Готовый перевод Eugenio Fuentes. Las manos del pianista / Эухенио Фуентес. Руки пианиста (Рикардо Купидо-4): 19. Мансарда

До сих пор его мнение, как и мнение других людей вроде него - иными словами, тех, кому перевалило за пятьдесят, кто не обладал блистательной внешностью и не совершил ничего выдающегося, чтобы заслужить ее восхищение - ее совершенно не волновало, даже в те минуты, когда ей нравилось их шокировать.

Но в этот вечер она впервые задумалась: а что думает о ней Мюриэль? Если до сих пор она представлялась женщиной сильной, современной, самодостаточной, активной и привлекательной, но этот образ не принёс ей счастья, и сейчас она подумала, не лучше было бы добиваться уважения другими путями?

В конце концов, Бреда была из тех городков, что стремятся втоптать в грязь всех, кто как-то выделяется, не стесняясь прибегать для этого к злым шуткам, сарказму, клевете и безразличию, стремясь как можно больнее ранить тех, кто не знаком с их условностями или пренебрегает ими. К тому же она каким-то образом начинала завидовать обычным людям, которые могут спокойно спать, пока их не разбудит звонок будильника.

Потому что её уже не возбуждали тайные свидания или встречи в отелях за пятьдесят километров от города, где всегда требовали записываться под своей фамилией. Возможно, даже напротив: как прекрасно пройтись по улице с мужчиной, который держит тебя за руку, громко говорит твоё имя и называет тебя одним из тех слов, что говорят в присутствии властей.

Она посмотрела на часы. Оставалось пятнадцать минут до прихода Хуанито Веласко на свидание, которое она назначила ему в собственном доме. Она не помнила, кто из них первым проявил инициативу, но, когда они несколько дней назад случайно встретились в ресторане "Европа" и вместе выпили по бокалу вина, она пригласила его поужинать, как будто они были давно знакомы, и им было о чем поговорить.

Ужин уже был готов; преобладали холодные закуски: паштет, сыры, иберийский хамон, неповторимый вкус которого обусловлен тем, что тамошние свиньи издавна поедают змей, морепродукты, салат и шампанское. Ничего особенного, но с небольшими экзотическими и оригинальными штрихами, вносящими некоторую остроту в ежедневную рутину.

Еды было в избытке, хотя за столом их должно было быть только двое. Она знала, что прекрасно готовит и умеет красиво подать, потому что все, кто бывал у нее дома, даже самые тощие, аскетичные и одержимые заботой о фигуре, которые в другом месте едва могли проглотить пару крошек, как если бы это были пилюли, в ее доме набрасывались на еду и наедались до отвала.

Этот неизменный аппетит, с каким мужчины набрасывались на ее угощение, вызывал в ней чувство удовлетворения и некой неоднозначной власти над ними, которую дает сытый желудок, полный деликатесов, а также секс, которого они с нетерпением ждут.

Она бросила последний взгляд, поскольку всё было отлично, она поднялась в спальню, расположенную в мансарде, чтобы собраться. "Женщина, которая ждёт мужчину, - подумала она, - всегда оставляет для себя время прямо перед свиданием. Эти минуты она посвящает своей внешности, и нет ничего важнее зеркала, Именно отражение в зеркале - самое важное для нее, а вовсе не тот, кто звонит или зовёт её.

Ванная комната и гардеробная заключали в себе нечто сакрально-потаенное, где она уединялась, и где было все для проведения необходимых ритуалов и принесения жертв, которые, возможно, скоро вернутся ей сторицей. Она всегда любила заботиться о своей внешности и тратила много времени и денег на устранение природных недостатков. Надо сказать, природа была к ней не слишком щедра, что заставляло ее страдать все юные годы.

Но эти приготовления с каждым разом становились все короче. Она все больше склонялась к выводу, что ни один мужчина не заслуживает таких усилий. Она больше не брила ноги не выстригала зону бикини с таким усердием, не подбирала так тщательно перед каждым свиданием чулки или нижнее бельё, не подсчитывала количество капель духов, длину юбки или глубину декольте.

Яркий и оригинальный стиль макета дома на её рабочем столе возбуждал теперь её больше, чем обнажённая смуглая и сильная рука мужчины, что удовлетворённо спал в её постели.

Однако, долгое время именно мужчины были её главной заботой, когда она страстно желала быть одной из тех женщин, с которыми мужчины снова и снова ищут встреч, лишь один раз увидев. И она таяла от удовольствия, когда кто-то влюблялся в неё, преследовал по пятам, дарил цветы и обрывал телефон, умоляя о встрече.

Чувство, что тебя обожают, потому что ты сильнее, могущественнее, поднимало ее над остальными женщинами, включая ее в число мифических носительниц исконной женской власти, укротительниц дикого зверя. В своем желании продлить это чувство экстаза, она не хотела ни с кем связываться надолго.

К этому времени ей нравилось сравнивать мужчин с деревьями, старыми и крепкими, с их морщинистой корой, но есть сезон плода, который оно кормит. Почему она должна вить гнездо на одном и том же дереве? Она предпочитала порхать по разным деревьям, качаться на разных ветках, любоваться разными листьями с их формой и окраской, вдыхать их различные запахи.

Грубо говоря - а она никогда не чуралась грубых выражений, хоть и знала, как трудно найти эвфемизмы для слов, относящихся к сексу - она научилась получать удовольствие от мужчин, не чувствуя к ним ни любви, ни особого уважения, на которое они претендовали.

Она лишь ценила их в большей или меньшей степени, как ценят хлеб, утоляющий голод, и воду, утоляющую жажду. И требовала от них тех же качеств: чтобы не были слишком старыми, чтобы обладали привлекательной внешностью и приятным запахом, чтобы умиротворяли ее тревоги и спасали от скуки. Ее устраивало, если они были просто милы и приятны внешне.

Именно по этой причине любовники не задерживались у нее надолго. Последнее ее приключение закончилось нелепым недоразумением и, в отличие от других, полных сомнений и скуки, она вспоминала о нем со смехом.

Она подарила своему любовнику - то ли на день рождения, то ли на именины, она и сама уже не помнила - два красочно оформленных ночника на замену грубой настольной лампы, стоявшей на тумбочке в его спальне. В их последний вечер она неожиданно позвонила ему из машины и сказала, что едет к нему домой.

Тот с радостью согласился и, когда она приехала, уже ждал её с двумя бокалами шампанского. Они немного поговорили, посмеялись, едва допив свое шампанское, завалились в постель и занялись любовью ее любимым способом. Лишь потом, вернувшись из ванной, она посмотрела на лампы, которые ему подарила, и которые он так любовно выставил на тумбочках.

День уже угасал, в комнате стало темно, и она нажала на, подвесной выключатель у себя за спиной, с удивлением обнаружив, что осветился лишь пол под кроватью. И она вдруг поняла, что ее лампы совсем ему не нравились, что он поспешно выставил их перед ее приходом, спрятав настольную лампу, но не успел их включить. К тому же, на полу под кроватью было полно пыли.

Она ушла, не сказав ему ни слова и не пожелав слушать его извинений, едва успев стереть с лица следы того, что всего несколько минут назад она лежала голая в объятиях мужчины.

Но ее это почти не волновало, потому что она знала, что следы любовных утех на лице или шее женщины, даже синяки и царапины, все же не столь глубокие и заметны, как те, что оставляет одиночество. И, конечно, менее болезненны.

Все это случилось шесть месяцев назад, и с тех пор у нее не было мужчин. В другое время такой период воздержания показался бы ей слишком долгим для ее темперамента и привычек, а также для ее безмерной ненасытной гордости, но теперь она понимала, что, если она и не может совсем обходиться без мужчин, то ей вполне достаточно коротких встреч время от времени.

В свои тридцать шесть лет она уже могла сказать, как остаться в одиночестве и что делать, чтобы вынести его, но, несмотря ни на что, она все же не чувствовала себя такой безутешно одинокой, чтобы прислуживать мужчине и мириться с его капризами.

Эти шесть месяцев стали, однако, разумным сроком воздержания, и теперь ее женская сущность требовала новых свиданий. А кроме того, возможно, все пройдет лучше, чем она ожидала, и это поможет ей пережить этот непростой период, вызванный этими двумя смертями и полицейским расследованием, а также трудностями, переживаемыми компанией, и неприятным ощущением, что соглашение с убийцей голубей обернулось фарсом.

Она не видела вокруг больше ничего такого, на что могла бы опереться. Да, у нее был большой красивый дом, но большую часть времени он пустовал; стены его украшали картины известных художников, и фотографии в толстых серебряных рамках, но ни одна из них не была парной; в ее спальнях стояли широкие кровати, но ни одна из них не сотрясалась от детского плача; ее буфеты были полны дорогой посуды и серебряных приборов, но пользовались ими крайне редко, потому что ужины с подругами раз в две недели, где они болтали, смеялись и выпивали несколько больше, чем собирались, обычно проходили в ресторанах.

У нее не было других близких подруг, а теперь, после смерти Мартина, можно сказать, что у нее нет и врагов.

Она вышла из душа, энергично растерлась полотенцем, намазалась душистым увлажняющим кремом и посмотрелась в большое зеркало на дверце шкафа. Живи она в другую эпоху, она бы не считалась привлекательной женщиной, но сейчас, стоя перед зеркалом голой, она не выглядела старше, чем будучи одетой - в значительной степени благодаря пластической хирургии.

Конечно, она увеличила и подтянула грудь, но не настолько, чтобы стянуть всю остальную плоть, как делают эти безмозглые силиконовые куклы, тела которых словно состоят из трех безмерно раздутых частей, каких у нормальных людей и не бывает: губ, груди и задницы.

Она откачала немного жира с живота и бедер -тот самый излишек, который при первой возможности готов осесть на них. Однако, ее живот не был ни плоским, ни мускулистым; это была мягкая подушечка, без которой пупок женщины ее возраста кажется фальшивым, чужеродным и неуместным.

Ноги всегда были предметом ее огорчений, еще с тех пор когда она была подростком в синей школьной форме, которую сестры заставляли их носить до семнадцати лет: две костлявые палки почти без мышц, а потому им не помогали ни упражнения, ни попытки хоть немного поправиться. Твердые, нервные, словно жеребячьи, они отнюдь не взывали к ласкам. Сейчас она уже не страдала из-за них, но до сих пор не могла забыть, как страдала в юности.

Теперь она спрятала их под длинной развевающейся юбкой, к которой очень подходили туфли на среднем каблуке; к этой юбке она надела топ, бретельки которого почти не закрывали прозрачных силиконовых лямок бюстгальтера. Теперь Хуанито Веласко мог войти в любую минуту: она ждала его, подозревая, что не слишком расстроится, если потом окажется, что это свидание мало чем отличается от предыдущих.

- У тебя очень красивый дом, - сказал он чуть позже, оглядывая высокие потолки, смешение дерева, стали и стекла, цвет стен и обивку мебели. - Очень красивый, - повторил он, выглянув на балкон и в последний момент одёрнув руки от перил, загаженных голубями. - И в лучшем районе Бреды.

Вскоре, усевшись за стол, он, казалось, забыл о доме, сосредоточившись на шампанском и закусках, сопровождая их поедание всевозможными похвалами. Его замечания, услужливые и предсказуемые, падали в тарелку, в то время, как она думала, что ни в его словах, ни в нем самом нет ничего особенного.

Она смотрела, как он поглощает ее изысканные закуски с такой жадностью человека, привыкшего ежедневно питаться консервами и заморозкой. Все выходило именно так, как она себе представляла, и теперь она уже знала, что произойдёт, когда он закончит ужинать: дальнейшее было вполне предсказуемо, хотя о некоторых деталях она все же не догадывалась.

Случилось это не сразу, потому что сначала он помог ей убрать со стола и составить тарелки в раковину с той нарочитой вальяжностью, с какой другие ее гости пытались демонстрировать уверенность.

Это случилось потом, и опять в гостиной, когда они сидели на диване, приканчивая вторую бутылку шампанского - ничего другого они не пили - и оба знали, что на свете очень немного жестов, которые мужчина и женщина, сидя вдвоем на диване, не могут использовать в качестве предлога. Так что она позволила ему верить, что это он проявил инициативу, когда поцеловал её долгим поцелуем - а, надо признать, целовался он очень хорошо - или когда почувствовала, как его рука соскользнула с её плеча, в очередной раз убедившись, что прервать акт для мужчины еще труднее, чем начать его.

Она мягко подтолкнула его в шею, слегка коснувшись ее губами, и услышала его учащенное дыхание, которое у всех у них было признаком в равной степени волнения и гордости от одержанной победы. Затем настал момент, когда она указала ему на лестницу в углу гостиной, ведущую в мансарду.

- Пойдём наверх. Там нам будет удобнее.

Они принялись сбрасывать одежду, пока не остались голыми, вдали от остального мира. Юбка упала на ковер, как спелый плод с дерева; топик повис на спинке стула; оставшись без хозяйки, он казался совсем крошечным.

Свет фонарей и рекламы с площади пробивался сквозь жалюзи, ложась полосатыми тенями на пол в благодатном полумраке, в котором светились два наклонных окна, за стеклами которых сияло бездонно-прекрасное летнее небо.

Два тела, обливающиеся потом и задыхающиеся, белее, чем стены, и простыни в тёмных тонах сплелись в единый ненасытный клубок, слепленный словно из мягкого воска или желатина, колышущийся здесь и там, и не имеющий, казалось, четких очертаний.

Она чувствовала, как по её телу шарят мужские руки, и вынуждена была признать, что действуют они умело, старательно и чутко, даже слишком чутко и старательно для человека его возраста, у которого где-то в этом городе имеется двое сыновей, которые, возможно, как раз в эту минуту занимаются тем же самым, что и отец.

У него был обширный репертуар всевозможных ласк, каждой из которых он уделял достаточно времени. Он был не из тех торопливых мужчин, которые считают, что если они в какой-то момент достигают экстаза, то и женщина тоже; не был он и из тех, кто извергает потоки грязных слов, воображая, что женские уши почувствуют то же, что уже ощущает ее лоно.

От его усердия ее охватила истома, и она откинулась на спину, в то время как он погрузился в нее лицом, скрывшись из виду - его губы изучали самые тайные уголки ее тела, ощупывая железы и вбирая ее влагу - а она созерцала темное небо и мерцавшие в ночи созвездия.

Ей очень нравилось, когда мужские руки и губы ласкали ее промежность, когда они изучали подробности ее анатомии: цвет, влажность, текстуру. Когда же мужчина просто входил в нее, ей казалось, что он просто использует ее вагину как инструмент наслаждения.

Напротив, когда ее ласкали, не забывая о ее женской сущности, она чувствовала, что к ее вагине относятся как к произведению искусства, восхитительно прекрасному, независимо от того, насколько оно полезно. И тогда ее женская суть раскрывалась наилучшим образом, и наслаждение оказывалось более глубокими долгим.

- Хватит, - взмолилась она. - Хватит!

Она видела, как он встал и зашарил в кармане пиджака. Потом услышала мягкое шуршание бумаги и щелканье резинки. Затем он вернулся в постель и навис над ней, причем, сделал это так упоительно, что в эти минуты она забыла обо всех своих страданиях: этому чувству трудно было найти название, ибо это не было чисто физическим влечением; но оргазм от него становится еще острее, а любовь - истинным шедевром.

Пассивность позволяла ей наблюдать за ним, странно понятным, как будто она не лежала с ним в постели, слушая его болтовню:
- Эти звуки, которые издаёт женщина, когда ею овладевают, эти действия, которые были бы возмутительными и непристойными, если бы не нежность, благодарность и доброта, которые очищают животное удовольствие и снова делают нас человеком.

Обычно она не переставала размышлять в такие моменты, но сейчас она не могла избежать мысли о неисчерпаемым источнике радости, счастья и наслаждения, бьющего в этом мире при повторении этого акта, но, тем не менее, его энергия часто пропадает впустую и превращается в жуткий ураган ревности, ненависти, злобы, страданий и бед.

Вскоре она почувствовала, как он погрузил палец ей во влагалище, чтобы, доставить ей дополнительное удовольствие. Она позволила себе расслабиться и получить бурный оргазм, подаривший ей несколько секунд счастья, позволяя его пальцу все быстрее двигаться у себя внутри, словно он ждал, когда она вздрогнет, испустив хриплый стон, похожий на грохот погремушки, доносящийся сквозь толщу воды.

Затем, когда бешеные движения уступили место пульсации, она еще чувствовала все тот же стремительный ток крови, но уже только в жилах, не затрагивавший мускулы и кости - пока пульсация, наконец, не стихла, и тогда она увидела, как он встал и открыл дверь в ванную.

Она услышала шум воды и с неприязнью подумала, что он вытирается ее полотенцем. Вернувшись из ванной, он вновь зашарил в кармане своего пиджака и достал пачку сигарет. Достал одну и поднес к ней зажигалку.

- У тебя здесь есть пепельница?
- Да, есть.

Она зажгла свет, немного приподнялась, откинувшись на подушки, и поставила между ними пепельницу на кровать. Внезапно в неизбежно пустой тишине после близости что-то резко ударилось о стекло потолочного окна. Оба невольно вздрогнули от неожиданности.

- Что это было? - спросил Веласко.

- Всего лишь голубь. Они ночуют на крыше, а если зажечь свет, просыпаются, растерянные и обиженные, и начинают биться о стекло.

- Голубь? О стекло? - переспросил он, уставившись в сторону потолочного окна, к которому снаружи прилипло белое пёрышко. - Тебе надо что-то с этим делать.

"Так уже делают", - чуть было не ответила она, но вовремя прикусила язык. Дважды затянувшись, она смотрела, как плотный дым поднимается к потолку, как будто для нее не было ничего важнее, чем этот дым, когда неуместные воспоминания растревожили ее в эти минуты отдыха, и, быть может, останутся с ней на всю ночь, если она снова не примет "орфидал".

С того самого вечера, когда незнакомец сказал, что не делал этого, она больше не виделась с ним и не имела о нем н каких известий. Она была уверена, что он не толкал Ордиалеса с террасы, потому что отказался взять деньги, которых никто больше не собирался требовать.

Двенадцать тысяч евро задатка были потеряны, но ее угнетала не столько потеря денег, сколько то, как всё запуталось. Хоть ее и преследовало порой ощущение, что она оставляет у себя за спиной что-то темное и опасное, в то же время она чувствовала, что ее каким-то защищает невиновность этого человека.

- Я знаю человека, который сможет тебе помочь, - сказал он.
- Помочь мне?

- С голубями. Мне говорили, он занимается такого рода проблемами с животными.
- Занимается? - подчеркнула она.

- Попросту убивает их - собак, кошек, птиц, когда они надоедают своим хозяевам. Или когда они становятся старыми и больными и очень страдают. Или еще по каким-либо причинам - иногда откровенно смешным...

- Например?

- Мне рассказывали, что однажды его наняла некая крестьянка, чтобы зарезать овцу. Причем, овца была вполне здорова и не страдала никакими хворями, и даже не для того, чтобы съесть.

- Тогда?
- Как бы это сказать... ей показалось, что ее муж слишком уж ее с нею нежен.

Она через силу улыбнулась, потому что он ждал от нее именно этого, стараясь скрыть истинную причину своего интереса к этой истории. Однако, такого рода пошлые грубоватые анекдоты всегда казались ей печальными и не слишком смешными.

- Ты его знаешь?

- Мне его однажды представили на каком-то городском празднике, но у нас было слишком мало времени, чтобы поговорить: всего несколько минут. Он - музыкант-клавишник в каком-то оркестре, и он должен был играть.

- Он - музыкант? - удивленно спросила она. Ей даже в голову не приходило, что человек столь деликатной профессии может заниматься таким жестоким и грязным делом.

- Да. Кое-кто сказал, что у него есть талант, и он мог бы далеко пойти.
- А гражданская полиция?
- Что?

- Она ничего не имеет против него? Думаю, убивать животных не вполне принято. Даже в Бреде есть ветеринарные клиники.

Полагаю, они о нем не знают. В этом городе не принято жаловаться властям, чтобы те им объясняли, что правильно, а что нет, и все привыкли сами решать свои проблемы. Здесь не принято выставлять напоказ свое грязное бельё. В любом случае, ему следует бояться не лейтенанта, а толпы зоозащитников, если они прознают о его делишках. Знаешь, эти типы, что никогда не едят мяса, ездят только на велике, а если во время кораблекрушения им приходится выбирать, спасать аиста или человека, у них даже сомнений не возникнет, кого взять на борт шлюпки.

- Он, должно быть, очень странный человек.
- Почему?
- Потому что превратил такое дело в профессию.

- В тот вечер мне кто-то сказал, что его бросила жена. Но, понятное дело, это не причина, чтобы заниматься подобными делами. Меня самого тоже бросила жена, но я не собираюсь из-за этого убивать животных.

Обнаженные мужчина и женщина, лежа в постели, полуприкрытые простыней, куря и гася окурки в пепельнице, словно почувствовали присутствие Ордиалеса, вызванное его последними словами: она - женщина, заплатившая за то, чтобы он исчез с лица земли, и он - жестокий человек, который после ссоры с ним грозился ему отомстить. И теперь оба они словно увидели, как он встал между ними, не размытый призрачный контур, а вполне материальный, ощутимый и неотвязный.

Казалось, он специально явился, чтобы оттолкнуть их друг от друга. Кто из них двоих ненавидел его сильнее? Трудно было сказать. Но если она, женщина физически хрупкая, как ребёнок, рискнула нанять человека, который мог бы обвинить ее в подстрекательстве к убийству, то почему, он, крепкий вспыльчивый мужчина, который с пинка заводил свой легендарный мотоцикл. Что мешало ему, разоренному и униженному, приложить небольшог усилие, чтобы столкнуть человека с террасы? Не эта ли душевная чернота, а не только влечение, не эта ли общая ненависть к этому человеку привела их в одну постель?

- Хочешь, попробую его найти? - спросил он её.

- Нет-нет. Думаю, я могу пережить, если время от времени какая-нибудь бессонная птица бьется в мое окно.

Он осторожно затушил сигарету, чтобы не занялись простыни, от окурка поднялась последняя струйка дыма, ударив ему в лицо, отчего оно приняло жесткое выражение.

- Это самое неприятное в этих мансардах, - сказал он. - Да, они очень красивы, но совершенно непрактичны. Приходится мириться с птичьим пометом. К тому же, невозможная жара летом, и холод...

- Этими своими рассуждениями ты мне напоминаешь Мартина, - перебила она, внезапно разозлившись, что он посмел наставлять ее в ее же собственной профессии. Она помнила, что Мартин сказал почти то же самое в первый же раз, как пришел к ней домой: с тем же презрением к ее вкусам и критериям, с такой же наглой самоуверенностью, с какой подобные люди презирают чужое, с тем же дремучим невежеством, что то, что люди называют домом, также включает и иллюзии, надежды, эстетику и мечты, и все это не ограничивается кирпичом и цементом.

- Ордиалеса? - на лице его отразилась неприязнь. - Не думаю, что у нас с ним было много общего.

- Вы оба очень любите деньги и ставите их вперед других интересов. Ведь, в конечном счёте, именно из-за денег вы и разругались. - осмелилась она добавить.

Он выбрался из-под простыней и стал одеваться: надел джинсы и рубашку, воротничок которой мог бы быть почище и не таким потрепанным. Сейчас, в свете ночника, он казался старше; теперь были явственно видны недостатки, которые прежде скрывал полумрак, и которые могла бы исправить пластическая хирургия. Но понятно, что у него нет на это денег.

- Ты ошибаешься. Хоть вы и были совладельцами, я не думаю, что ты, хорошо его знала. Доя Ордиалеса были важны не только деньги.

- Это все равно что сказать, что кошки не любят сардины, - снова перебила она, с каждой минутой все больше раздражаясь, с трудом сдерживая желание тоже не встать и одеться, чтобы не чувствовать себя уязвимой.

- На первом месте для Ордиалеса была власть, - продолжал Веласко, застегивая рубашку. - Знать, что можешь приказывать другим, и любой твой приказ будет выполнен. Думаю, что в тот день, если бы я смиренно умолял его вместо того, чтобы орать на виду у всех рабочих, если бы я признал, что сила на его стороне, возможно, мы бы смогли договориться, и он согласился бы подождать бы с уплатой долга.

- То есть теперь, когда он погиб, ты хочешь сказать, что вы могли бы стать друзьями? - съязвила она.

- Почему бы и нет?

- Ты прав. Друзьями. На самом деле вы очень похожи, - сказала она, сама себе не веря, что сейчас с ним, голая, в смятой постели, внезапно осознавшая, что в очередной раз ошиблась.

Закончив одеваться, Веласко присел рядом с ней на кровать и взял ее за руку с фальшивым смирением, опасаясь, что разговор вернётся в опасное русло.

- Уже уходишь? - спросила она.

- Надо идти, - вздохнул он. - Через полчаса, - он посмотрел на часы, - я должен быть в своем офисе, контролировать сигнализацию. Ночной сотрудник не может сегодня остаться. Но я вижу, ты, немного рассержена. Мне бы не хотелось расстаться вот так.

- Нет, я вовсе не сержусь, - она выдавила из себя фальшивую улыбку, лишь бы он поскорее ушёл. В первую же минуту он, даже не спросив у нее, разлегся на правой стороне кровати, где всегда спала она, и, если бы он остался, ей скрепя сердце пришлось бы ворочаться на левой.

Она ответила на его поцелуй, понимая, что это последний раз, когда он старается доставить ей удовольствие своей преданностью и кротостью. И тут она вспомнила, что они с Мюриэлем еще не решили, принять или отклонить его предложение о системах защиты, и вскоре, с болезненным чувством разочарования, до нее вдруг дошло, чему она обязана тем, что произошло этим вечером.

На самом деле нежность Веласко была обусловлена желанием ее соблазнить или доставить ей удовольствие не как женщине, а лишь как хозяйке "Стройпараисо ". Резким жестом она засунула себе за спину обе подушки, снова зажгла сигарету и затянулась долгой, яростной затяжкой.

Лицо Веласко еще плавало над простынями, но она сердито хлопнула в ладоши, и оно тут же растворилось в их складках.
Никогда больше она не пустит его сюда и не позволит критиковать свой дом и учить ее, как избавиться от голубей.
Она услышала, как захлопнулась дверь на улицу и поняла, что снова осталась одна; она подумала, так он ведет себя с теми женщинами, что доставляют мужчинам удовольствие за пару купюр.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545938

Переводчики: passiflora, Yngigerd