Готовый перевод Eugenio Fuentes. Las manos del pianista / Эухенио Фуентес. Руки пианиста (Рикардо Купидо-4): 22. Лестницы

Прошло несколько дней, а угрызения совести по-прежнему терзали его. Он не сомневался, что Сантоса убил тот же человек, что и Ордиалеса, и, если его не найдут, возможно, он убьёт кого-то ещё. Он побродил тайком вокруг объектов "Стройпараисо", но этого было явно недостаточно, зная, что рядом ходит убийца, от которого пахнет кровью.

У преследователя было преимущество: он знал, кто такой Купидо, в то время, как детектив не знал, кто он. Ему была невыносима сама мысль о том, что ради спокойствия сомнительного человека, который из жадности готов был пойти на преступление, он спровоцировал убийство еще одного человека, да еще и такого невинного, как ребёнок.

Клиент приходил повидаться с ним и добавил ему головной боли своими требованиями немедленных результатов расследования, потому что теперь его одолевает двойной страх, если, конечно, страх поддается умножению или делению. Сначала убили Ордиалеса, теперь - Сантоса, и нет никакой гарантии, что его, третьего человека, побывавшего в тот вечер на этой стройке, не постигнет та же участь.

Купидо ответил, что он не работает телохранителем, и, раздражённо, что он вообще отказался бы от этого дела, если бы не верность данному слову.

Он не видел, по какому пути двигаться, в любом случае это было блуждание в потёмках. Он представлял преступника как человека умного, отстранённого, гибкого и неуловимого, который всегда намного впереди или сильно позади тех, кто его ищет, человека, что не уведомляет ни о своей скорости, ни о маршруте и о котором поэтому почти невозможно добыть сведения или составить приблизительный портрет.

У него не получилось ни понять его логику, ни развеять ореол таинственности и опасности, что так часто имеют убийцы, хотя он знал, что стоит опустить его на рациональную землю, как дело станет практически решённым, подобно лучу света, что достигнув земли, теряет свои тайны. Но у него не было ничего, ни гипотезы, которой не хватало бы улик, ни набора фрагментов, которым бы не доставало общей идеи.

Ничего. Он даже не представлял, где искать. Учитывая окружение жертвы, он отбросил мотив страсти и сосредоточился на мотиве денег: некто посчитал себя обделенным или обманутым Ордиалесом и жаждал праведной мести. Но почему тогда не может быть наоборот: некто богатый и могущественный? Самые страшные преступления, какие видел на своем веку детектив, совершались людьми, которые имели все.

Он, конечно, представлял, что такое ненависть. Знал, как неузнаваемо меняет ненависть человека. Знал, что из-за ненависти каждый может сменить идеологию, религию, друзей, работу. Он столько же раз слышал, что любовь движет миром, сколько читал, что лучшие романы пробуждают в человеке лучшие чувства.

Но он не был уверен ни в том, ни в другом. Как и в том, что параметры мира и его границы устанавливаются железом и кровью целых народов, которые борются против агрессии других народов. Даже литературные произведения, которыми мы так восхищаемся, кишат всевозможными преступлениями, бедами и несчастьями: все греческие трагедии, Шекспир, Кеведо, "Регентша", Круг Двадцати Семи, Фолкнер, Онетти и Бенет; даже Библия начинается с преступления.

Даже в "Божественной комедии" тридцать четыре первых главы посвящены описанию обитателей Ада, и описания пыток кажутся более блистательными, яркими и впечатляющими, нежели описания Чистилища, и уж тем более, чем тридцать три последних нудных главы, где Данте воспевает радости и блаженства Рая. Среди книг его обширной библиотеки можно найти миллион примеров и уроков ненависти.

Однако, ничего из прочитанного в этих книгах не помогло ему продвинуться в расследовании, которое оказалось крайне неудобным для него. У него ни разу не получилось ни пожалеть, ни посочувствовать клиенту, в то время как жалость и сочувствие были обычны в его работе на стороне обиженных и уязвлённых.

Он даже не чувствовал интереса к личности жертвы; владельцу строительной компании, окруженному возможными врагами. А кроме того, ему никак не удавалось как следует сосредоточиться, потому что несчастный случай с матерью и её добровольный переезд в "Дом Милосердия" также заставляли терзаться угрызениями совести, вторгаясь во все его размышления, и в итоге приводили к искажению фактов.

Он почти никогда ничего ей не дарил, ограничиваясь поздравительными открытками ко дню рождения и обедами вместе с ней, зная, что это для нее - лучший его подарок, не сравнимый по цене с любой вещью. Воспитанная на спартанских идеях, согласно которым вещи бывают двух категорий: необходимыми и излишними, все эти подарки были лишь жестом, чтобы выразить свою любовь. А зачем ее выражать, если любовь и так столь сильна и очевидна, что не нуждается ни в каком выражении?

Но сейчас он был уверен, что она обрадуется принесенному им подарку: никаких роскошных эксцентричных украшений, лишь прошлое Педро и Аны, Луиса и Рикардо. Он увеличил и отретушировал старую маленькую фотографию, на которой они были все вчетвером, когда он был еще младенцем, высунувшим лысую головку из свертка, который она держала на руках.

Его брат Луис, умерший, когда ему не исполнилось и пяти лет, стоял рядом с отцом, вцепившись в его руку и недоверчиво глядя в камеру, как будто боялся фотографа. А над ними - эти двое; достаточно было взглянуть на них, чтобы, понять, что это лица достойнейших людей, словно затянутые туманом этих старых черно-белых фотографий, на которых взрослые всегда кажутся одетыми в траур еще задолго до чьей-то смерти.

В глубине, на заднем плане, угадывался силуэт старого ДАФа. Это было то, что она больше всего любила, и Купидо подумал, что фотография напомнит ей о прошлом, и его старания не окажутся напрасными.

Он сел в машину и отправился туда. Служащая в регистратуре узнала его, и приветственным жестом пригласила войти.

Проходя по коридорам с поручнями вдоль стен для уставших людей, он подмечал всевозможные детали, которых не заметил в прошлый визит: вестибюль казался больше похожим на холл современного отеля, чем богадельни для стариков; едва ли не на каждом столе или подоконнике стоял букет цветов; почти не пахло затхлостью, лекарствами хлоркой; вдоль стен, выкрашенных в светло желтый цвет, стояли радиаторы, чтобы согревать стариков, которые все время мерзнут; а главное, у каждого была своя комната, чтобы люди не мешали друг другу своим кряхтением, храпом или походами в туалет перед самым рассветом.

Он увидел, как мать, сидя за столом, беседует с мужчиной - судя по всему, другим пациентом. При виде его ее лицо осветилось радостью. Поцеловав, она представила его своему собеседнику:

- Это мой сын. А это Роман - мой сосед по богадельне.

Купидо сердечно протянул ему руку: ему даже не требовалось изображать притворное дружелюбие. Провожая мать до ее комнаты, он пошутил, оглянувшись назад:

- Я вижу, ты имеешь успех.

- Не болтай глупостей! Слышал бы это твой отец!

- Роман давно здесь живет?

- Четыре года. Он очень одинок, у него никого нет. Я составляю ему компанию по вечерам, чтобы он не чувствовал себя таким одиноким.

Несомненно, так оно и было: сострадание, милосердие и тому подобные слова, которых Купидо не произнес. Его мать прожила в богадельне совсем недолго, почти не могла ходить со своим переломом шейки бедра, а уже посматривала вокруг и почти не чувствовала желания присесть и отдохнуть.

Для деревенских женщин ее поколения слова "усталость", "жара", "холод", боль в пояснице или в ногах являются не физическими ощущениями, а лишь привычными жизненными реалиями. Для этих женщин понятия "отпуск" или "отдых" - нечто столь же чуждое, как феи или йоги.

Эти женщины не знают другой жизни, где не было бы семьи и работы; они несут на своих плечах всю тяжесть домашнего хозяйства, никогда ни на что не жалуясь, и никто не знает, когда у них что-то болит, как они срывают ногти, отстирывая грязное белье всех своих домочадцев о ледяные камни Леброна, что они носят заплатанные платья на голое тело, что они едят стоя, доедая за своими детьми и мужьями, что они первыми встают и последними ложатся спать, и после всего этого у них еще находятся силы для занятий любовью.

Купидо с удивительной точностью вспомнились те далекие дни, когда мать брала его с собой на реку стирать бельё. В последнее время он вспоминал об этом все чаще; теперь он гордился своим происхождением: деревенской сдержанностью, манерой разговаривать и одеваться, некоторыми старомодными привычками - всем тем, чего когда-то давно, в юности, сильно стеснялся.

В такие дни мать грузила грязное белье, стиральную доску и наколенники на маленького ослика, которого одалживала у соседей, и они направлялись к Леброну, где женщины всегда стирали белье, и некоторые брали с собой детей.

"Не отходи от меня далеко и не лезь в воду, - говорила она ему. - И чтобы я тебя видела". Дело в том, что незадолго до этого в реке утонул сын одной из прачек, и теперь все боялись. Она намыливала простыни, полотенца, всю одежду и рабочие робы отца, испачканные машинным маслом, и раскладывала все на солнце, чтобы его лучи и мыло сделали за нее половину работы.

" Пойдем, позагораем", - говорила она. Какое это было чудесное слово: "загорать". Она раскладывала простыни и рубашки поверх камышей или прямо на траве, или на отмытых дочиста валунах, и оставляла их так лежать, пока они вдвоем подкреплялись бутербродами с колбасой и сваренными вкрутую яйцами.

Потом она с трудом поднималась, стараясь не обращать внимания на боли в спине, где уже намечались межпозвоночные грыжи, снова вставала на колени и полоскала белье в чистейшей воде Леброна. Домой они возвращались уже в сумерках; он ехал верхом на ослике, вместе с корзинами, в которые было сложено выстиранное белье, а она шла пешком впереди, не выказывая ни тени усталости, ни боли в коленях и руках, разбухших от холодной воды и разъеденных хозяйственным мылом.

Если бы он мог повернуть время вспять, он бы спустился с ослика и сказал ей: "Садись, ты устала, а я с удовольствием пройдусь пешком", хотя бы один раз, чтобы показать ей, как он ее любит: ведь он никогда ей об этом не говорил, и даже не позволял ей обнимать и целовать себя, хоть и знал, как ей этого хочется!

- Позволь мне открыть подарок, - сказал он, войдя в комнату.

Она развернула оберточную бумагу, и из-за защитного стекла фотографии на нее глянули четыре лица, два из которых воскресли из мёртвых, взглянув на нее сквозь минувшие сорок лет. Глаза ее наполнились слезами. Она поцеловала фотографию и поставила ее на комод.

- Как было бы чудесно, если бы твой брат был жив! - воскликнула она, глядя на ребенка, держащего отца за руку.
- Да.

- Вы бы отлично поладили. В четыре года он говорил так, как ты не говорил никогда. Вы с ним могли бы болтать часами, - мечтательно произнесла она. - А однажды он нас сильно напугал. Думаю, я тебе уже рассказывала.

- Но я точно не помню, о чем ты говоришь, - соврал он.

Он потерялся, - ответила она. - Он был большим хулиганом. Тогда он играл у дверей дома, а я провожала твоего отца в рейс, и вдруг он куда-то исчез. Я искала его повсюду, мне помогали все соседи - и с нашей улицы, и с соседних. Кое-кто даже заглядывал в колодцы: вдруг он туда свалился? И знаешь, где он был?

- В грузовике.

- В кузове грузовика. Устроился среди мешков, думая уехать с отцом в Португалию, да и заснул. Его обнаружили уже на границе, он чуть было не влип в историю. Никто не мог понять, как он исхитрился туда забраться без посторонней помощи. Ничто ему не нравилось больше, чем забраться в грузовик и смотреть, как он движется.

Купидо улыбнулся, подумав, что отныне их беседы будут именно таковы: воспоминания, воспоминания и еще раз воспоминания. В повседневной жизни она была удивительно аккуратна и сюрпризов не любила, и для ее мозга, ясного и лишенного всяческих шрамов, прошлое становилось основным питанием.

Ему было нетрудно следовать за ней. Ему было хорошо рядом с ней, кровь спокойнее бежала по жилам, и ему вдруг захотелось сказать ей: "Расскажи мне, как я был маленьким, расскажи о брате, которого я не знал, об отце, который умер так рано".

- А ты, наоборот, всегда был гораздо спокойнее. Очень любил слушать разговоры взрослых. Уж на что он был симпатичным, но ты был еще красивее. Всем женщинам хотелось взять тебя на руки и потискать.

Он знал, чем закончится разговор. Он любил многих женщин, причем, некоторые из них считались самыми красивыми в Бреде, но лишь одна из них заставила его плакать. Сейчас ему было больше сорока лет, и он по-прежнему оставался холостяком, потому что окончательно убедился, что каждый мужчина и каждая женщина по-настоящему любят лишь раз в жизни.

Любовь страстная, всепоглощающая, несущая безмерное счастье и горе, не признает повторений. Она бывает один лишь раз, вспыхивая, словно горящие угли, отнимая часть сердца, которое никогда больше не загорится. А потому он поспешил сменить тему:

- Когда я пришел, тебя не было в реабилитационной.
- Да. Врач говорит, что мне уже лучше. Я прошла эти процедуры в утреннюю смену. Мне это тоже удобнее.

Затем оба немного помолчали, наслаждаясь минутами тишины; им не нужны были никакие слова, чтобы понимать друг друга.

- Вчера меня навещал этот твой друг, - сказала она, когда он поднялся, чтобы уйти. - Он спрашивал о тебе.
- Кто?

- Тот самый, которого все зовут Алкалино. Не знаю, почему вы не зовете его настоящим именем. Даже я его забыла.

Детектив снова улыбнулся, убедившись, что некоторые вещи с годами не меняются. Ей никогда не нравилась его дружба с человеком, не имеющим собственного дома, жены, постоянной работы и о котором говорили, что он пьёт без меры. Алкалино это знал и, тем не менее, пришел ее навестить, хотя, возможно, у него были для этого и другие причины. В любом случае, он должен быть ему благодарен. В том числе и за те детали, которые были для него так важны.

Покинув богадельню, он направился в Казино. Там он его и нашел его, сидящим за одним из старых алебастровых столиков и играющим в домино с несколькими пенсионерами. Алкалино тоже его заметил, закончил партию и, прежде чем он приблизился, бросил на стол горсть монет.

- Ты хотел меня видеть? - спросил Купидо.
- Да.

- Вот и я подумал, что вряд ли ты навещаешь старушек в богадельне из чистого альтруизма, - улыбнулся он, выводя разговор в столь любимое Алкалино русло.

- Ты ошибаешься. Вот посмотри, - обвел он рукой вокруг. - Большинство из них - старики, и именно с этим народом мне лучше всего. Лучше даже, чем с тобой. Им есть что рассказать, но мало кто готов их слушать. Сейчас, чтобы тебя захотели слушать, ты должен быть молодым, современным и техничным, будь то в кино, в романах или в реальной жизни. Те, кто стар, старомоден и работает по старинке, нынче не в цене. А я уже не в том возрасте, чтобы осваивать всю эту технику. Так что здесь я прекрасно себя чувствую. Я знаю, что твоя мать никогда не была обо мне высокого мнения, но уверен, что она изменит его, если я навещу её два-три раза. Нужно лишь спросить у нее, каким ты был в детстве.

- Ты спросил её об этом вчера?

- Да. И она мне сказала, что ты был самым хорошеньким, самым умным и самым ласковым ребенком во всей Бреде. Очень жаль, что со всеми этими достоинствами ты стал обычным детективом.

Купидо невольно расхохотался.

- Ты уже в курсе? - спросил Алкалино, внезапно серьёзно.
- О чём?

- Об увольнениях.
- В "Стройпараисо"? - уточнил он.

- В "Стройпараисо". Все очень нервничают. Кажется, в последние дни было расторгнуто несколько договоров о продаже жилья. Вчера я здесь говорил с отцом одного из уволенных каменщиков. Тридцать процентов персонала сократят в следующем месяце.

- К этому все и шло. Сейчас, без Ордиалеса, для компании настали не лучшие времена. Хотя, полагаю, в конце концов они выкарабкаются.

- Я бы не был так в этом уверен. Хочешь знать еще кое-что?
- Конечно.

- Администраторша. Она тоже ушла. И не сокращению. Она уволилась после того, как поругалась со старшим мастером. Говорят, причиной ссоры стал один из рабочих, к которому она питает слабость.

Купидо вспомнился недавний спор между Павоном и Алисией. Он не сомневался в правдивости слов Алкалино. Он был в курсе всего, что обсуждалось в Казино, а в Бреде было весьма немного событий, которые бы там не обсуждались. С этой точки зрения его сведения были весьма полезны. Сомнения вызывали его последующие интерпретации.

- Недалеко бы ты ушел, если бы я не освещал тебе дорогу фонарем, - похвастался он.

- Просто у тебя лучшие источники информации, - сказал он, обводя рукой помещение. - И ты умеешь ладить с ними со всеми.

- Разумеется. Этот город полон детективов, жаждущих изложить тебе свои теории. Единственное, чего они не могут простить - так это того, что один из них сделал это своей профессией.

- Как я могу связаться с администраторшей? - сменил он тему.

- Подожди, - сказал он. С усилием сделав глоток, он направился к одной из компаний стариков. Поболтав с ними несколько минут, он направился к барной стойке, попросил телефонный справочник и снова вернулся за столик. Снова сев рядом с Купидо, он протянул ему бумажную салфетку с написанными на ней именем, адресом и номером телефона. - Вот, держи.

***
Оказалось совсем нетрудно найти её дом; квартира помещалась в блочном здании, на фасаде которого огромными буквами была выложена надпись: "Стройпараисо".

Купидо любил разговаривать со свидетелями у них дома, понимая, что в домашней интимной обстановке они расслабляются, чувствуют себя не столь напряженно и ведут себя совершенно иначе, чем в общественном месте. Даже те, кто казался воинственно настроенным, у себя дома выказывали дружелюбие и гостеприимство.

Алисия приняла его вполне дружелюбно, не спрашивая, о чем он хочет поговорить с ней. Пока она на кухне варила кофе, он осматривал квартиру. Совсем простая обстановка, больше чистоты, чем порядка, практичная и удобная мебель.

Это был дом, владелица которого не слишком озабочена его размерами или внешним видом, потому что на работе этих забот и без того хватает. Лишь несколько кашпо с цветами яркими цветными пятнами выделялись на белых стенах.
Она не казалась женщиной, стремящейся украсить свой домашний очаг или спрятаться за ним, как за баррикадой. Казалось, в случае необходимости ей не составит труда переехать в другое место.

- Не думаю, что смогу рассказать вам больше, чем когда я работала в компании, - сказала она, наливая ему кофе.
- Почему вас уволили?

- Уволили? Нет. Я сама ушла. Мне выплатили компенсацию, согласно договору, и мы расстались по-хорошему.
- Но почему?

- Во-первых, потому что после смерти Мартина все слишком запуталось. Им нужен новый человек, чтобы по-новому управлять компанией. Миранда собирается многое изменить.

- А во-вторых?
- А во-вторых, из-за споров с управляющим работами, с Павоном. Вы были свидетелем одного из них, - напомнила она.
- Да.

- Я не считаю себя человеком, которому нравится управлять. Наоборот. Но и терпеть, как кто-то, кто в теории находится ниже меня, постоянно перечит мне на людях и делает ровно наоборот моим словам, я тоже не могу. С тех пор, как не стало Мартина, ему предоставили слишком много власти. Или он сам её взял, - уточнила она,- В этой ситуации нужно было выбирать. И хозяева компании выбрали его. Естественно, меня проще заменить. Без Мартина Павон стал незаменим на производстве работ и в тех неизбежных трениях, которые бывают с работниками. Так что всё просто.

- Но все это не кажется мне достаточными причинами, чтобы бросить работу, - ответил он. - Тем более, что не так-то просто найти другую.

- Думаю, мне нетрудно будет найти другую работу Но вы правы. Есть еще одна причина, - добавила она с легкой печалью в голосе, хоть и продолжала улыбаться. Так улыбается человек, который всегда знал, что ему никогда не везет, и теперь в очередной раз убедился, что всегда оказывается не в то время не в том месте.

- Ещё одна причина.

- Видите ли, в списке уволенных был один человек, с которым я не хочу расставаться. Вы его знаете: это тот парень, из-за которого я тогда поцапалась с Павоном в Мальтравьесо. Я просила, чтобы его оставили в штате, но они мне отказали. После этого не осталось никаких сомнений, что мое мнение в этой компании ничего не значит.

- Почему убили Ордиалеса? - спросил Купидо. Администратор была единственным человеком в его окружении, которому он еще не задал этот вопрос.

- Мартин. - сказала она, издав лёгкий вздох, словно оживилась при этом вопросе. - По вечерам он часто сидел на этом самом месте, где сейчас сидите вы. Я слышала, как все снова и снова повторяют, как непонятна и непостижима его смерть, что это наверняка был несчастный случай, или это был кто-то чужой, со стороны. Только все они врут. Мартина буквально окружали враги. Я сама в один прекрасный день стала одним из них.

- Почему?
- Вам тоже известно про мой платок?

- Нет, - он всегда избегал создавать о себе впечатление слишком умного детектива, знающего о собеседнике больше, чем тот сам знает о себе. - Я ничего об этом не знаю.

- А впрочем, неважно, сказали вам об этом или нет, - казалось, голос ее звучал откуда-то издалека. - Скоро об этом узнают все. Короче, в тот вечер, когда его убили, у Мартина в кармане был мой платок, который я, как я думала, потеряла. Должно быть, это он его взял.

- Почему? - спросил он снова.
- Он был влюблен в меня.

Детектив несколько раз кивнул, не сводя с нее глаз. Здесь, у нее дома, было хорошо видно то, что на шумной стройке или в оживленном офисе компании лишь едва просвечивало. Алисия обладала тем самым типом простой красоты, которой роскошь, пожалуй, даже мешает. Ее привлекательность лучше видна вблизи, когда она обута в туфли без каблуков, одета в майку на бретельках, а волосы ее подобраны вверх. Единственное, что она себе позволяет - немножко кармина на губы и капельку свежих, почти неуловимых духов. Неудивительно, что Ордиалес влюбился в нее.

- А вы?
- Я?
- Вы тоже его любили? - уточнил он.

Большую часть успеха в своей работе Купидо объяснял правильным выбором вопросов, которые никогда не касались алиби, а также выбору лучшего момента, чтобы их задать. Но сейчас он, не веривший в своих расследованиях ни в интуицию, ни в случайности, понял, что в данном случае именно фортуна заставила его задержаться и привела на встречу с ней именно в эту минуту, когда она сможет дать ему самые лучшие ответы.

- Нет, уже нет. Быть может, одно время, в самом начале, я была им увлечена. Но я всегда знала, что это увлечение несерьёзно. Я хочу сказать, что он был моим шефом - и шефом блестящим, умным, решительным, а я была простой служащей, только что пришедшей в компанию. Не одной из тех наивных секретарш, обмирающих от восхищения, а просто служащей. Мы были вместе почти год. Однажды мы даже куда-то съездили, но почти всегда мы встречались здесь, когда оба были уверены, что никто не увидит и не узнает. Это было нетрудно: мы оба были свободны, и нам некого было обманывать.

- Но, в таком случае, к чему такие тайны?

- А почему нет? По крайней мере, пока мы не были уверены, чем все закончится? К чему всех оповещать, что мы спали вместе? Только лишили бы жителей этого города главного их развлечения.

Купидо улыбнулся.

- Так было, пока в компанию не пришел Ласаро, - добавила она.
- Ласаро? Тот парень, который?..
- Да, он. У вас есть женщина?

Купидо даже вздрогнул от столь резкой перемены темы разговора.

- Нет. Я живу один.

- В любом случае, полагаю, вы знаете, что это такое. Видеть человека каждый день, и вдруг почувствовать к нему... - она помедлила, подбирая слова. - Как будто на тебе грязное пятно, оставленное другим мужчиной, который к тебе прикасался. Хотя ты ещё даже не знаешь, есть ли до тебя дело тому человеку, который для тебя так важен.

- Думаю, я вас понимаю, - сказал детектив. - Словно увидел их обоих и подумал: "Вот человек, с которым я живу, а вот человек, с которым я буду жить".

- Да, что-то в этом роде. Хорошо сказано. Но после этих слов очень трудно оставаться в прежних отношениях, когда тебя уже ничего не держит. Я понимаю, кто-то может жертвовать собой ради детей или ради чего-то там еще, но... Честно говоря, я не нахожу других причин, кроме детей, чтобы идти на такие жертвы.

- Не думаю, что есть ещё причины.
- В общем, я сказала Мартину, что мы больше не можем быть вместе.
- И он согласился?

- Нет. Не сразу. Мартин был из тех мужчин, что хотят безраздельно владеть теми, кого любят. И это не ревность, не жадность, не эгоизм, не стремление к власти, потому что он мог быть очень щедрым и великодушным и давал больше, чем получал взамен, но это у него выходило... естественно. Тот тип людей, которые думают, что всем нравится то же, что им самим. Поэтому он не понимал причин нашего расставания, и когда я в конце концов рассказала ему о Ласаро...

- Да?

- Он очень разозлился. Он угрожал, что не только уволит его, но и сделает так, что он не сможет найти работу нигде в городе. Со дня на день он переходил от гнева к мольбам. Как будто он вдруг оценил меня, как раньше никогда не ценил. В итоге расстались мы очень плохо, и я не сомневаюсь, что, если бы он не погиб, рано или поздно он нашел бы способ мне навредить, когда бы окончательно убедился, что я к нему не вернусь. В этом смысле Мартин был моим врагом. Как видите, у меня тоже были причины, чтобы столкнуть его с террасы.

- И сейчас вы по-прежнему с этим парнем?
- Да.

Улыбка не спешила покидать её лицо, цеплялась за него, как будто она вспоминала что-то приятное. Если в начале разговора Купидо почти поверил, что она - одна из тех умных, красивых и несчастных женщин, вцепившихся в самого неподходящего мужчину, когда вокруг сотни тысяч мужчин только и ждут одного ее слова, чтобы сделать ее счастливой, то теперь эта мысль испарилась без следа.

Ему вдруг подумалось, что эта женщина очень гармонична в сексе. Он обратил внимание на ее руки с коротко остриженными чистыми ногтями, чуть широковатые, но при этом очень женственные, и представил, как они могут ласкать. Эта женщина прямо-таки излучала чувственность, как роза излучает в мир свою красоту.

После этого разговора он, наконец, приблизился к сущности Ордиалеса, узнал его лучше, но на данный момент это ничего не добавляло к расследованию. Но ещё одна мысль не давала ему покоя: уже не первый раз подозреваемый сам наводил на себя недвусмысленные подозрения, чтобы таким образом заставить верить в свою невиновность.

Да, несмотря ни на что, Алисия вполне могла столкнуть Ордиалеса в бездну - и она вполне могла подойти к нему вплотную и столкнуть его: он доверял ей и не ждал от нее подвоха. Однако, тот факт, что ее платок обнаружился в кармане пиджака жертвы, наводит на мысль о ее невиновности, поскольку она могла бы его забрать до или после убийства, и никто бы не связал его с ней. Но, ясно, был и вариант, что она не знала, что платок находится у Ордиалеса. От него тоже не стоит отказываться.

- И последний вопрос.
- Конечно.

- Кто-то посылал Сантоса красить ограду бассейна в том особняке, или он отправился туда по собственной инициативе?

- Кто-то должен был его послать.
- Почему?

- Потому что в тот день я слышала, как Павон велел ему отмыть кирпичную стену. А с тех пор, как не стало Мартина, даже Сантос понимал, что задания раздает мастер. Без другого указания он бы не посмел ослушаться.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545941

Переводчики: passiflora, Yngigerd