Готовый перевод Eugenio Fuentes. Las manos del pianista / Эухенио Фуентес. Руки пианиста (Рикардо Купидо-4): 12. Спальня

Он заворожённо смотрел на землеройную машину, которая начала разравнивать землю на участках, её мощные движения имели способность успокаивать его. Он мог часами наблюдать, как она двигает ковш и резец, которые вгрызаются в землю с невероятной чёткостью, или вычерчивает чёткие контуры котлована, как будто это контуры могил.

Было что-то человеческое в её поршнях и рычагах, что-то, что копировало движения мышц, костей и суставов. С тем преимуществом, подумал он, что машина не говорит, не отвлекается, не оскорбляем и не унижается, не жалуется и не требует ничего, кроме пары литров масла и топлива. Если иногда у неё что-то ломается, ей привозят запчасти, меняют, и машина опять как новая.

Иногда ему хотелось высадить из кабины водителя и занять его место. У него не было прав на управление этой техникой, но несколько раз он брался за рычаги и уже через пять минут управлялся с ними с такой же лёгкостью, как и любой профессионал. Он прекрасно знал, что нет такой машины, инструмента, механизма, с которым бы он не справился через десять минут после ознакомления.

Но сейчас он не должен этого делать. Пока был жив Ордиалес, он был не более чем служащим. И, если он и мог принимать какие-то маленькие решения, он никогда не делал этого, не подумав, что скажет его патрон. Конечно, вся компания повторяла, что доверяют его суждениям, но в глубине души ему даже в голову не приходило, что он может работать самостоятельно.

Он всегда чувствовал, что за ним следят. И только теперь, после смерти Ордиалеса, он стал настоящим мастером, который может управлять и командовать, но не должен сам управлять экскаватором, а лишь наблюдать за его работой. Только сейчас он почувствовал себя начальником и, будучи таковым, делал все более широкие шаги к управлению компанией, чувствуя, как с каждым шагом положение мастера становится все более прочным, в то время, как хозяин слабеет.

Он был уверен, что с какого-то момента даже может манипулировать или обманывать - называйте это как хотите, но так нередко поступает наемный управляющий, по отношению к хозяину, который ему платит - Мюриэля или ту женщину, которая воображала себя начальницей и всегда ходила, вихляя бедрами, словно уворачиваясь от ударов розгами.

Он повернулся спиной к машине и направился в сторону трех мужчин - бригадира и двух рабочих - которые по его приказу копали ямы для столбов ограды, которой предстояло окружить весь жилой комплекс.

Эта тяжелая работа выполнялась вручную, поскольку сюда ещё не подвели электричество, чтобы подключить отбойный молоток, к тому же ямы должны были быть маленькими, так что экскаватор здесь не годился. Нелегко было долбить твёрдую, как камень, землю при такой жаре, но все трое делали свое дело с философским спокойствием.

- Что случилось? Вы совсем не продвинулись.

- Эта земля слишком твёрдая, - сказал старший.

- Конечно, твердая. Но я уверен, что в поле, где вы работали раньше, земля еще твёрже.

Ему нравилось говорить с ними в таком тоне, на грани шутки и сарказма. Ему казалось, что, помимо рабочей иерархии, существует также иерархия моральная, которая еще больше тешила его гордость.

Он не обратил внимания на негромкое ворчание кого-то из них, потому что в эту минуту услышал рокот моторов двух машин, ехавших по грунтовке одна за другой. Первой из них был внедорожник компании, на котором ездила администраторша, чтобы наблюдать за работами и перевозить с объекта на объект людей и легкие материалы. Вторая машина была ему не знакома.

Со своего места он увидел, как из нее вышел высокий мужчина и подошел к Алисии, поприветствовал ее и, кажется, что-то спросил. Администраторша указала на него, и оба направились к нему. "Это по поводу Ордиалеса, - подумал он. - Надо же, умер, а всё упирается. Не хочет он уходить: никак не смирится с тем, что уже не может отдавать приказы".

Он дождался, пока они подойдут, не сделав даже шага им навстречу. Алисия представила ему высокого мужчину как частного детектива, расследующего смерть Мартина Ордиалеса.

- Я ничего об этом не знаю, - ответил он. - Вам надо бы спросить об этом в офисе.

- Я уже говорил с ними, - сказал Купидо. - С Мирандой и Мюриэлем.

Посчитав это особым разрешением, мастер не стал спорить.

- Что вы хотите знать? - спросил он.

- Ваше мнение по поводу того, почему убили Ордиалеса, - сказал детектив, немного изменив формулировку, которая в разговоре с мастером казалась более уместной. - Вас обоих, - добавил он, глядя на администраторшу.

- Сложный вопрос, - произнес Павон. Слова, казалось, с трудом падали с его языка, стукаясь о зубы, словно маленькие камешки. Охваченный сомнениями, он взъерошил свои жесткие волосы, после чего посмотрел на свои ногти, словно боялся увидеть на них кровь раздавленных паразитов. - Почему убили Ордиалеса... Такого сильного, энергичного и решительного, который командовал всеми нами. Я даже не знаю, что и ответить.

- Почему Ордиалес в тот вечер приехал на объект? - спросил детектив. - Что-то случилось?

- Нет. Он часто так делал. Ему нравилось все контролировать.

- Но почему он поднялся на верхний этаж? - допытывался Купидо. - Он не доверял своим каменщикам?

- Не доверять им - все равно что не доверять нам обоим, - ответил он, указывая на Алисию. - Мы были посредниками между ним и последним рабочим. Но я не думаю, что его убили поэтому.

- Мартин поднялся туда по той же причине, почему люди любуются закатом, или выезжают в выходные на природу, или взбираются на высоту восемь тысяч метров, чтобы сверху посмотреть на облака. Не только в силу экономических причин. Мартин тоже был человеком.

Она произнесла все это на одном дыхании, словно много раз думала об этом раньше. Детектив удивленно посмотрел на нее: в этих словах отразилась вся сложность ее отношений с покойным, о которых никто не сказал ни слова, и о которых он сам даже не догадывался, хотя его работа как раз и состояла именно в обнаружении подобных связей.

"Симпатичная девушка", сказал о ней Алкалино, но он тоже не заподозрил двойное дно в администраторе компании "Стройпараисо", работа которой, как и большинства сотрудников среднего звена, проходила незаметно, не привлекая большого внимания, хотя именно они часто были краеугольными камнями компании.

Она была одета в рабочие брюки и майку без рукавов с широкими лямками, и Купидо невольно восхитился, потому что там, за пределами стройки, она казалась похожей на цветок, раскрывающий свои лепестки только навстречу солнцу.

При виде обнаженной руки женщины Купидо чётко представил ее бедра. Он рассматривал её руку от локтя до плеча - её очертания, фактуру и тон кожи, нежность и твердость - и уже знал, как выглядят ее ноги от колена до бедра.

И только теперь, с помощью почти отвесных лучей солнца и естественного обрамления в виде брюк и майки, он понял, что то тепловатое определение, что дал ей Алкалино, так же далеко от реальности, как гиацинт далек от орхидеи, хотя в сумерках не всегда можно сразу понять, что это орхидея.

Детектив подумал: а что мешало одинокому мужчине, проводившему рядом с ней несколько часов в день, увидеть в ней то же, что сейчас видел он: удивительно неприкрытую цветущую женственность - и неужели он бы даже не попытался склониться к ней, вдохнуть запах ее духов?

- Вы хотите сказать, что он поднялся наверх, чтобы полюбоваться пейзажем, - сказал он.

- Не просто каким-то пейзажем на окраине города, а именно своим пейзажем, который он создавал, он хотел полюбоваться с высоты здания.

- Да, конечно, - подумал он. Она знала Ордиалеса достаточно хорошо, чтобы высказать одной фразой то, что они с Алькалино вытягивали из двадцати свидетелей, которые были с ним знакомы, но ничего конкретного о нем не знали. И спросил себя, как такое можно узнать в обычных рабочих отношениях.

- Вы хорошо его знали, - рискнул он заметить.

- Он был моим шефом, - сдержанно ответила она - осторожная, твердая и отстраненная. Затем, словно вдруг о чем-то вспомнив, повернулась к мастеру. - Но я приехала по другой причине. Мне нужно, чтобы кто-то помог мне погрузить в машину ящики с плиткой, которая требуется на блоке. Можете позвать Ласаро?

Павон посмотрел на троих рабочих, время от времени прекращавших работу, чтобы прислушаться к их разговору.

- Ласаро? Он занят.

- Я вижу. Но нужно срочно подвезти материалы для блока. Их ждут. Я одна не загружу.

- Конечно, нет. Но я уверен, ты без труда найдешь кого-нибудь в месте загрузки и кого-нибудь такого же сильного в месте разгрузки. Я не могу отпустить с тобой Ласаро, потому что не могу остановить строительство ограждения. Ты же сама знаешь, что случится, если мы не огородим участок, и кто-нибудь свалится в канаву.

- Я не задержу его больше, чем на два часа, - настаивала она.

Купидо остался в стороне и наблюдал за спором с ощущением, что в нём было что-то ещё, что он упустил. Не могло появиться такое напряжение между мастером, нервным и сварливым, с волосами, настолько похожими на мочалку или стружку, что, казалось, захрустят от прикосновения, от такого типа людей всегда, кажется, пахнет потом, - и администраторшей из-за двух часов работы чернорабочего.

Он посмотрел в указанном направлении: молодой парень, где-то двадцать один - двадцать два года, единственный из них, кто остервенело копал землю, словно стыдясь вступить в этот спор; лопата мерно взлетала у него над головой, прежде чем снова вонзиться в землю.

- Он не поедет, - повторил Павон.

Купидо понимал, что он не намерен уступать, что женщине не удастся его уговорить. Несколько секунд они смотрели друг на друга, окутанные исходящими от них запахами: пота - от него и духов от - нее; она была в чистой неофициальной одежде, он - в промышленной робе, заляпанной цементом; он смотрел с хулиганским вызовом, она - с женской мольбой. Они так различались, что казались мужчиной и женщиной с разных континентов и из разных эпох.

Детектив видел, как она, даже не попрощавшись, поспешно направилась к машине, опустив голову, словно прятала слезы. Он лишь заметил, каким взглядом проводил ее парень. Выпрямившись во весь рост, он с такой силой стиснул лопату в руках, что даже издали можно было видеть, как побелели костяшки его пальцев.

***
Так, значит, вот кто стащил ее платок, спрятав его в карман пиджака - разумеется, на память о той, кто уже никогда и ничего ему не подарит. Она представляла, как он нюхает его, оставаясь один, с тем же возбуждением, с каким он порой вдыхал запах ее губ, волос, шеи или даже промежности.

Когда он ухитрился стащить его, в какую минуту? И как? Лейтенант Гальярдо и сопровождавшая его агент ничего об этом не сказали; возможно, и сами не знали. Она хватилась его, когда вернулась домой, но не знала, где могла его забыть или потерять.

Ей нравилось держать его под рукой даже в такой жаркий день - чтобы защитить волосы от пыли, которая на стройке всегда стояла столбом, или шею от утреннего ветра - но она даже не представляла, когда и где его стащил Мартин.

Несмотря на удивление, на некоторые вопросы отвечать было легко, потому что достаточно было говорить правду и повторять её раз за разом, если они повторяли вопросы. Сложно было, когда лейтенант спрашивал "Почему?", глядя на неё так, как они смотрят на задержанных, невозмутимые и строгие, заключённые в свою униформу, которая делала их ещё более строгими.

И она не могла отпираться. Ей пришлось рассказать об этом, а они слушали, терпеливо и внимательно, лейтенант заставлял её повторять подробности дважды, а женщина записывала её показания в блокнот. Смущение исчезло в несколько первых минут, и она рассказала им всё, как бы это сделала в кабинете врача, удивляясь, как легко было выразить то, как женщина отдаётся мужчине, в которого больше не влюблена, и как тяжело ей было осознать это самой.

Она использовала слова, которых никогда не произносила вслух, говоря об этом, о том периоде, о том, как отвратительно ей было лгать, отталкивать Мартина или продолжать встречаться с ним, тяжело было думать, какую боль она ему невольно причиняла. Брошенный мужчина, укравший платок любимой женщины, чтобы сохранить хоть что-то на память о ней, чтобы попытаться хотя бы удержать ее запах: это был последний образ, оставленный им Мартином, столь не похожий на тот, каким они его считали, как, впрочем, и вся Бреда. Тем не менее, ее не в чем было обвинить.

- Возможно... Он как-то давил на вас или угрожал, чтобы вы оставалась с ним? - спросил лейтенант.

- Угрожал? - переспросила она таким тоном, словно впервые слышала это слово.

- Ну, Ордиалес ведь был вашим шефом, - перебила агент.

Она решительно покачала головой. Чем мог угрожать ей Мартин, не пострадав при этом сам? Уволить ее из "Стройпараисо"? Тогда она оказалось бы жертвой, а он сам в, глазах общества превратился бы в палача - жестокого мстительного и отвратительного!

Нет, он угрожал не ей, но это было единственное, что она от них скрыла. Он начал угрожать Ласаро, когда она наконец призналась, что именно он стал причиной их разрыва. Конечно, Мартин не мог причинить ему серьезного вреда, не настолько он был могуществен, и Ласаро в конце концов нашел бы другую работу.

Но это всё происходило в городе, который не забывал никакие ошибки. Он был слишком чистым и невинным, чтобы она могла вмешивать его в грязные дела, которые отдавали местью или скандалом. К тому же, если бы его уволили, она бы больше не видела его каждое утро, он не был бы рядом с ней, когда она просила помочь ей погрузить что-нибудь в машину или давала какое-нибудь другое поручение, более лёгкое, чем задания Павона.

И теперь, ожидая в машине, когда он выйдет из-за угла площади, где распрощается с другими каменщиками, чтобы направиться в пансион, где он жил в Бреде она чувствовала себя довольной и гордой, что смогла его защитить от проницательных взглядов той женщины и лейтенанта. Ей даже в голову не приходило, что ее молчание было ложью: это была ее тайна, хоть немного приблизившая его к нему.

Она как раз выбиралась из машины, когда он, еще не видя ее, направился в сторону ее авто.

- Ласаро! - окликнула она, выглянув в открытое окошко.

Парень удивлённо посмотрел на неё и на миг его лицо озарилось чуть заметным румянцем. "Как к лицу ему застенчивость - подумала она, и следом: - Что мне сделать, чтобы ты был счастлив?"

- Привет, - он подошёл и слегка наклонился к окну..
- Я ждала тебя, - сказала она, не объясняя, зачем. - Приглашаю тебя на мороженое.

- Мороженое? - улыбнулся он.
- Ну хорошо, пиво.

Она вышла из машины, и они сели на террасе на площади, в тени платанов, сеящих прохладу у них над головами.

- Ты нашла кого-нибудь себе в помощь?

- Да. Всегда находится кто-то, кто может помочь. Но я хотела, чтобы со мной поехал именно ты. Я понимаю, как трудно копать эти ямы для заборов. В такую жару.

Ласаро посмотрел на свои руки, словно ожидал увидеть на них кровь. Затем неторопливо вытер их.

- Даже не знаю, зачем он это делает, - сказал он.
- Кто?
- Павон. Зачем он всегда ставит на такие работы именно меня.

- Не знаю. Не знаю, - повторила она, чувствуя некоторую неловкость, потому что мастер, возможно, заметил ее особый интерес к нему, хотя она была уверена, что никто не догадывается о силе ее чувств, точно так же, как никто не знал о ее отношениях с Ордиалесом. Ей хотелось думать, что неприязнь Павона проистекает из стремления более сильного унизить того, кто слабее, какое чувствует тупой сержант - к рекруту- новобранцу, спящий зверь - к проснувшемуся.

Она смотрела, как он допивает пиво.

- Ты хочешь пить, - сказала она, ища взглядом официанта.
- И есть тоже.

- Если хочешь, пойдем ко мне домой, я что-нибудь приготовлю, - предложила она.

- О, нет, я весь грязный, - он указал на свои руки, на свою рабочую одежду и рюкзачок, в котором носил свой обед.

- Ну, ванная у меня дома тоже есть, - пошутила она.

- Мне нужно позвонить в пансион.

Она достала из сумочки мобильный телефон и протянула ему..
- Звони.

Когда она вела машину к своему дому, она вспомнила, как впервые везла его на казенной машине, оробевшего и молчаливого, глядящего назад, в сторону стройки, где остались его товарищи, как будто ему было стыдно, что он их бросает ради более лёгкой работы.

Он сидел скорчившись возле дверцы, боясь измазать глиной обивку или случайно запачкать ее одежду. От нее пахло теми самыми духами, которыми пахло в машине, и он крепко сжал руки на груди, словно хотел скрыть собственный запах.

Они поднялись наверх, в маленькую квартиру с двумя спальнями: одна принадлежала ей, а в другую несколько месяцев занимал ее отец, когда приезжал к ней. Ласаро внимательно оглядел обстановку комнат, расцветку, картины и мебель.

- Это твоя?
- Моя.
- Ты ее тоже купила у Ордиалеса?

- Ты полагаешь, можно работать в "Стройпараисо" и не купить у нее жилье? - спросила она, избегая упоминать имя Ордиалеса, чтобы он не встал между ними. - Служащие компании - всегда ее первые клиенты.

- Я - нет. У меня ещё нет квартиры.

- Ты ещё слишком молод, чтобы ее иметь.

Она не позволила ему налить ей вина или помочь приготовить ужин, словно они собирались ужинать втроем; вместо этого она затолкала его в ванную, чтобы он принял душ, прежде чем сесть за стол.

Она ела мало, больше смотрела, как ест он, со здоровым аппетитом поглощая все подряд и оставляя после себя пустые тарелки и бокалы из-под вина, потому что завтра была суббота, и не надо было идти на работу.

После ужина он уже не смотрел с таким удивлением на дом, передвигался, по нему вполне непринужденно, когда нужно было пройти на кухню или в ванную, и, казалось, перестал робеть и спокойно сел рядом с ней на диване в гостиной, куда они перешли, чтобы покурить.

Она немного выпила, сознательно провоцируя это состояние, в то время как он откинул голову назад и на секунду закрыл глаза. Казалось, он так устал, что мог уснуть хоть сидя, хоть стоя; кровать ему была не нужна. Она вдруг почувствовала необоримое желание поцеловать его губы - два розовых куска плоти, почти без кожи, что так выделялись на его смуглом лице. Она вновь посмотрела на его руки, когда он, затушив сигарету, вдруг начал их потирать, словно они горели. Она не устояла перед искушением взять его за руки.

- Больно? - спросила она, заметив маленькие красные волдыри, вспухшие на его ладонях, один из которых уже лопнул.

- Немножко. Я еще не привык. Требуется время, чтобы, они затвердели.
- Подожди.

Она встала, зашла в ванную и вернулась с небольшой домашней аптечкой. Затем промыла и продезинфицировала его ранку ваткой, чувствуя к нему необходимую нежность, несмотря на то, что пережила в предыдущие годы и последние месяцы с Оливаресом; казалось, она отрезала ножом память о прошлом, отбросив прочь все то, что хранило на себе волчий след.

Это случилось вскоре, когда небо еще не погасло после долгого летнего дня, и воробьи еще не угомонились, гладя вразнобой в кронах деревьев, заявляя всему миру о своем воробьином счастье. Потом, чуть позже, когда вечерние сумерки наполнили дом, они стали обниматься и целоваться. Все вокруг было спокойно, и только они медленно ласкали друг друга; кожа их так пылала, что порой они и сами не знали, где скользят их губы.

Потом, немного позднее, когда они успокоились, пришло то, чего не хватало им весь вечер - тишина. Безмолвие воцарилось на улицах, стих шум машин и шаги последних прохожих. Ласаро спал в ее постели, лежа лицом вниз, почти забравшись на ее половину кровати, где лежала она несколько минут назад.

Вернувшись из ванной, она села с ним рядом и стала любоваться его широкой гладкой спиной без капли жира между костями и кожей. Она не смогла удержаться, чтобы не погладить его - очень осторожно, боясь разбудить. Теперь, когда все случилось, она уже знала, что ни с одним мужчиной не сможет делать то, что хотела делать только с ним.

Его рука, которую она перед этим его лечила, лежала кверху ладонью, и на ней крошечная капелька крови, выступившая из лопнувшего волдыря. Любая другая женщина не прикоснулась бы к ней даже пальцем, но она склонилась над его рукой и слизнула капельку кончиком языка, полагая, что с этой минуты будет носить в себе его частичку; она будет носить ее в голове и в сердце - эти несколько красных кровяных клеточек, что прежде жили в голове и сердце Ласаро.

" У тебя есть все то, чего нет у меня, - чуть слышно прошептала она. - Невинность, неискушённость, доверчивость и щедрость ". Однако, сейчас она уже не сомневалась, что сможет сделать его счастливым, как никакого другого мужчину.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545753

Переводчики: passiflora, Yngigerd