Готовый перевод The Desert Prince / Принц пустыни: Глава 21 - Форт Красия

Во время изучения Красийских наук, я узнала, что подземная река, питающая оазис города, протекает глубоко под песками, но местами поднимается ближе к поверхности, создавая уединенные уголки жизни в этой пустыне.

Были развязаны войны из-за этих небольших полос земли, на которых победители строили великолепные ксары - обнесенные стенами города, чтобы защититься от конкурентов и от внешних угроз. Всего их семь - по одной на каждый из Небесных столпов.

Мы уже проехали мимо трех из них. Из окна кареты я вижу только разбитые стены и разрушенные города. На них виден отпечаток истории, но это не древние руины, истертые за годы от ветра и песка. Камень из разбитой стены все еще имеет свежий цвет. Посиневшие стебли прилипают к земле на обожженных полях.

Повреждения недавние.

– Что произошло? – Я не разговаривала со своими похитителями уже несколько дней, но я должна узнать.

– Бури песчаных алагаев, – сказала Белина. – Тысячи, спускающиеся подобно саранче и перегружающие метки.

Я качаю головой в недоумении. – Как их может быть так много?

– Пески всегда полнились ими, – произнесла Белина. – Слишком далеко от магии, которую использовали твой отец и Пар’чин, чтобы очистить зеленые земли от алагаев. Но во время войны они были рассеяны мощью Красии. Сначала они были проблемой для ксаров, появлялись стаями по три или четыре и иногда объединялись в бури, включавшие десятки алагаев.

Она с грустью смотрит на обширную дыру в стене ксара. – Но бури проносились по пустыне, собирая случайные стаи и объединяясь с другими бурями. Десятки стали сотнями. А сотни, тысячами.

Я вспоминаю атаку демонов на нашу группу. Тела и изорванные конечности мелькают перед моими глазами. Крики.

Из-за их звериной жестокости они казались более многочисленными, но на самом деле было ли там хотя бы дюжина? Мысль о тысячах демонов, прорывающихся сквозь стены целой деревни, ужасает, словно что-то из войны.

– Кости не предупредили вас? – спросила я. – Разве вы не знаменитый прорицатель?

Белина небрежно пожимает плечами, не обращая внимания на едкий тон моего вопроса. – Эверам говорит со мной, когда Он того желает. Мы успели предупредить несколько ксаров, чтобы они искали укрытие в Копье Пустыни, но Маджахи по своей природе упрямы и недоверчивы. Они подумали, что это уловка, чтобы забрать их крепости, и отказались уходить.

Я глотаю, ощущая сухость в горле. – Значит ксаров больше не осталось?

Слышен шелк ее покрывала, когда Белина качает головой. – То, что осталось от Маджахов, теперь находится в Копье Пустыни. К счастью, города, который когда-то вмещал дюжину племен, более чем достаточна для поддержки одного.

– Сколько вас осталось? – Спросила я, не надеясь получить ответ.

Но Белине, кажется, нечего скрывать. – Не больше двадцати тысяч, многие из них родились после возвращения и слишком молоды, чтобы сражаться или вступать в брак.

Число звучит ошеломляюще. Одно из крупнейших племен в Красии сведено к тени от своего былого могущества.

– Возможно, в два раза больше в если учитывать подневольных, – добавила Белина, словно это имеет мало значения.

Подневольные. Это слово меня раздражает. Она имеет в виду рабов. Когда мой отец завоевал южную Тесу, он разделил земли между двенадцатью племенами. Каждый Дамаджи племени получил контроль над отдельными местностями, вводил налоги и собирал людей на войну. Тесийцы превосходили их численностью более чем в два раза, но они были в основном фермерскими городками, без опытных бойцов, способных соперничать с элитными войсками Красии.

Когда Маджахи бросили войну и вернулись в Копье Пустыни, они забрали с собой всё, включая местных жителей, как трофеи войны. Постоянное низшее сословие, на котором они восстанавливали свой город. Мама планировала настоять на возвращении некоторых из них к своим семьям на севере в рамках какого-либо торгового соглашения.

Я откидываюсь назад, вспоминая, почему я решила не разговаривать, и какое-то время мы едем в молчании. Затем в поле зрения снова появляется город, на этот раз ближе, и на мгновение я забываю о своем страхе и гневе, любуясь чудесным видом, который ни один северянин не видел за всю мою жизнь.

Тесийцы называют Копье Пустыни Фортом Красия, но слово "Форт" плохо передает величие этого города, его стены, простираются так далеко, насколько могут обхватить глаза в обоих направлениях. Мне приходится вытягивать шею, чтобы увидеть вымпелы на верхушках сторожевых башен, где развевается Копье Маджахов. За стенами величественные шпили тянутся в небо, минареты, где дама песней призываеют к молитве на рассвете и к битве на закате. Белый песчаник ловит солнечные лучи, словно золотые башни.

Копье Пустыни неописуемо красиво. Легенда оживает.

Мы подходим к одним из боковых ворот города. Окна кареты дама’тинг покрыты серебром, чтобы стражи не могли заглянуть внутрь, но невозможно не узнать Принца Иравена или его элитную гвардию. Один из стражников падает на колени, в то время как другой торопливо открывает ворота.

Арка нависает над нами, достаточно высоко, чтобы скальной демон мог войти, не сгибаясь. Толстая стена состоит из слоев вырезанного камня с мощными метками. Проход пешком скаозь туннель занимает несколько минут, и со всех сторон стены до вторых ворот усеяны щелями для копий и стрел. Это ворота, но это также и ловушка.

Свет в конце туннеля так ярок, что слепит глаза. Я прищуриваюсь, по мере того как он становится все интенсивнее, передо мной открывается вид на знаменитый Великий Базар, где можно купить все что угодно. Это лабиринт из палаток, телег и глиняных построек, который простирается так далеко, как может видеть глаз.

Большая часть продавцов и покупателей женщины. Все ходят в одинаковых одеждах, но некоторые из них носят черное, а другие - одежду темного, приглушенного зеленого цвета. Сразу становится ясно, что женщины в черном отдают указания и торгуются, в то время как те, кто одет в зеленое, выполняют большую часть физического труда.

Чины рабы.

Я слушаю болтовню, выделяя слова из общего гула. Большая часть разговоров ведется на диалекте Маджахов, но также слышен и Тесийский язык.

Я черпаю небольшую уверенность из знакомых звуков. Я снова взираю на обширность палаток. Было бы трудно найти кого-либо в этом лабиринте, не говоря уже о том, чтобы найти такого, кто говорит на обоих языках и один день может притворяться девушкой, парнем на следующий.

Несомненно, среди чинов есть недовольные своим положением. Может ли это и имя моей матери помочь мне найти приют среди них?

Я все еще свободна, двери не заперты. В пустыне мне было некуда бежать. Возможно, здесь есть шанс? С достаточным преимуществом, должно быть легко оторваться от преследования. Никто из нашей охраны, даже Иравен, не может бегать на свету так долго и быстро, как я. Но только потому, что я говорю на их языке, не значит, что я знаю что-то об этих людях.

Тем не менее я напрягаюсь, боковым зрением следя за Белиной, пока наблюдаю за улицами, ожидая своего момента - свободного пути в лабиринт палаток. Я не знаю, что буду делать, если он настанет.

Но затем казарма открывается, и целый отряд воинов окружает нас, усиливая нашу охрану, пока мы входим в город. Если вида принца не было достаточно для очистки пути, их трескучие кнуты и громкие приказы справляются с этим.

Я опускаюсь обратно на свое место, обессиленная.

– Мы не глупцы, принц Олив, – тихо сказала Белина.

Мы проходим сквозь палатки рынка в район с более прочными постройками, а затем с еще более величественными зданиями, пока мы движемся к оазису в центре города. Вода окружена великолепными куполообразными дворцами, каждый из которых имеет свои стены.

– Куда вы меня ведете?

Белина смотрит на меня, словно на головоломку, которую ей еще предстоит решить. Было бы проще притворяться наивной, использовать мои обычные защитные механизмы. Краски и пудра для лица, яркие шелковые платья и окрашенные кожаные туфли, чтобы привлекать взгляды и внимание. Они были моим доспехом, напоминая людям о моем положении и удерживая их на расстоянии.

Теперь этот доспех снят. Мои волосы завязаны в косу, лицо тщательно очищено, коричневые одежды царапают мою кожу. Мои сандалии представляют собой всего лишь сплетенные веревки на деревянных подошвах.

– Тебя отведут прямиком к Дамаджи, – сказала Белина. – Это Альэверан будет судить тебя и решать твою судьбу.

Я не спорю. Какой смысл? Я не могу помешать им привести меня к своему лидеру, но я лучше дам забрать себя в Недра, чем позволю ему, Белине или даже моей собственной матери снова "решать" мою судьбу.

Мне хватало этого и дома.

Я чувствую, как браслет обхватывает мою руку. Когда-то его присутствие радовало, но теперь он несет новую тяжесть, нагруженную невидимыми цепями, которые связывают меня с волей дама’тинг.

Пока что.

Белина может считать меня сломленной, но за время нашего путешествия я нашла время, чтобы собраться, и у меня еще осталось немного боевого духа. Им что-то от меня нужно, иначе они бы не рисковали открытой войной с Севером. Что бы ни хотел Дамаджи, ему придется что-то дать взамен.

Карета останавливается, и я выхожу на палящее солнце, которое давит с почти физической тяжестью. Воздух насыщен пылью, и я надеваю покрывало на лицо без раздумий.

– Тсст – шипение Белины почти идентично Мичи. – Мужчины не носят покрывало внутри городских стен днем.

Я оглядываюсь вокруг. Все женщины закрыты покрывалами, но мужчины нет. Красийские воины носят покрывала ночью, чтобы скрыть свою личность, дабы личные разногласия были оставлены в стороне, и как братья в ночи выступить против алагаев. Не доверяйте мужчине, который остается с закрытым покрывалом днем, сказано в Эведжахе, потому что сокрытие его личности дает свободу действовать бесчестно без возмездия.

Это кажется, плохой причиной заставлять дышать своих людей пылью весь день, но я опускаю покрывало и дышу небольшими глотками. Сопровождающие нас шаурмы выстраивается вокруг стеной вооруженных воинов, чтобы отпугнуть любопытные взгляды, пока мы идем вперед. Я поднимаю глаза и рефлекторно вдыхаю, давясь от пыльного воздуха.

Белина одобрительно кивает, видя изумление на моем лице. – Шарик Хора, храм из костей героев. Несомненно, ты о нем слышала.

Я безучастно киваю. Храм известен во всем мире. Я всегда знала, что он большой, но моему воображению никогда не удавалось передать это в полной мере. Я представляла себе однокупольное здание из песчаника, скучное и безжизненное.

Шарик Хора что угодно кроме этого. Плавные широкие ступени ведут к ряду просторных площадей, неумолимо восходящих к куполообразному храму с возвышающимися минаретами, словно касающихся неба. Построенный в честь Создателя, острые арки его дверей и окон украшены замысловатыми мозаиками, сияющими яркими красками и драгоценными металлами.

Я считала, что собор Избавителя в Лощине, который занимает целый городской квартал, великолепен. Но он бледнеет по сравнению с огромным комплексом, раскинувшимся передо мной. Я поворачиваю голову во все стороны, но кажется, что у него нет конца. По сути, это отдельный город, церковный район, обнесенный своими стенами и простирающийся на огромной территории, и даже большинство из его меньших куполов крупнее, чем вся крепость матери.

Но самая жуткая часть заключается в том, каким все это кажется пустым. Этот город был построен для миллионов жителей. Храм был создан для того, чтобы вместить больше душ за одно богослужение, чем Маджахи со всеми их рабами вместе взятые.

Но улицы пустынны, как ступени и площади. Единственные люди в поле зрения - мой эскорт и стража храма в белом, неподвижные и жесткие, словно каменные статуи. Собор Избавителя меньше по размеру в несколько раз, но там всегда суетятся люди - поклонники, рачители, послушники и клерки.

Шарик Хора еще более пугающ из-за своей пустоты. Я ощущаю вес веков, лежащий на этом месте, и вижу это в различных участках стен и крыш, где скопления постоянно дующих пыли и песка превратились в своего рода камень.

Центральные двери храма становятся все больше по мере нашего подъема. Величественная арка возвышается над головой, словно была предназначена для расы гигантов. Пара пятнадцатифутовых скальных демонов могла бы свободно пройти через проход стоя рядом друг с другом, если бы не красивые метки вокруг рамы. Некоторые символы вырезаны в камне и окрашены, другие образованы бесчисленными плитками полудрагоценного камня, вставленными в золото.

– Входи смиренно, сын Ахмана, – произнесла Белина. – Это дом Эверама, но также место упокоения для бесчисленных воинов, которые отдали свои жизни, защищая нас от алагаев.

Проходя через сводчатые арки высотой в три этажа, я понимаю, о чем она говорит. Одно дело читать о Шарик Хора, другое видеть его вблизи. Название буквально переводится как "кости героев", и действительно, все внутри храма сделано из высушенных и лакированных человеческих костей, отполированные временем.

Разноцветный свет заливает храм из огромных окон изысканного витража, освещая стены, покрытые бесчисленными костями. Они создают арки и картины, служат прутьями для гобеленов и подсвечниками для ламп. Столы и стулья стоят на человеческих ногах, удерживая чаши и кубки, вырезанные из пустых черепов. Люстры вытягиваются из центральных креплений на разветвленных позвоночниках, заканчиваясь безжизненно глядящими черепами. Я представляю себе, как эти глаза светятся масляным светом ночью и сдерживаю дрожь.

Все здесь пронизано историей, такой, какой я никогда не знала. Холл кажется огромным и могущественным, но в то же время новым. Мало какое сооружение в Лощине старше меня, и ни одно из них не пережило целого века. Но вдоль стен Шарик Хора кости меняют цвет, словно слои осадочных пород. Их выставляли поколение за поколением, ещё до начала календаря народа моей матери.

Мне дают мало времени на созерцание и сопровождают прямо в великую залу. Скамьи, построенные из полированных бедренных костей, дают места для тысяч вокруг алтаря, на котором расположен знаменитый Трон Черепов.

Конечно, это не оригинал. Мой отец взял его с собой двадцать лет назад, когда он вёл свой народ на север, чтобы завоевать зелёные земли. Этот трон новый - черепа белее и свежее в сравнении с пожелтевшими костями вокруг нас или древним коричневым оттенком семи ступеней, ведущих к подиуму, на котором он стоит.

По какой-то причине, эти ярко-белые черепа наводят меня к реальному смыслу Шарик Хоры больше, чем всё остальное. Недавно они были живыми, дышащими воинами. Храбрыми воинами, павшими в битве. Тела, которых не были возвращены родным или должным образом сожжены. Вместо этого, им отрубали головы, выколачивали глаза, мозги размазывали и вытаскивали через ноздри, плоть отваривали.

Всё это ради создания стула.

Без сомнения, воины считали это большой честью, но я подавляю тошноту, когда поднимаю взгляд, чтобы взглянуть на человека, сидящего на этом троне.

Холодные глаза Дамаджи Альэверана углублены за густыми бровями и бородой, которая выпирает на его щеках и опускается почти до талии. Его волосы белы, как и его одежда, отличающиеся только от его темной кожи и черной ткани тюрбана. Его одежда, похоже, из шерсти - не шелк, как предпочитают богатые Красийцы, которых я знала. Его сандалии такие же простые, как мои.

На центре головного убора Альэверана расположен драгоценный камень, но он не носит других украшений. Нет колец на его пальцах или в ушах, хотя, безусловно, человек его положения мог бы иметь хора украшения, дарующие ему силы, превосходящие возможности обычных людей. Мать покрыта ими.

Я обращаю внимание на остальных в комнате. Все они выглядят сурово, но я не чужда суду. Эти не мои люди, но я могу прочитать их статус так же легко, как один из списков лорда Артера.

Дамаджи возглавляет мужчин племени, но руководство женщинами принадлежит Дамаджи’тинг. В племени Маджах особую известность обрела Чавис, о которой даже Фавах говорила с уважением. Она стоит на две ступени ниже трона в белых одеяниях с черным платком и покрывалом на голове. Единственное видимое украшение на ней - сетка из позолоченных монет на ее голове, словно корона. Однако на одежде есть незначительные украшения. Мужчина может этого не заметить, но я знаю, как выглядит женщина с украшениями под одеждой.

На поясе Дамаджи’тинг висят изогнутый ханжар, две черные бархатные хора сумки и электрумовая палочка. Меньшая сумка, без сомнения, содержит ее кости для гаданий, но другая, более крупная сумка и палочка предназначены для более разнообразных заклинаний. С их помощью она становится более опасной, чем окружающие меня стражи, вооруженные копьями, но не это источник ее внушительной присутствия.

Чавис стара. Я вижу это по коже вокруг ее глаз - единственной видимой части ее лица, но она не кажется слабой или согбенной от возраста. Это женщина, которая видела подъем и падение своих конкурентов. Ей пришлось отречься, когда мой отец взошел на Трон Черепов и сделал Белину Дамаджи’тинг племени Маджах. Даже тогда Чавис терпеливо ждала своего момента и была готова вернуть власть, когда Маджахи покинули империю моего отца.

У подножия семи ступеней расположились две почетные группы. Справа от Дамаджи стоит совет дама в белых одеяниях. Шесть мужчин, каждый с ярким драгоценным камнем на белом тюрбане и серебряным кольцом в правом ухе. Они опираются на гибкие плетеные жезлы с серебряными обручами, а на их поясах висят хвосты алагаев рядом с мечеными серебряными кастетами с изогнутыми петлями для пальцев. Шар’дама. Воины-священники. Их черные бороды покрыты серыми полосами, или, возможно, наоборот.

По левую руку от трона находятся шесть дама’тинг в белых покрывалах, каждая из которых носит серебряную сетку из монет поверх белого капюшона на голове. Как и их лидер, и они носят украшения под одеждой. На их поясах висят изогнутые ханжары и мягкие сумки из бархата с хорой. Глаза, скрытые за их покрывалами, кажутся вечными, не тронутые временем.

Альэверан единственный кто без оружия и украшений, и это говорит о его мощи больше, чем любое проявление силы. Его власть здесь почти абсолютна.

Почти.

Иравен и Белина стоят по обеим стороны от меня, шагая к центру мозаичного круга из меток, выложенного на полу перед алтарем из костей. Мой брат громко стучит копьем, и они оба преклоняют колени. Он кладет свое копье горизонтально, а они оба кладут руки на пол и прижимают лбы друг к другу.

– Тсст! – Белина бросает на меня взгляд, видя, что я не преклоняюсь.

Но с чего мне это делать? Это не мой Дамаджи, не мой храм, не рачитель моего Создателя. Это лишь крепость моего пленителя, ничего больше.

На мгновение я чувствую себя сильной, когда все в комнате смотрятна меня, но затем Иравен хватает свое копье и крутит им быстрее, чем я могу уследить, задевая заднюю часть моих коленей. Мою небольшую силу отбирают, когда мои ноги подгибаются, и я падаю, колени ударяются о твердый камень. Мне приходится опустить руки на пол, чтобы не разбить лицо.

– Значит это и есть тайный принц, – произнес Альэверан. – Наглец. Он ничего не знает о наших путях.

Белина снова шипит, когда я поднимаю глаза, но я игнорирую ее. Она больше не обладает властью в этой комнате. – Почему я должен преклонять колени перед мужчиной, который послал дозорных в суверенные земли, чтобы похитить меня, как будто они... – Я пытаюсь вспомнить правильный Красийский термин, – ...устраивают набег на колодец?

Я слышу свист воздуха, когда Иравен отводит копье для следующего удара. Я готовлюсь, но Альэверан просто поднимает палец, останавливая его.

– Еще и высокомерный и своевольный, – заметил Дамаджи. – Хорошо видеть некую гордость принца в мальчике, вынужденном носить женскую одежду, но даже принц должен узнать, что высокомерное поведение по отношении к своим старшими имеет свою цену.

Он опускает палец, и древко копья моего брата бьет, словно хлыст, по моей спине. – Прекрати это, – прошептал Иравен, когда боль пронзает моё тело.

Возможно, он думает, что его слова заставят меня подчиниться, но они имеют противоположный эффект. Он говорит так, словно ему не безразлично, хотя это его рука нанесла удар. Ложь, содержащаяся в этом, бесит меня, но я не позволяю этому проявиться. Не здесь, не сейчас. Позже будет время, чтобы выразить боль в слезах. Пока что сопротивление - это единственная сила, которой я располагаю, и я должна удержать её, пока не получу то, что мне нужно.

Я снова поднимаю взгляд.

– Упрямый, – заметила Чавис. Альэверан кивает, и следующий удар моего брата бросает меня на пол. Я отворачиваю лицо в сторону, чтобы спасти свои зубы и нос от перелома.

– Остановись, – предупредил Иравен, когда я кладу руки под себя, чтобы подняться. Я игнорирую его, и мой брат снова поднимает своё копье.

– Хватит, –произнес Альэверан, поднимая руку. – Ты доказал свою преданность, принц Иравен, и ты получишь то, что было обещано. Подойди ко мне.

Холодок пробегает по моей спине, когда Иравен подходит к основанию Трона Черепов и становится на колени, опуская своё копье рядом.

Чавис достаёт белый тюрбан с драгоценным камнем по центру. Я вижу, как кончик стеклянного шлема, находящегося внутри, сверкает на его вершине. Иравен снимает свой черный тюрбан и кланяется, когда она ставит его ему на голову.

– Встань, Шарум Ка, – сказал Альэверан без крика, но акустика комнаты заставляет слова отразиться в каждом уголке.

Я вижу извинение в глазах Иравена, когда он поворачивается ко мне, но оно не имеет значения. Его действия говорят громче любого взгляда. Он мне не брат. Он обменял мою жизнь на свои собственные амбиции.

– И ты, Най’дамаджи’тинг, – Чавис достаёт из кармана своей одежды черное шелковое покрывало. – Пока кости не скажут иначе, ты восстановила свои права моей наследницы, при условии моей естественной смерти.

– Естественной. – Это слово звучит как предупреждение. Тем не менее, Белина отходит от меня и поднимается на три ступени. Только Чавис и Альэверан видят её лицо, когда Дамаджи’тинг снимает свое белое покрывало и заменяет её черной, отмечая её как наследницу Чавис.

– Что касается тебя, сын Ахмана, – Альэверан снова обращает свои холодные глаза на меня. – Похоже ты решил говорить не в свою очередь, так давай поговорим. Ты можешь считать нас жестокими, но это ничто по сравнению с тем, что сделала твоя собственная мать. Лиша вах Эрни ам’Свиток ам’Лощина своим обманом унизила тебя неимоверным образом.

– Возможно, она просто хотела защитить меня от похищения бесчестными соперниками, которые хотят использовать меня в качестве политического инструмента.

После моих слов слышны резкие вдохи. Иравен сжимает рукоять своего копья, но никто не осмеливается прервать, когда Дамаджи говорит.

– Бесчестно было лишать тебя твоего права на наследство, – сказал Альэверан. – Бесчестно было красть твоё мужество и делать из тебя какого-то... – он машет рукой с отвращением, –...пуш’тинга.

Пуш’тинг. Ближайший перевод - "фальшивая женщина", но в этом слове есть смысл, который я не совсем понимаю. Я знаю из своих исследований, что Красийцы не запрещают однополые связи, как это делают многие рачители Создателя на Севере, но мужчина, настолько преданный любви к мужчинам, что отказывается заводить детей, считается презренным в Красии. Их бесконечная война с демонами унесла слишком много жизней, и их численность уменьшается.

– Ты еще молод, – продолжил Альэверан. – Нельзя ожидать, что ты поймешь, какой вред нанесла твоя мать. Если Эверам пожелает, есть время исправить то, что она сотворила, и научить тебя быть мужчиной.

– О, с большим удовольствием , – сказала я. – Быть мужчиной значит нападать вдвоем на безоружных женщин, как ваши нанджи?

– Для победы! – Рявкнул Альэверан. – Чтобы видеть, что должно быть сделано, и добиться победы, несмотря на цену.

– И кости говорят, что для вашей победы требуюсь я. "Если Олив Свиток не разделит свою кровь с Маджахами, Копье Пустыни падет", так Белина сказала матери.

На мгновение глаза Чавис смотрят на Белину с раздражением. Я сдерживаю улыбку, несмотря на боль, которая все еще пронзает меня. Она не должна была раскрывать те карты.

– Кости капризная вещь, – Чавис возвращает свое полное внимание ко мне, – и есть несколько способов толковать расклад. "Разделит" имело смысл, когда мы считали тебя принцессой; как принц, это можно понимать более... буквально. – Она гладит рукоятку своего ханжара, и я не упускаю из виду этот жест.

– Я хочу увидеть свою сестру.

– Ты не в том положении чтобы, что-то требовать, – ответил Альэверан.

Медленно и мучительно, я встаю на ноги, не отводя взгляда. – Я думаю, что в том, Дамаджи. Если вам нужна только моя кровь, возьмите ее и покончим с этим. Но меня обучали в Палате Теней.

– Тсст, – женщины в комнате прошипели практически в унисон, включая саму Чавис. Несомненно, они возмущены мыслью , что мальчик изучал искусство дама’тинг.

– Похоже, Дамаджи, ваши жрицы не сообщили вам, что для магии крови требуется согласие.

– Для костей, возможно, – ответила Чавис. – Это может означать нечто совершенно иное.

Я не спускаю глаз с Альэверана. – Вы готовы рисковать будущим Маджахов из-за "возможно"? О чем бы не говорилось в вашем предсказании, ваши шансы выше, если я сделаю это добровольно, а это невозможно, если мне не разрешат поговорить с моей сестрой и убедиться, что она жива и здорова.

Алеверан откидывается на спинку стула, складывая морщинистые пальцы. – А если нет? Если она пала с честью, защищая своего брата?

Я скрещиваю руки. – Тогда все, что мне рассказывали о бесчестии Маджахов правда, и мне безразлично, что с вами произойдет, пусть хоть бездна вас поглотит.

Наконец-то на его лице промелькнули эмоции, хоть и не надолго. Я веду опасную игру, но я не блефую. Если они убили Мичу, недра заберут меня прежде, чем я потружусь сделать что-либо в их пользу.

– Без сомнения, ты привык, что с тобой обращаются как с принцессой, – произнес наконец Дамаджи. – Мужчины боятся заткнуть дерзкий рот принцессы. – Он наклоняется вперед на своем троне, и я напрягаюсь, как словно он может дотянуться до меня с другого конца комнаты. – Но ты не принцесса.

Он поднимает по одному пальцу каждой руки, и два щарума бросаются вперед, хватая меня за руки. Я рывком тяну и один из мужчин, не готовый к моей силе, падает на пол. Другого, потерявшего равновесие, я легко притягиваю и бью в живот.

Моя рука попадает в пластину брони, и я прикусываю губу, чтобы не закричать. Стража набрасывается со всех сторон, обвязывая веревками мои запястья и затягивая их, лишая меня опоры, в то время как мои ноги выбиваются из-под меня, а колени врезаются в камень, вызывая сильную боль.

– Твоя гордость и тщеславие должны быть сорваны, как и женственные пряди волос, – сказал Альэверан. Он кивает одному из шарумов, который достает нож и хватает мои волосы. Я скрежещу зубами, борясь, но не могу ему никак помешать.

Это похоже на потерю конечности. Мои волосы всегда были частью моей личности, и я ощущаю каждую прядь, когда лезвие срезает их. Понадобятся годы, чтобы они отросли.

Охранник бросает волосы на пол и продолжает свою работу, пока плитки вокруг меня не заполняются черными прядями, а на голове остаются только остатки неровной щетины.

– Шарум Ка, – произнес Альэверан. – Научи своего брата цене неповиновения перед Троном Черепов.

Иравен кивает, его губы сжаты в жесткую линию, когда он передает свое копье стражнику и принимает хвост алагая от одного из дама. С жестким взглядом он направляется ко мне. – Я предупреждал тебя.

– Ты продал свою собственную кровь за белый тюрбан. Я надеюсь, что он похоронит тебя под своим весом, – сказала я, пытаясь плюнуть ему в лицо, но я никогда раньше этого не делала и не приложила достаточно сил. Слюна падает недалеко, а мой рот слишком сух от пыльного воздуха, чтобы выделить больше.

Иравен хмурится, размахивая кнутом с треском, раздающийся эхом в большой сводчатой палате. Плетеная кожа сужается к трём тонким концам, каждый из которых имеет небольшой острый металлический элемент в плетении.

Иравен шагает позади меня, и я вздрагиваю от каждого шага. «Страх и боль - это всего лишь ветер, учила Мича. «Найди свой центр и согнись, как пальма, дав ему пронестись поверх.»

Но когда первый удар разрывает тонкую коричневую рубашку, мои конечности превращаются в воду, и мой центр - что бы это на самом деле не значило - теряется. Я вскрикиваю, несмотря на своё решение молчать.

Снова плеть из хвоста алагая обрушивается, и снова я кричу. Снова и снова она приходит, пока моя рубашка не превращается в рваные лохмотья, и вся моя спина не становится словно открытая рана. Иравен даёт мне мгновение перед каждым ударом, чтобы я могла немного прийти в себя, но это не милосердие. Это просто гарантирует, что боль от каждого удара будет полностью испытана, прежде чем она будет поглощена следующим.

Под конец я безжизненно болтаюсь на верёвках, открыто плача. Если бы не люди, удерживающие концы верёвок, я бы уже давно рухнула. Я поднимаю глаза между ударами, видя Альэверана сквозь расплывшиеся от слёз глаза. Он не улыбается, но на его лице видна удовлетворённость.

Он замечает мой взгляд. – Ты видишь, что здесь ты не принцесса, Олив асу Ахман. Ты даже не принц, всего лишь бастард чинки хисах. Ты будешь делать, что тебе велят.

Он ждет, словно ожидая ответа, как и Иравен. Мой брат не герой, но даже ему не хочется забивать меня плетью до смерти.

Мои конечности словно не затвердевшее желе. Моя спина в огне, и каждая мышца в моем теле вопит от боли, сжимаясь от каждого удара. Я не могу сопротивляться. Не могу встать. Даже поднять голову требует запасов сил, о которых я не знала, что они у меня есть.

– Я... – Мой голос хрипит, слова обрываются, когда высохшее и истертое от криков горло судорожно сжимается. Во рту кровь - я не знаю откуда, - и я перемешиваю ее, чтобы смазать язык, прежде чем проглотить, чтобы освободить свое горло.

– Я... – Слова причиняют боль, но я вдыхаю воздух и заставляю себя произнести их. – Я хочу увидеть мою сестру.

Глаза Альэверана расширяются, а среди советников слышны перешёптывания и разговоры.

– Сестра, пожалуйста, – теперь в голосе Иравена слышна мольба, отчаяние. Это дает мне силу.

Я сплевываю кровью на пол. – Это... единственная... кровь... которую... вы получите.

– Дамаджи. – В голосе Иравена звучит трепет. Может быть, он нашел в себе силы для протеста, но их слишком мало и слишком поздно. Если Альэверан прикажет ему продолжать избивать меня до смерти, то мой брат зашел уже слишком далеко, чтобы отказываться.

Альэверан долго рассматривает меня, хмуря свои густые брови. Наконец он расслабляется и откидывается назад, проводя рукой в воздухе. – Я был бы глупцом, если бы убил смелого и многообещающего юного воина, несмотря на его дерзость, из-за милости, которая мне ничего не стоит. – Он указывает пальцем на меня. – Но будь осторожен, мальчик. Терпение Эверама безграничено, но терпение Трона Черепов - нет.

Стражи ослабляют веревки, и я падаю на колени и руки перед старейшинами племени. Все мысли о гордости, о внешности исчезают. Я плачу от боли и ужаса, чувствуя во рту кровь, слезы и сопли, вытекающие из носа. Старейшины Маджахов смотрят безразлично. Если в них есть какое-то сочувствие, они не хотят проявлять его перед Дамаджи.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85362/550589

Переводчики: lukumich