, знаете ли.

— Конечно, я это заметил.

«Поэтому, как только мы разберемся с островом Филиппа, я поставлю двухпалубные суда и Темзу далеко в море, вне поля зрения берега, но на расстоянии сигнального расстояния друг от друга и от промежуточных меньших судов: это может прикрыть самый удивительный район. В то же время остальные будут работать прямо вдоль побережья, двигаясь так быстро, как только могут, чтобы быть впереди новостей о том, что мы здесь, прямо вдоль побережья, пока мы не отстаем от берега, от мыса Пальмас до Бенинского залива. .'

«Остерегайтесь и берегитесь Бенинской бухты;

— Один выходит, а сорок входят, — пропел Стивен.

— Какой ты молодец, Стивен, — воскликнул Джек тоном искреннего неудовольствия. «Как ты можешь думать о том, чтобы петь или стонать глупую, несчастливую старую песню на борту корабля, идущего в Бухту? Я удивляюсь этому после стольких лет в море.



— Что ж, Джек, мне очень жаль, что я обидел вас — Дорогой знает, где я это услышал, — слова возникли сами собой, по простой ассоциации. Но я больше не буду ее петь, обещаю вам.

-- Не то чтобы я был ни в малейшей степени суеверным, -- сказал Джек, отнюдь не успокоившись, -- но всякий, кто хоть что-нибудь знает о море, знает, что это песня, которую поют на кораблях, вышедших из Бухты, а не для тех, кто собирается войти. Не пойте ее снова, пока мы не вернемся домой, умоляю. Это может принести несчастье и наверняка расстроит руки».

«Мне очень жаль, очень, и я никогда больше этого не сделаю. Но расскажи мне, Джек, об этой бухте: есть ли на ее берегах сирены или страшные рифы? И где он вообще?

«Я покажу вам точно на картах в дневной каюте капитана, когда мы будем проходить, — сказал Джек, — но пока, — потянувшись за бумагой и карандашом, — вот вам грубая идея. Я оставляю Зерновой Берег в стороне, потому что шум, который мы произвели в Шербро и который мы поднимем на острове Филиппа, поднимет всю страну; но здесь, на востоке, находится Берег Слоновой Кости с несколькими многообещающими эстуариями и лагунами; затем мы движемся неуклонно на восток и немного к северу от востока прямо в залив, подходя к Золотому Берегу, с такими местами, как Диксков и Секонди, замок Кейп-Кост и Виннеба, все большие рынки, и так далее до Невольничьего Берега в этом большой бухте, которая и есть Бенинская бухта — дальше бухта Биафра, — где ветры становятся очень беспокойными, а сильное течение уходит на восток — очень сильная лихорадка — жалкие воды, за исключением малых судов. Но именно туда отправляются многие работорговцы: в Гранд-Попо и Уайду. Я не думаю, однако, что мы сможем выйти далеко за пределы Уайды, хотя в стране мангровых зарослей есть Брасс, Бонни и Калабары, Старые и Новые. Но к тому времени, я думаю, нам придется выделиться, если мы когда-нибудь сможем, стоять прямо на юге от Линии, и заняться юго-восточными пассатами вокруг острова Сент-Томас, который свободен от заливов, их штилей и ложных ветров. Таков мой план, хотя я забыл сказать, что Рингл и шхуна «Актив» будут курсировать от берега к берегу, постоянно отчитываясь либо напрямую, либо по сигналу Камилле или Лорел, чтобы они повторили вымпел, поскольку они будут лежать между нами и прибрежным судном. И, кстати, я собираюсь разбить бедняге Дику сердце, заставив его сменить прекрасную, высокую стеньгу военного корабля на убогие брамсельные реи— то же самое для Камиллы, чтобы наблюдатели на берегу приняли их за обычные торговые суда.

— Тогда, насколько я понимаю, — сказал Стивен, не обращая внимания на приближающееся бедствие капитана Ричардсона, — этому судну, этой «Беллоне», не суждено даже выйти к берегу на протяжении всей экспедиции.

— Только в очень маловероятном случае ссоры, с которой не смогут справиться бриги, Камилла и Лорел, установив между собой шестьдесят орудий и более. Хотя, конечно, время от времени можно было мельком увидеть горы из-за высоких перекрестков деревьев.

Стивен отвернулся, положив руку на спинку стула.

— Боюсь, вы скорбите о своем потто, — сказал Джек после неловкого молчания. — Но вы прекрасно сойдете на берег завтра, когда мы разберемся с тем, что лежит в гавани острова Филиппа. И я осмелюсь сказать, что вы могли бы время от времени заходить, когда Рингл выходит, чтобы доложить или передать приказы. Хотя, если на то пошло, вы всегда можете обменяться с хирургом Камиллы, Лорела или одним из прибрежных бригов.

'Нет. Меня привязали к столбу: я не умею летать, но я, как медведь, должен бороться с течением, — сказал Стивен с похвальной улыбкой. — Не очень уж ужасный курс, при всей любви: просто я так экстравагантно баловался Ост-Индией, Новой Голландией и Перу. Нет, совсем нет. Теперь еще одна чашка кофе, и я должен заняться вычислениями, почти всегда трудным предметом.



— Значит, вы вдруг пристрастились к исчислению? — воскликнул Джек. «Как я очень рад… поражен… совершенно ошеломлен. Под простым исчислением, как я понимаю, вы подразумеваете дифференциал, а не бесконечно малую величину? Если я могу чем-то помочь. . .'

— Вы очень хороши, мой дорогой, — сказал Стивен, ставя чашку и вставая, — но я имею в виду не более того, пузырный анализ: то, что обычно называют камнем в мочевом пузыре, высший предел моей математики. Я должен уйти.

— О, — сказал Джек, чувствуя себя странно подавленным. — Вы не забудете, что сегодня воскресенье? — крикнул он вдогонку Стивену.

Маловероятно, что Стивен сможет забыть, что сегодня воскресенье, потому что Киллик не только унес и спрятал его только что завитый и напудренный лучший парик, только что вычищенное второсортный китель и бриджи, но и помощник лазарета сказал: «Прошу прощения, сэр, но вы не забыли, что сегодня воскресенье?» в то время как оба его помощника, отдельно и тактично, спросили его, помнит ли он это. -- Как будто я зверь, не умеющий отличить добро от зла, воскресенье от обычных дней недели, -- воскликнул он, но его негодование умерялось сознанием того, что он действительно встал с койки, не зная этого интересного различия, и что он чисто случайно побрился начисто. «И все же я должен был очень скоро выбраться», — сказал он. «Атмосфера на борту воскресного военного корабля совершенно иная».

Действительно, пятьсот или шестьсот человек умывались, брелись или брились, заплетали косички своим товарищам по завязке, натягивали чистые гамаки, надевали свои лучшие одежды для сбора в дивизии, а затем в церковь, все в большой спешке, все в спешке, ужасно замкнутое пространство с высокой температурой и влажностью, достаточными для высиживания яиц, и все это после того, как корабль и все видимое на нем доведены до образцового состояния чистоты, если деревянное, и блеска, если металл.

Англиканский аспект воскресенья не повлиял на Стивена, но ритуальная чистота повлияла, и он, со своими помощниками, присутствовал, трезвый и должным образом одетый, с сверкающими инструментами и с пациентами, застывшими прямо в своих койах, когда капитан Пуллингс и его первый лейтенант, мистер Хардинг, подошли, чтобы осмотреть их. Так же обстояло дело и с условным обедом капитана со своими офицерами: но это произошло только после того, как церковь была оборудована — тент затенял квартердек, флаг над оружейным сундуком служил кафедрой, с которой произносились молитвы и проповеди, если на корабле был капеллан (которого на «Беллоне» не было) или капитан; хотя капитан вполне может предпочесть чтение Устава войны. Таким образом, у Стивена было время после осмотра лазарета пробраться на ют, где ему открылся прекрасный вид на королевских морских пехотинцев, почти сотню из них, выстроившихся в строгом строе в своих алых славных костюмах и длинных, несколько более колеблющихся рядов матросов, опрятных и подтянутых, стоящих в своей легкой, сутулой позе, покрывающих палубы с носа и с кормы, вид, который всегда доставлял ему определенное удовольствие.

Во время самой службы он присоединился к другим католикам для чтения четок святой Бригитты под баком: они были всех возможных цветов и происхождения, и некоторые были на мгновение сбиты с толку необычным количеством Aves, но везде, где они произносили их на латыни, было узнаваемо одинаково; было ощущение дома; и они декламировали в приятном унисоне, а с кормы доносились звуки англиканских гимнов и псалмов. Они оба закончили примерно в одно и то же время, и Стивен пошел обратно на квартердек, обогнав капитана Пуллингса, когда тот шел в салон, где жил, неизбежно уступая каюту коммодору. «Ну, Том, — сказал он, — значит, вы пережили свое испытание?» — Будучи капитаном «Беллоны», он только что прочитал народу одну из коротких проповедей, — Да, сэр. Как вы сказали, становится немного легче; но иногда мне хочется, чтобы мы были просто сворой злых язычников. Господи, я мог бы пообедать и выпить.

Обед, когда его принесли, был исключительно хорош; и большую часть часа, прежде чем офицеры «Беллоны» и их гости расселись, с земли дул горячий ветер — горячий, но поразительно сухой, так что их мундиры больше не цеплялись за них, и их аппетит удивительно возродился.

— Это первый порыв засушливого сезона, — сказал Уэвелл, обращаясь к Стивену через стол. «Второй будет хлестать и заходить где-то неделю или две, а потом, смею сказать, у нас будет настоящий гарматан, палубы покроются коричневой пылью и все растрескается, а потом все уляжется до Дня Леди».

Разговор велся о засушливых сезонах — гораздо лучше, чем о дождливых — о наслаждении утолением огромной жажды, — и вскоре Стивен, повернувшись к своему соседу по правую руку, лейтенанту морской пехоты из Величественного, сказал, как он восхищается выносливостью солдат в любой крайности, стоящие там как образы на солнце или в лютый холод, или марширующие, кружащиеся и контрмарширующие с такой совершенной регулярностью. «Есть что-то удивительно приятное в этом самообладании — или, можно сказать, почти в отказе от самого себя — в этой формальной ритмической точности, грохоте барабана, топте и лязге оружия. Связано ли это с войной или нет, я не могу сказать; но зрелище меня восхищает.

— Как я с вами согласен, сэр, — сказал морской пехотинец. — И мне всегда казалось, что есть нечто гораздо большее, чем просто тренировка стойкости и повиновения слову команды. Я мало знаю о пирровом танце, но мне приятно представить, что он был в природе наших маневров, только с явно признанной, а не смутно воспринимаемой священной функцией. Пешие гвардейцы представляют собой прекрасный пример того, что я имею в виду, когда они выстраивают свое знамя.

«Религиозный элемент в танце едва ли можно отрицать. В конце концов, Давид танцевал перед Ковчегом Завета, и в тех частях Испании, где сохранился мосарабский обряд, размеренный танец до сих пор является частью мессы». Здесь Стивена пригласили выпить бокал вина с капитаном Пуллингсом, а его сосед присоединился к оживленной дискуссии о сохранении дичи на другом конце стола.

Еда продолжалась: старший лейтенант вырезал из баранины седло, а затем ногу, сделав честь «Беллоне», и бордовые графины продолжали свой неуклонный обход. Тем не менее вскоре даже тема охоты на фазанов и обхода браконьеров была исчерпана, и Стивен, обнаружив, что его морской пехотинец свободен, сказал: «Что я действительно помню о пирровом танце, так это то, что его танцевали в доспехах».

«Я рад слышать, что вы так говорите, сэр, — с улыбкой сказал молодой человек — поразительно красивый молодой человек, — потому что это укрепляет мою точку зрения, поскольку мы делаем то же самое. Конечно, мы допускаем вырождение, которое имело место после Гектора и Лисандра, и мы уменьшили наше снаряжение в должной пропорции; но mutatis mutandis мы по-прежнему тренируемся или танцуем в доспехах».

— Правда? — воскликнул Стивен. — Я никогда этого не замечал.

— А вот это, сэр, — сказал королевский морской пехотинец, постукивая по своему кольцу с маленьким серебряным полумесяцем, висевшим спереди на его красном мундире, — это нагрудник. Несколько меньше, чем нагрудник Ахиллеса, но и наши заслуги тоже. Он очень весело засмеялся, схватил графин на крыле, наполнил стакан Стивена и свой. Не успел он выпить и половины, как Том Пуллингс поднял руку, и в мертвой тишине повторился крик с верхушки мачты, отчетливо доносившийся через открытые люки и порты: «На палубе, тут! Земля хо! Земля по носу левого борта.

— Мистер Хардинг, простите меня: я должен ознакомить коммодора. Джентльмены, пожалуйста, продолжайте обедать. На случай, если я не вернусь, спасибо всем за гостеприимство.

Он не вернулся, и так как не было смысла оставлять свое мясо, чтобы увидеть очень далекую землю, они продолжили путь. Горячий, почти обжигающий ветер дул все сильнее, и хотя одни офицеры призывали негус или лимонник, другие утоляли нарастающую жажду кларетом, и пришлось подвозить свежую дюжину.

Со временем, с отсутствием капитана и присутствием новоиспеченного старшего лейтенанта, обладавшего небольшими природными полномочиями, разговор стал громче и гораздо свободнее. Стивен и его морской пехотинец должны были повышать голос, чтобы их слова вообще были услышаны — слова, все еще связанные с такими вещами, как формальные танцы последней эпохи во Франции и с муштрами, применяемыми к кавалерии и целым флотам, — и Стивен неприятно осознавал, что что его сосед пил, выпил слишком много и что его внимание переключилось на разговор у казначея, где говорили, часто по нескольку раз, о содомии.

-- Вы можете говорить, что хотите, -- сказал высокий, худощавый лейтенант, секундант Темзы, -- но они никогда не бывают настоящими мужчинами. У них могут быть красивые манеры, они могут читать книги и т. д., но в драке они не пойдут на попятную. У меня было двое в артиллерийском расчете, когда я был на миде в Британии, и когда дела становились довольно жаркими, они прятались между прикладом и шпилем.

Были выслушаны другие взгляды, другие убеждения и переживания, некоторые терпимые, даже благожелательные, но большинство более или менее яростно противостояли содомитам.

— В такой атмосфере, я думаю, вряд ли стоило бы упоминать Патрокла или Фиванский легион, — пробормотал Стивен, но морской пехотинец был слишком поглощен общей мешаниной голосов, чтобы обращать внимание: он наполнил еще один стакан и выпил, не отрывая глаз от группы вокруг казначея.

— Вы можете говорить что хотите, — сказал высокий худощавый лейтенант, — но даже если бы у меня были такие же вкусы, мне было бы очень жаль идти в бой на борту корабля, которым командует один из них, каким бы величественным он ни был.

— Если это выпад на мой корабль, сэр, — воскликнул морской пехотинец, отодвигая стул и вставая очень бледный, — я должен попросить вас забрать его немедленно. Боевые качества Статли не вызывают никаких сомнений».

— Я не знал, что вы принадлежите Стэйтли, сэр, — сказал лейтенант.

— Я вижу, что есть и другие, кто не хочет идти напролом, — сказал морской пехотинец, и теперь было общее движение, чтобы разлучить двух мужчин, общий шум, общее чрезвычайное беспокойство. В конце концов обоих посадили в отдельные лодки, причем самой несчастливой из лодок «Величайшего» управляли несколько юных дам его капитана.

Земля уже была высока и чиста: горячий ветер дул так сильно и попутно, как только можно было пожелать, и «Беллона», «Стейтли» и «Темза» приближались к точке, где они должны были отрезать любого беглеца, убегающего с острова Филиппа. Но уже с береговых бригов на вымпел через Лаурель пошли сигналы: беглецов не было, чтобы их можно было отрезать, гавань была пуста, работорговцы не должны были появиться в течение трех дней, так как они задержались в Таконди, и хотя барраконы, большие загоны для рабов, содержали много негров, когда прибыли береговые силы, теперь их увели.

Джек Обри изменил курс, и благодаря приливу и вечернему бризу три его корабля вошли прямо в гавань, ведомые Квадратом, хорошо знавшим бухты и якорные стоянки. Сигнал для всех капитанов раздался на борту «Беллоны» еще до того, как ее якорь был снят, и лодки приблизились к ней в кратких тропических сумерках.

Посовещавшись с ними, он сказал Стивену: «Я намерен снова выйти в море, скрыться из виду, послав бриги и шхуны вдоль побережья на восток, к лагуне Муни, чтобы остановить любые лодки или каноэ, которые могут нести предупреждение, и посадить этих парней на борт, как только они окажутся здесь, в гавани. Согласно предсказаниям Уэвелла и Квадрата — отличного мореплавателя, этого Квадрата, — и согласно барометру, мы вполне можем поймать их, трех голландцев и датчанина, направляющихся в Гавану. Так что, если вы хотите сойти на берег этим вечером со Сквером, у вас может быть пара дней натурализации вдоль вашей реки: есть небольшая деревня Кроо, где вы можете переночевать. Но вы должны быть здесь, на берегу, и быть готовыми отплыть, не теряя ни минуты во время прилива в среду.

— Который час? — спросил Стивен, внутренне светясь.

— Конечно, в семь вечера, — сказал Джек несколько нетерпеливо: даже сейчас он находил неспособность Стивена приспособить свой разум к ритму луны и приливов едва ли правдоподобной для человека его роли. Он сделал паузу, задумался, а затем совершенно другим тоном продолжил: «И все же, Стивен, я не могу не вспомнить, что вы говорили о запрете на увольнение на берег во Фритауне после захода солнца из-за миазмов и ядовитых испарений, и я умоляю вас проявлять крайнюю осторожность — оставаться дома и выходить на улицу только тогда, когда день проветривается».

— Спасибо за заботу обо мне, мой дорогой, — сказал Стивен, — но никогда не позволяй климату огорчать твое щедрое сердце. У Фритауна под боком смертельное лихорадочное болото: даже лошади не могут долго жить во Фритауне. Но я буду идти по широкой и быстрой реке с водопадами, а миазмы не страшны бегущей воде. Это ваш застойный бассейн порождает лихорадку. Теперь я должен привести в порядок свои сумки и бумажные листы, выбрать приличную одежду — есть ли пиявки? — посоветоваться с честным Квадратом и спланировать наш маршрут. Через два дня, если двигаться ровно, мы сможем пройти его равнину с баобабами и чудовищными летучими мышами и достичь страны потто и ящера Темминка!

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/84192/533142

Переводчики: nemox