Готовый перевод Eugenio Fuentes. Las manos del pianista / Эухенио Фуентес. Руки пианиста (Рикардо Купидо-4): 13. Пианист

Для того, чтобы действительно понять животное, надо посмотреть на его брюхо. Не просто погладить по спине или по голове, заглянуть в пасть, посмотреть, как оно бегает или ест. Для того, чтобы понять, как оно защищается, зубами или когтями, каков его характер и какие у него слабые стороны, нужно положить его брюхом кверху или поиграть с ним, чтобы заставить перевернуться и показать брюхо. Это также лучший способ понять, как его лучше убить.

Меня вызвали к собаке, проглотившей несколько кусков поролона из распоротой подушки. Судя по симптомам, у пса начался перитонит. Это была просторная квартира, а человек, открывший мне дверь, оказался низеньким, невзрачным, бесцветным и лысым. Возможно, у него были трудности в общении с себе подобными, поскольку собак он любил явно больше, чем людей.

Ему было около пятидесяти пяти лет. Он показал мне пса - симпатичную дружелюбную таксу, пластом лежавшую на кровати, на застекленном кухонном балконе. Было видно, что она очень страдает. Хозяин гладил пса по спине и по голове, отирал собственным платком кровавую пену, выступавшую на его губах. От пса исходил скверный запах.

Я знал, что он ждёт моего последнего слова: смерть или эвтаназия - но я лишь ощупал раздутое брюхо животного, вспомнив последние слова Кафки, написанные им врачу за несколько часов до того, как он испустил дух, когда уже не мог говорить:
"Убейте меня; если вы этого не сделаете, вы станете убийцей".

С тех пор, как я случайно прочитал об этом статью в газете, я не могу забыть этих слов. Мне кажется, что Кафка понял бы меня, и часто я думаю, что хотел бы, чтобы у меня была такая же быстрая и безболезненная смерть, если я когда-нибудь окажусь в положении этого пса, которого собираюсь убить.

Я услышал шум за спиной. Обернувшись, я увидел женщину и двух девиц - очевидно, жену и дочерей хозяина. Все они весили не меньше ста кило и казались воплощением чудовищного здоровья, с тугой красной кожей, блестящей от жира и холестерина.

Такое впечатление, что у них совсем не было костей. Женщина равнодушно наблюдала за нами, как наблюдала бы за водопроводчиком или каменщиком, пришедшими что-то чинить, но обе девицы, казавшиеся сиамскими близнецами - так крепко они прижались одна к другой - даже не пытались сдержать жестоких идиотских смешков.

Хозяин тоже обернулся, посмотрев на них таки взглядом, словно это они отравили несчастную таксу, и приказал дрожащим голосом, не испугавшим бы и нашкодившего ребенка:

- Выйдите отсюда.

Обе девицы не двинулись с места, словно и не слышали, но их мать тут же поняла, что не стоит задерживаться, и сама подтолкнула девчонок к двери. Мы остались одни.

- Как его зовут? - спрашиваю я у него.
- Иов.
- Иов?

- Вы видели моих дочек? Никакая другая кличка не подошла бы бедной собаке, которая до самого конца была с ними так терпелива.
- Вы хотите сказать, что это они... накормили его поролоном?
- Да. Думаю, что да.

Теперь уже я глажу пса, ощупываю его напряжённый, пульсирующий, кишечник, очень горячие уши. Нетрудно представить жестокость этих девиц к маленькому ласковому существу, которое теперь смотрит на меня такими печальными затуманенными глазами, в которых порой мелькали искры сознания. Некоторые животные, которых мне пришлось убить, смотрели на меня, словно спрашивая, почему они не смогли, как мы, эволюционировать, и остались простыми бессловесными тварями. В глазах этого пса в те минуты тоже проступило то, что мы называем душой - именно то, что превращает инстинкты в сознание.

- Его рвало несколько раз, но куски поролона так и не вышли. Должно быть, застряли в желудке.

На его губах снова выступила розоватая пена, стекая из углов рта и пачкая бирку, висевшую у него на шее - треугольник голубого пластика с закругленными уголками.

- Как давно у него это?
- Два дня.
- Он очень страдает.

Хозяин часто закивал своей лысой и словно даже немного помятой головой, как будто не мог двигать ею иначе.

- Поэтому я вас и вызвал. Чтобы он больше не мучился.

- Вы уверены? - спросил я. Мне нравилась эта такса, ее добрый взгляд, ее мягкая темная шерсть - ничего общего с теми ротвейлерами, догами, питбулями, которые других собак даже за собак не считают.

- Ветеринар мог бы сделать ему операцию и извлечь эти куски. Через несколько дней он будет как новенький.

- Нет. Он уже слишком стар. Он слишком долго живет на свете. Думаю, если бы он мог, он и сам бы это выбрал.
- Согласен, - говорю я, от открывая свой чемодан. - Думаю, вам лучше выйти.

Меня оставили наедине с бедным псом, который снова смотрел на меня так, как будто знал, что его ждёт, и был к этому готов. Я положил его на живот и сделал то, что должен был сделать - максимально быстро, без крови и без лая, пока он не перестал дышать.

Тогда я позвал хозяина, который тут же вышел на балкон, как аа будто ждал за дверью. Казалось, он еле сдерживал слезы. Он склонился над трупом, погладил его и закрыл ему глаза, которые все еще оставались открытыми. Он даже не спросил, как я это сделал, мучился ли при этом пес и сколько времени это продолжалось.

- Хотите, чтобы я его забрал? - спрашиваю я.
- Да. Так будет лучше.

Он расстегнул ошейник и снял с него бирку, на которой была выбита кличка собаки, Иов, и номер телефона, по которому надлежало позвонить, если он потеряется и кто-то его найдёт. Быстро погладив бирку, он спрятал ее в карман.

После этого я распрощался, уложил труп в пакет, бросил его в Леброн и вернулся домой домой. Уже почти полдень, и у меня достаточно денег, чтобы хватило на сегодня и на завтра. Мне хочется поиграть несколько часов, чтобы забыть о несчастной таксе, о двух девицах-живодёрках, способных заставить собаку глотать куски поролона, и грусти хозяина.

Я как следует вымыл руки и уже собрался сесть за фортепиано. Этому "Петроффу" скоро исполнится сто лет: моя большая гордость, элегантный и надежный инструмент из лучшей стали, благородного дерева и слоновой кости. Мне очень нравится его полный звук, пластичный и древний, и с каждым днем мне все труднее слушать, как играют на "Стейнвейсе".

Я уже открыл партитуру адажио пятой сонаты Бетховена - пьесы, которую мне не пришлось играть с оркестром. Постарался сосредоточиться на акцентах, представив, как бы это сделал композитор. Я думал о его руках, квадратных и волосатых, с широкими пальцами с подушечками, похожими на шпатели: из таких не вывалится монетка.

Я думал о руках великого Шуберта - маленьких, с толстыми короткими пальцами, болевшими от растяжки, когда он брал октавы. Думал о Бэле Бартоке, тоже страдавшем от боли в связках, о Шумане, причинившем себе необратимую травму безымянного пальца, пытаясь развить его силу, и понимал его лучше, чем всех остальных, потому что и сам мог бы причинить себе вред, если бы верил, что это поможет мне стать виртуозом.

Я думал об умелой и ловкой левой руке Пауля Витгенштейна, единственной оставшейся у него руке после того, как он потерял правую в бою, исполнявшей поизведения, написанные Штраусом и Прокофьевым специально для него, изувеченного пианиста, а его брат слушал и не находил слов.

Я думал о них и завидовал рукам Рахманинова, способным брать дуодецимы, не теряя при этом гибкости, о толстых и сильных руках Альбениса, об огромных неустанных руках Листа и Рубинштейна. У всех в них были сильные руки, единственные, какие годятся для фортепиано, которое, что ни говори - не более чем ударный инструмент, в котором молоточек резким движением ударяет по стальной струне. Даже у Шопена, который, даже когда был здоров, весил не более пятидесяти кило, или у Равеля, имевшего рост в полтора метра, были сильные руки с развитой мускулатурой.

У меня тоже сильные ловкие руки, способные взять любую ноту, и, если бы все зависело только от этого, я бы тоже стал великим пианистом. Но талант - категория эстетическая, и вот его-то мне и не хватает. Все они обладали тем, чего нет у меня: все они знали, в какой момент высвободить или сдержать огромную силу, заключённую в их пальцах, чтобы взять несколько аккордов, чтобы заставить стихнуть боль души и сделать нас чуточку менее несчастными.

А кроме того, все они были виртуозными исполнителями чужих произведений, ибо, играя чужую пьесу, они заставляли поверить, что сами ее написали. Я же никогда не был уверен, что способен переживать чувства ее создателя. Я никогда не мог избежать ощущения, что я присваиваю чужое, то, что кто-то более талантливый, чем я, создал раньше. Я прекрасно знаю, что у каждого Моцарта есть свой Сальери; и я прекрасно знаю, какова моя собственная роль.

Только я взял первые аккорды, как раздался звонок в дверь, столь же несвоевременный, как явление на концерт опоздавшего слушателя, спотыкающегося о ковер.

За дверью стоял лейтенант, ведущий расследование смерти Ордиалеса. Он оказался моложе, чем на фотографиях в газетах, ибо намечавшаяся плешь искупалась его статью и уверенностью движений. Он пришел в сопровождении женщины-агента и, проверив мои документы, они вошли в квартиру, чтобы задать мне несколько вопросов.

- Вы знали Мартина Ордиалеса?

- Мартина Ордиалеса? - тупо переспросил я, стараясь выиграть время и при этом лихорадочно соображая, откуда или от кого он мог узнать, что я имею к нему какое-то отношение. Не зная этого, я не могу отрицать, что был с ним знаком.

- Строителя.
- Не знал. То есть, я хочу сказать, что был у него один раз в офисе по поводу жилья, которым он торговал.

- Это ваша квартира? - спросил лейтенант, оглядывая мое обиталище; он казался спокойным и каким-то себе на уме.
При этом он, казалось, спросил об этом без какой-либо задней мысли, как спрашивают дети о том, чего не знают или не очень понимают.

- Нет. Я ее снимаю.
- Вы сказали, что интересовались жильем.

- Да. Я видел объявление в прессе.
- Но Ордиалес, очевидно, вам не поверил.

- Не поверил?
- У него записано ваше имя.

"Моё имя!" - в панике подумал я. И тут вспомнил, что с самого начала служащая его у меня спросила, чтобы потом послать мне информацию о других вариантах, если эти меня не заинтересуют. И я оказался настолько тупым, что назвал им его. Я назвал им свое настоящее имя.

- В ежедневнике, в списке возможных покупателей.

- Да, - кивнул я, прекрасно зная, как трудно вытянуть из них информацию, и совершенно упустив инициативу во время этого допроса, если это можно так назвать.

- Но Ордиалес не поверил вам, потому что рядом с вашим именем стояла пометка, - он заглянул в блокнот, который дала ему агент, - "Он не хочет покупать жилье. Чего же тогда он хочет?"

- Это он написал обо мне?
- Да.

- Должно быть, это ошибка. Единственная проблема оказалась в том, что предложенные квартиры были для меня слишком большими. Мне нужно не больше одной комнаты и тем более я не могу купить целый дом. Продолжаю искать что-нибудь более подходящее. Но я не спешу.

- Вам больше не звонили из той компании?
- Нет. Я и забыл, что дал им свои данные.
- А Ордиалеса вы больше не видели?

- Никогда. Я узнал о случившемся из газет. Это правда, что его столкнули? - решился я спросить, потому что понял, что в действительности у них нет ничего против меня.

- Вот именно это мы и пытаемся выяснить.

Они ушли, но я не уверен, что смог ускользнуть от них. Не может быть, чтобы это было так легко. Эти люди в форме, привыкшие, что все им лгут, чтобы избежать кары или извлечь какую-то выгоду из конфликта, ни за что не поверят в то, что не смогут подкрепить доказательствами.

Возможно, они знают гораздо больше; возможно, слова Ордиалеса "Он не хочет покупать жильё. Чего же тогда он хочет?" - не единственное, что там написано. Своим визитом они вконец меня испугали.

Я вернулся за фортепиано и потер пальцы, как вдруг раздался звонок. В тишине моего дома этот телефонный звонок прозвучал подобно взрыву.

- Голуби вернулись, - сказала она.

Через полчаса я стою перед дверью ее дома. Ну, разумеется, голуби - птицы беспамятные, не чувствуют угрозы и опасности. Конечно, они снова расселись на перилах балконов, загадив их кляксами своего помета.

Она снова открыла дверь, и я проследовал за ней в особняк, слишком большой для женщины, которая живет одна. Она была одета в мешковатую блузку и юбку из такой тонкой ткани, что, когда она встала против окна, сквозь эту полупрозрачную ткань проступили очертания ее ног, некрасивых колен нечеткой, смазанной формы, как-то сразу перетекающих из голени в бёдра.

Я подумал, что ее одежда скрывает меньше, чем макияж: крашеные волосы, явно светлее натурального, тушь на ресницах, подведенные глаза и ярко-кирпичная помада на губах. Такое впечатление, что она использует все это, чтобы скрыть недостатки внешности, портящие ее красоту.

- А вы странный.
- Странный?

- Сделали работу, после которой любой побежал бы за вознаграждением, а вы даже не вспомнили о нем. Мне пришлось самой позвонить вам.

Она предложила мне сигарету. Я отказался, и она закурила сама. Я видел, как она хочет казаться спокойной и уверенной, но ее поспешность в разговоре, ее взгляд, опасливый и боязливый, ее улыбка одними губами при потухших глазах, словно она почти не спала, говорили о том, что она очень нервничала, гадая о причинах моего молчания.

- Не я это сделал.
- То есть?
- Эта работа, о которой мы официально не договаривались. Это сделал не я.

- Вы шутите, - сказала она, настороженно вытянув шею, как некоторые животные при виде меня, зная, что я пришел совсем не для того, чтобы их приласкать.

- Нет, не шучу. Но я не собирался вас обманывать. Я был уверен, что сделаю это. Но не смог.

- Не смогли? Почему же?
- Совесть. Или страх, - попытался я объяснить. - Называйте это как хотите. Все-таки есть разница между убийством птицы и...

- В таком случае... - перебила она.

- Я не знаю, кто это сделал. Я следил за ним до последнего дня, но я не знаю, кто это сделал. В любом случае, никто не знает, о чем мы с вами говорили в тот день, не волнуйтесь. И никто не придет требовать у вас денег.

- Да, деньги! - она недовольно махнула свободной рукой, после чего добавила, словно что-то вспомнив, шутливо и бодро: - В таком случае, верните задаток!

- Нет, - говорю я. - Возврата не будет.
- Вы не выполнили заказ, но не хотите возвращать деньги, которые за него получили.

- Я не могу их вернуть. Они мне понадобятся, чтобы защитить себя.
- Защитить себя? От кого? Не от меня же.
- Не от вас.

- Вы знаете кого-то ещё? - спрашивает она, расчетливая и неотвязная. Она задирает голову, словно кто-то сзади тянет ее за волосы. И снова она не может скрыть беспокойства и растерянности, которые вызвало у нее мое признание.

- Никого.
- Я в вас ошиблась, - говорит она - и смотрит на меня, как будто впервые видит.

- Нет, не ошиблись. В тот момент я был готов это сделать. Сколько я мечтал, как убью Мартина Ордиалеса и получу за это деньги, жаль, что мечты нельзя призвать в свидетели. Но потом меня охватила слабость. И, в любом случае, это к лучшему.

- К лучшему?

- К лучшему. Он мертв, а вы сохраните ваши деньги и избежите осложнений, если что-то пойдёт не так. Хотя клянусь вам, что он меня не видел.

- Ответьте мне на один вопрос, - говорит она. Женщина встает и направляется к балкону, загаженному перьями и помётом. С минуту она смотрит наружу, на двух голубей, сидящих на перилах по ту сторону стекла. Я снова вижу очертания ее ног под легкой прозрачной юбкой, которая, однако, стоит таких денег, с ощущением, что простой порыв ветра сорвет с нее эту юбку, оставив ее совершено голой.

- Да.
- Почему вы мне не солгали? Почему не промолчали, что не делали этого, и не забрали деньги? Ведь, как вы сказали, никто больше не пришел бы их требовать?

- Это было все равно что признаться, что я его убил.
- Вы так боитесь? Что-то случилось? - настаивала она.
- Ничего не случилось. Но вы правы: я очень боюсь.

Я не сказал ей ничего о визите лейтенанта, потому что еще и сам не знаю, какое значение может иметь пометка Ордиалеса в журнале напротив моего имени. Я ничего не сказал ей о том, насколько подозрительными показались мне эти десять слов.

Визит к этой женщине прошел на удивление просто, при молчаливом соглашении больше не встречаться; я не изменил своей обычной привычке принимать чужие решения. Своим отказом взять остаток денег я сжег все мосты, перекрыв все пути к отступлению. Возможно, можно было бы перебраться через реку вплавь, но я не слишком хороший пловец. Здесь нужна помощь детектива. За это я ему и плачу.

Как только я ему позвонил, он сказал, что ждет меня у себя дома.

- Есть новости? - спросил он, хотя именно я должен был это сделать.
- Да.

Он откинулся на спинку кресла, готовый слушать, даже не ища бумагу, чтобы делать заметки. Но при этом он, как ни странно, не казался ни ленивым, ни равнодушным.

- Приходил лейтенант гражданской полиции. Они обнаружили моё имя в ежедневнике Ордиалеса.

- Ваше имя?
- И еще несколько слов относительно моего прихода по поводу покупки жилья.

- Несколько слов? Каких именно?
- "Он не хочет покупать жилье. Чего же тогда он хочет?"

- Только это?
- Только это.

- Вы мне не сказали, что говорили с ним.
- Я не посчитал это необходимым. Мне это не казалось важным.

- В таких делах все детали важны, - несколько раздражённо ответил он.

В какой-то момент мы замолчали, выжидая, словно два игрока в карты во время трудной и грязной игры. Оба мы знали, что начинать нужно с плохих новостей. Я заговорил первым.

- Есть еще кое-что.
- Да?

- В тот вечер, в недостроенном доме, я был не один.
- Кто там был ещё? - он подался вперёд над столом.

- Каменщик. Точнее, маляр, - поправился я, вспомнив большое ведро с краской и искалеченную руку, на которой не хватало двух пальцев.
- Он вас видел?

- Он не мог меня видеть. Он храпел и, похоже, крепко спал. Жара и, возможно, пары краски.
- Почему вы не сказали об этом раньше?

Именно этого вопроса я и боялся.

- Я не мог вам тогда этого сказать. Я боялся, что вы подумаете, что я передумал убивать Ордиалеса не по своему выбору, а потому что в доме был кто-то ещё. Я боялся, что в этом случае вы не возьмётесь за работу.

Детектив смотрел на меня - молча, задумчиво и расчётливо. Напрасно я искал в его глазах хотя бы тень доверия.

- Какой он, этот человек? Маляр.

- Очень толстый. Одет в брюки и белую футболку, между ними - целая ладонь голого тела, как будто выше штаны не налезают. На левой руке не хватает двух пальцев.

- Двух пальцев на левой руке... - протянул он. - Я должен буду поговорить с ним. Возможно, он что-то видел.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545931

Переводчики: passiflora