Готовый перевод Eugenio Fuentes. Las manos del pianista / Эухенио Фуентес. Руки пианиста (Рикардо Купидо-4): 11. Леса

Велосипед скользил по асфальту столь же бесшумно, что и те, что колесят по улицам Пекина; Купидо педалировал твёрдо и спокойно, чего достиг за много лет и нескольких тысяч километров в седле. В этот вечер к ним добавились еще восемьдесят, но было начало лета, и он прекрасно себя чувствовал: и дыхание, и давление были в норме. Когда его самочувствие приходило в норму, он порой ощущал, что его ноги накачиваются, в то время, как остальное тело все уменьшается, так что проблем с перемещением у него не было.

Несмотря на близость деревушки, он никогда не бывал в Силенсио, поскольку, чтобы туда попасть, пришлось бы отклониться на три километра от шоссе на Галу и продолжать путь по узкой просёлочной дороге, выводящей к деревенской площади. Купидо знал несколько деревушек, чьё название отражало местный пейзаж, но, по приезде подумал, что никакое другое название не подходит этой деревне так, как это.

Она казалась заброшенной, покинутой и погруженной в того рода безмолвие, что не имеет ничего общего с мирной тишиной. На маленькой площади слышался лишь шепот струй старинного фонтана, в котором он немного освежился, умыл лицо и попил жесткой воды, отдающей железом и ящерицами.

Несколько минут он стоял, прислонившись к пилону, дожидаясь, пока перестанет течь пот, и вспоминая слова Алкалино о крестьянах, покидающих свои деревни, чтобы стать каменщиками. Вокруг он никого не видел, словно все жители и впрямь уехали в город или ушли работать в поле далеко отсюда. В конце концов через площадь прошла какая-то старуха, которая любезно указала ему, как найти дом Тинео.

Он опознал его сразу: это было одно из тех безобразных строений, какие в последнее время часто строят для себя каменщики. Они всегда используют лучшие изоляторы и самые прочные материалы, но построены они безвкусно, являя собой беспорядочное смешение элементов декора и модных цветов, которые они видели в других местах и им понравилось. Однако, смешение без всякой логики и эстетики лишало их своего лица, что всегда отличает людей, которые могут тридцать лет проработать в одной профессии - при этом неважно, каменщик это или адвокат, садовник или писатель - и под конец жизни так ничему и не научиться.

Он нажал кнопку звонка и услышал отдаленное треньканье. В боковом проходе между домом и решеткой показался мальчик лет десяти - двенадцати. Купило спросил, может ли он поговорить с его отцом. Мальчик ушел той же дорогой, а через минуту ему на смену появился мужчина лет сорока. Он был одет в синюю блузу. Руки у него были почти до локтей были испачканы кровью, и он вытирал их тряпкой.

Он посмотрел на детектива, одетого в бриджи и футболку, затем - на его велосипед непонимающе-насмешливым взглядом крестьянина, вынужденного много и трудно работать, который не в силах понять, как можно тратить впустую столько усилий, не получая за это никаких доходов и выгоды. Потом он слегка улыбнулся, и детектив, подумал, что он хочет спросить что-нибудь вроде: "У вас нет нормальных брюк?" Однако, он сказал лишь:

- Да?
Купидо обьяснил ему, кто он такой, и зачем приехал.

- И вы приехали на велике? - спросил он, и на его лице отразилось недоверие крестьянина, который не понимает, как можно тратить в тысячу раз больше сил, времени и денег, ухаживая за игровым полем в полгектара, чем на выращивание кукурузы, табака или люцерны.

- Да.
- Что конкретно вы хотите знать?
- Я хочу, чтобы вы рассказали мне об Ордиалесе. Вы же знали его с детства.

Тинео посмотрел на него с тем же насмешливым любопытством, с каким разглядывал его одежду, удивляясь, почему он не спрашивает, где и с кем он был и чем занимался, когда Ордиалес падал в бездну; казалось, он был уверен, что все думают о нем, видя сходство двух смертей.

- Я сейчас занят. Но, если хотите, давайте поговорим.

Купидо последовал за ним в обход дома. За домом размещался большой двор, залитый цементом, с цветниками возле решётки. Этот был один из тех дворов, что крестьяне устраивают позади домов вот уже пятьсот лет, сделав их столь же неотъемлемой частью дома, как кухня или спальня, зная, что на задворках всегда можно утолить жажду под открытым небом назло цивилизации, которая упорно стремится заставить людей пребывать в четырёх стенах двадцать четыре часа в сутки.

Под навесом на стуле сидел старик, глядя на двоих детишек лет трех - четырёх, игравших в углу на песке в палочки и камешки под присмотром мальчика постарше, который перед этим открыл ему дверь. Здесь же в тени стояла колыбелька со спящим младенцем.

У ног старика дремал беспородный пес, такой же старый и усталый, как он сам, положив голову на передние лапы и не обращая внимания на куски сырого мяса, лежавшие перед ним. В глубине виднелся двор, отгороженной грубой конструкцией из цементных блоков, с широкими двойными дверями, открытыми, чтобы впустить солнечный свет. Внутри чем-то занимались Тинео и женщина, которую Купидо представили как его супругу.

Как в мясной лавке, к потолочной балке была подвешена половина туши животного. То, что осталось от другой половины, было разделано на куски на одном из тех огромных старых почерневших трехногих столов, на которых, как он помнил с детства, разделывали свиней.

На полу стояло несколько корыт, где раздельно лежали потроха, кости и различные сорта мяса. Тинео взял большой нож и принялся отделять куски филе, в то время как женщина разбирала их по сортам и раскладывала в пакеты, на которых были наклеены этикетки с указанием содержимого. Затем она убрала все в огромную морозилку, стоявшую в глубине сарая.

- Телушка? - спросил Купидо, выискивая в корытах голову и кости позвоночника.
- Да

- А разве это не запрещено? - спросил он - без всякого желания чем-то угрожать, просто из чистого любопытства, после всех проблем и сложностей, связанных с телятиной.

- Нет, - ответил Танео. - Она забита на окружной скотобойне, со всеми положенными анализами, с соблюдением всех санитарных норм. Но в этом и не было необходимости: мы и так знали, что никаких проблем не будет. Мы в этом доме едим мясо животных, несколько поколений которых питались лишь плодами земли. Она, - он указал на гору нежного розового мяса, - не ела ничего, кроме травы и сена. Она понятия не имела ни о каких искусственных кормах.

Купидо внимательно слушал, искренне удивляясь такому возвращению к истокам, когда все поля вокруг заброшены и заросли сорняками.

- Теперь у нас достаточно времени, чтобы этим заниматься, - сказал Тинео. - Теперь я больше не работаю на Ордиалеса.

Тинео снова поднял взгляд от своего мяса и посмотрел на детектива без страха или недоверия, просто спокойно и невозмутимо. Затем взял точило и несколькими профессиональными движениями наточил лезвие ножа, почти не глядя на него, умеющий на генетическом уровне обращаться со всевозможными опасными вещами: серпами, топорами, косами, вилами, на которые с таким ужасом смотрят горожане.

- Нет, я больше не работаю на него.
- Почему вы от него ушли?

- Если вы сюда приехали, предполагаю, Вам кое-что рассказали.
- Кое-что, - повторил Купидо.

- Значит, вам рассказали о том, что случилось с моим младшим братом. О том, что я втянул его в эту профессию, хотя он не хотел уезжать отсюда, так что, в каком-то смысле, я чувствую себя виновным в его смерти.
- Да.

- А еще вам сказали, что он упал с лесов, и что он погиб, потому что там не было защитной сетки, которую обязаны были поставить.

- В общем и целом, так оно и есть. Но ещё мне сказали, что вы взяли крупную сумму денег за обещание не говорить больше о его смерти и забыть о том, что там не было этой сетки.

Тинео улыбнулся и вновь склонился над столом.

- Ну, что ж, вам не солгали. Деньги Ордиалеса помогли мне купить землю, которая нам была нужна. То, что вы видите, - он указал ножом на груду мяса, - благодаря этому.

- И вы согласились, несмотря на гибель мальчика.

- Ну, знаете ли, бессмысленно голыми руками драться с лошадью. Ну, подал бы я в суд со всеми этими прокурорами, адвокатами и этими типами, что говорят за тебя, а тебе велят заткнуться. Конечно, на Ордиалеса наложили бы огромный штраф. Но я не думаю, что его бы посадили в тюрьму. Ни одного строителя еще не посадили за нарушение техники безопасности. Разница в том, что так деньги достались мне, а не этим адвокатам и налоговой. Я знаю, что брат бы со мной согласился.

- Все от этого только выиграли.

- Все только выиграли, - повторил он. Затем взял нож и указал на старика, отдыхавшего в тени виноградной лозы.
- Посмотрите на него, - сказал он. - На него и на пса. Я даже не знаю, кто из них двоих дряхлее. Прошел уже год, а мы так и не сказали ему, что его младший сын погиб, упав с лесов. Мы ему рассказываем, что он работает за границей, и иногда читаем его письма, которые я сам пишу. Он просто не переживёт правду. И с каждым днем становится все труднее скрывать её от него.

Купидо посмотрел на старика и понял, что состояние его не лучше, чем его матери. Однако, его никто не отвез в дом престарелых и самому не позволили туда уехать. Он казался вполне счастливым здесь, в этой тени, подремывая в компании такого же дряхлого пса и слушая крики играющих внуков, не сомневаясь при этом, что смерть его будет такой же, как у тех, кто жил здесь до него. Купидо невольно вспомнил о матери и почувствовал болезненный укол совести.

- Но вы не ошиблись, - продолжал Тинео. - Я ничего не забыл. Даже после того, как мне заплатили (а платила "Стройпараисо", а не он), Ордиалес по-прежнему заслуживал личной кары. Я считаю, он ещё слишком легко отделался. Он заслуживал более мучительной смерти. Мало было причинить вред его компании; надо было уничтожить его самого. Так что я от души рад, что кто-то столкнул его с высоты.

И, хотя я знаю, исходя из того, как он умер, все, в том числе и лейтенант гражданской полиции, подозревают меня, я не имею к этому отношения. В то время я давно уже не работал у него. Если мне понадобятся свидетели, кто угодно здесь подтвердит, что видел меня в тот день на тракторе. Селение только кажется заброшенным, но всегда кто-то присматривает. Так что мне нетрудно будет найти свидетелей.

- Вы с Ордиалесом были знакомы с детства, - заметил Купидо.
- Да, мы вместе играли, а иногда даже дрались.

- Каким он был?
- В детстве?
- И в детстве, и во взрослом возрасте.

- Он всегда хотел побеждать. И хотя ему не нравились подлые приемы, иногда он мог ими воспользоваться, если, несмотря на все свои усилия, ему не удавалось нас обставить. Он с детства знал, что в любой деятельности, будь то школа или уличные игры, его устроит лишь полная победа.

Тем временем он счистил все мясо, и осталась лишь длинная белая кость. Тогда он отложил нож, взял маленький топорик и библейским жестом, не поднимая его слишком высоко, нанес по кости несколько резких ударов - очень осторожно, словно несчастная кость была скорпионом или еще какой-нибудь ядовитой тварью - и развалил ее на двое, не оставив даже осколков.

Женщина убрала в морозилку самые большие пакеты, и Купидо только сейчас заметил ее суровую крестьянскую стать, сильные обнажённые руки, широкую спину, уже начавшую сутулиться, голову с давно не чесанными волосами.

- Проблема была в том, что рано или поздно он бы встретил человека, который тоже не умеет проигрывать, - добавил он.

- Я хочу есть, - старший мальчик показался в дверях и, кажется, назвал по имени кого-то из братьев, толкавшихся у него за спиной, даже не взглянув при этом на Купидо: все его внимание было приковано к кускам мяса и копытам с костями и внутренностями.

Женщина открыла небольшую корчагу, достала из нее головку сыра, с которой стекали ручейки оливкового масла, отрезала от ее несколько ломтей и уложила на тарелку. От сыра исходил резкий запах. Она выбрала кусок, отерла его тем же платком, которым Тинео вытирал руки, и протянула мальчику:

- Сначала отнеси это дедушке.

Детектив понял, что разговор окончен. Он распрощался и вышел из сарая. Пес на секунду едва приподнял тяжелые веки, чтобы убедиться, что он уходит; младенец по-прежнему спал в своей колыбельке, а старик медленно жевал сыр, и по обе стороны его рта стекала слюна, как у жвачных животных.

***
У него не сложилось о Тинео однозначного мнения. Да, с одной стороны, он казался отцом семейства, готовым на все - возможно, даже на преступление - чтобы защитить свой клан; с другой стороны, он чувствовал, что люди, которых он оставил за спиной, ещё сохранили достоинство, древнее и прочное, устоявшее перед веками и миром, выраженное в нескольких простых правилах: не бросать стариков, не преступать законов природы, знать свое место.

Да, с одной стороны, он принадлежал к тому типу хитрых крестьян, что скрывают от налоговых организаций доходы и плоды трудов своих, что засевают огромные площади, какие никогда и не снились их предкам, с единственной целью получить субсидии, а получив их, бросают посевы на произвол судьбы; что прячут скот и заявляют меньшее его количество, чем имеют в действительности; это люди, что со снисходительной насмешкой смотрят на горожан; что одеваются в лохмотья, храня при этом в сундуках золото и старинные драгоценности; которые, едва умея читать, научились мухлевать с налоговыми декларациями.

С другой стороны, они без устали копают свои огороды и на нивах до сих пор происходят чудеса, и руки их столь же нежно обращаются с мотыгой весной, сколь и с серпом осенью, ибо их сердца всегда преисполнены нежности к растениям, дарящим им свои цветы и плоды; они с величайшим уважением хоронят плаценту отелившейся коровы, и там, где живет кто-то из них, всегда растет "хлебное" дерево, и никто из них не может предать или как-то навредить ближнему во имя блага расы или идеи, никто из них не предаст друга или родственника, и никто раньше времени не спросит у детей, сколько лет их родителям.

Они преисполнены хитрости, упрямства и недоверия - нечто среднее между человеком, мулом и ящерицей; при этом по-своему добры, обладают своеобразной способностью к самопожертвованию и к сопротивлению увечьям. Купидо видел, как они посылали перепуганных кроликов, облитых бензином и с, подожженными хвостами, поджигать полицейский участок, но также видел и других, что поднимали с земли замерзшую пчелу, клали ее на ладонь и согревали своим дыханием, пока не убеждались, что она снова может лететь и укрыться в своем улье.

Он знал, что большинство из них, способных не другнувшей рукой вонзить нож в сердце свиньи или барана, в то же время не могут понять, как, можно кататься верхом на лошади ради удовольствия или зрелищности, заставляя животное напрасно потеть и страдать.

Короче говоря, эти люди обладали твердостью и силой, заключавшейся не в росте и мускулах - они не бывают ни слишком рослыми, ни слишком могучими - а в твердом убеждении в каждой своей идее и в своих действиях, которые помнят, кто они сами и как зовут их предков и знают каждый дом и каждое имение, построенное ими.

Он сел на велосипед и не спеша покатил в сторону Бреды, любуясь видом пологих холмов - царства оливковых деревьев, твердой земли и бедных деревушек; казалось, здесь могут расти, с трудом пробиваясь сквозь твердую землю, лишь деревья с мелкими плодами: пробковый дуб, миндаль, виноградные лозы, подставляющие солнечному зною свою листву, пряча под нею гроздья; обычные дубы, столь твёрдые, что кабаны точат об их стволы свои клыки. Время от времени над шоссе зависала острокрылая тень хищной птицы, высматривавшей лёгкую поживу вроде раздавленного машиной ежа, змеи или кролика.

Он пересек мост через Леброн, когда дневные хищники уже отправились на покой, уступив место вечерним птицам - стрижкам и ласточкам, у которых голова кружилась, если они удалялись от земли. Долгий июньский день, измученный немилосердной жарой, отступал перед приходим ночи под пение сверчков и цикад, чистящих свои лапки, сидя на шершавой коре деревьев, разогретой за день под солнцем.

Не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка; все замерло на берегах реки, вдоль которых выстроились тополя, обрамляя реку, словно зеленые ресницы; корни их были купались в воде, среди них кишели рыба и змеи, они светились зеленью и счастьем. Над их кронами, за Бредой и дальше, к северу, простирался заповедник Эль-Патерностер. Еще дальше маячили вершины Юнке и Вулкана, над которыми повисла растущая луна, которой совсем немного осталось до полнолуния - овальная, словно серебряное яйцо, только что выглянувшая из-за кратера горы.

***
Это не он шатается. Это мир вокруг него сошёл с ума и вертится бешеным хороводом: шатается дом, который он построил собственными руками; стены колебались, подобно набегающим волнам, земля уплывала из-под ног, как при землетрясении.

Казалось, в голове у него находится огромный маятник, и никто не знает, когда он начнёт раскачиваться, ударяя изнутри по ушам. И на что же ему тогда опереться, за что же удержаться, если все вокруг шатается? На каких лесах он может работать, не впадая в панику, если все они недостаточно прочны?

Он выронил огромный нож, рискуя отрезать себе палец и превратиться в одного из многочисленных калек, и оперся обеими руками о черный твердый стол, на котором десятки лет разделывали туши скота. Он чувствовал, как кровь приливает к голове, безнадежно пытаясь удержать равновесие.

- Опять? - спросила жена.
- Опять.

- Хочешь воды?
- Нет. Пойду прилягу.

Он вымыл руки под рукомойником, потому что голова кружилась все сильнее, и кости немилосердно ломило. Он прошел через двор, где его отец по-прежнему жевал кусок сыра, и рухнул на диван в сумрачной гостиной: лежа было легче терпеть недомогание. Так, лежа, он был ближе к земле, и его больше не мучил страх падения и необходимость сохранять равновесие.

Никогда бы не подумал, что такое может случиться с ним: болезнь, не имеющая иных симптомов, кроме ужасных головокружений, вроде похмелья после изрядной дозы крепкого спиртного. Строго говоря, это даже нельзя было назвать болезнью, потому что ее не обнаружили ни анализы крови, ни рентген, ни сканирования, ни зрительные и тактильные обследования. Он прекрасно знал, что из-за этой неопределённости никто не считает ее серьёзной, и все склоняются к мысли, что это не более чем легкое недомогание, с которым вполне можно жить, тем более что большую часть времени оно не причиняет беспокойства.

Поэтому он скрывал ее от чужих глаз. Знали о ней лишь его жена да пара врачей, к которым он обращался, пока не понял, что ни один из них ему не поможет. Они не находили никаких нарушений в организме, никаких больных или дефектных органов, и каждый специалист отсылал его к другому, будучи не в силах его исцелить, а потому спешил переложить ответственность на чужие плечи.

Ему прописывали всевозможные таблетки, но при этом предупреждали, что слишком долгое их использование может привести к болезни Паркинсона. В итоге он пришёл в выводу, что против головокружений не осталось иного средства, кроме отдыха и долгих прогулок.

Он скрыл это и от детектива, считая, что совершенно ни к чему множить причины своей ненависти к Ордиалесу. Смерть его брата была уже достаточной причиной в глазах окружающих, и теперь, увидев тело Ордиалеса, распластанное на куче обломков, все подумали прежде всего о нем. Головокружения начались уже после похорон брата, в те недели, когда он еще работал до того, как принять предложение Ордиалеса.

С тех пор он не терпел никакой высоты. Даже с защитной сеткой, даже в каске и со страховочным поясом, бездна разверзалась под ним, словно огромная жуткая пасть, готовая поглотить его, а все вокруг вертелось бешеным хороводом. На высоте у него отказывали бдительность и чувство равновесия, которые у других лишь обострялись.

Земля, как магнит, тянула его вниз, и ему не за что было удержаться. Он не мог стоять на ногах, и он должен был сесть или лечь, закрыв при этом глаза, чтобы иметь те же возможности, что и другие люди, не чувствуя себя при этом инвалидом.

Конечно, он не мог работать при таких обстоятельствах. Если Ордиалес смог оплатить хотя бы часть его горя из-за гибели брата, то никто и никогда не сможет оплатить этой его инвалидности. Но в то же время у него не было явных оснований, чтобы заявить об этом. Так что, если Ордиалес был мёртв, это добавило в мир хоть капельку справедливости.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545752

Переводчики: passiflora