Готовый перевод The Desert Prince / Принц пустыни: Глава 24 - Тикка

Я просыпаюсь, дрожащей на полу, на том же месте, где упала вчера.

Они не убили меня.

Полагаю, это своего рода победа. Это был первый день, и я сражалась, как велела Мича. Я буду жить, чтобы увидеть второй.

Предполагаю, что он будет очень похож на первый.

Однако сейчас трудно сосредоточиться на той далекой тревоге, когда холод пронзает до костей. Я всегда представляла себе пустыню вечно горячей, но по пути я узнала, что ночью, когда солнце заходит и тепло уходит, она быстро становится прохладной.

Пол шараджа вырублен ниже уровня земли, чтобы предоставить прохладное пространство днем, но ночью... Теперь я понимаю, какими ценными должны быть те единственные одеяла, которые я видела на полу.

Я открываю глаза, но требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к тусклому лунному свету. Я могу разглядеть Чадана рядом с тем местом, где я лежу. Он единственный спит в одиночестве, завернутый в два одеяла.

Другие сгрудились группами по трое и четверо под оставшимися одеялами, а остальные спят, прижавшись тело к телу в перемешанных кучах, объединяя свою теплоту.

Медленно, с трудом, я перекатываюсь на колени. Мне холодно, но я не осмеливаюсь присоединиться к одной из куч, даже к тем, где спят более молодые ученики. Вместо этого я ползу, пока не могу прислониться спиной к стене, прижимая ноги к себе.

Периодически я ловлю мгновения сна, но не могу определить, длились ли они секунды, минуты или часы. Снова и снова меня будят боль и дискомфорт. Каждый раз я содрогаюсь, оглядываясь вокруг в панике, чтобы убедиться, что мне не угрожает опасность, а затем позволяю истощению утянуть меня обратно вниз.

Звуки молитвы проникает сквозь туман, громкое песнопение, которое звучит одновременно красиво и отталкивающе, созданное для того, чтобы вырвать почитателей из объятий сна и восславить Эверама.

Все най’шарумы поднимаются и начинают выходить из комнаты, начиная с Чадана, затем старшие и сильные, которые делили одеяла, и, наконец, младшие и слабые, которые спали в потных кучах.

– Идем, зеленокровка, – позвал Тиван. – Ты должен быть вовремя на молитве, иначе Чикга сдерёт с нас кожу.

Я следую за другими мальчиками в тренировочный двор, где учителя уже стоят на коленях. Их тела опущены, но глаза следят, как мальчики вступают во двор и становятся на колени в аккуратные ряды. Сильнейшие находятся спереди, слабейшие - сзади. Я становлюсь на колени рядом с Тиваном, ближе к центру.

Когда последний мальчик занимает свое место, учителя начинают произносить молитвы. Обращаясь к Анох Сону, древнему городу Избавителя, они кладут лбы на землю, шепча молитвы.

Я знаю слова из Красийских учений, но молитвы для меня не имеют особого значения. Мать давала священникам место при своем дворе, но она сама не была верующей. В вере есть сила, и мы должны проявлять уважение к ней, говорила мать, но лидер не может быть подчиняться указаниям святых людей или полагаться на божественное в строительстве мостов и уборке мусора.

Я всегда чувствовала то же самое, никогда не особо веря, что существует какая-то космическая Воля, следящая за миром. Я не произносила серьезных молитв с тех пор, как была ребенком. Но здесь, под внимательными взорами наставников, я не хочу привлекать большего внимания к себе, чем уже привлекла. Какая разница, если я произнесу слова перед Создателем, которого не существует?

– Эверам, податель света и жизни, молю тебя...

Когда молитвы окончены, наставники встают и начинают утренние занятия шарусака. Позы отличаются от низких, изящных, которые я знаю. Здесь они быстрые и грубые, удары ногами и руками больше подходят для сражений с другими людьми, чем с демонами.

Тиван хмурится, но, после взгляда на Чикгу, подходит ко мне. – Вот так. – Он становится в позу, исправляя мою стойку, а затем проводит меня через остальные стойки шарукина, ударяя по ногами и вытягивая мои руки в правильное положение.

– Он даже сражается, как женщина, – говорит один из мальчиков, и другие хихикают, пока наставник не обращает на них внимание.

По мере нашей тренировки я начинаю ощущать силу в простых движениях. Они не обладают той точностью, которую я изучала, полагаясь на массу и силу, а не на изящество. С достаточной площадью для маневра, Дама’тинг могла бы убить наставника в одиночном бою, но дюжина шарумов, атакующих в узком коридор, сметет такую же дюжину дама’тинг, словно коса пшеницу.

Так что я слушаю и учусь, полностью отдаваясь тренировкам. Почему бы и нет, если я научусь сражаться, как шарум? Будет легче смешаться с толпой, если я смогу драться, как "мужчина".

После окончания тренировок, Тиван ведет меня к старой женщине, лицо и голова которой закутаны в черные покрывала даль’тинг. Она стоит над большим горшком и разливает коричневую похлебку в миски. Подобно одеялам, горшок кажется слишком маленьким, чтобы накормить нас всех.

– Это наша Тикка, -– кивает Тиван на старушку. – Она готовит еду и раздает чистые бидо один раз в неделю. Не обижай ее, иначе пожалеешь.

У меня нет ни малейшего понятия, что может обидеть такую женщину, но у меня есть более насущный вопрос.

– Почему здесь не хватает еды? – Стены Форта Красии окружают великий оазис местность с плодородной землей и обилием фруктовых деревьев. Возможно, этого было недостаточно, когда население города было огромным, но для Маджахов нет никакой причины, по которой кто-то должен голодать.

– Потому что наставник хотят, чтобы мы были сильными, – ответил Тиван. – Они хотят, чтобы мы сражались, лгали, обманывали и крали, когда это необходимо. Они хотят, чтобы мы делали все, что нужно, чтобы выжить, потому что это подготовит нас к тому, чтобы сражаться вдвое сильнее и выжить в ночи.

Меня тошнит от этой идеи. Наставники пытаются превратить этих мальчиков в оружие против демонов. Разве не это сотворили с Мичей? С моим отцом?

Тиван перемещается в центр линии, встречаясь глазами с другим мальчиком, который отступает, уступая ему место без вызова. Я пытаюсь последовать его примеру, но мальчик быстро сужает промежуток, отталкивая меня. – Иди в конец очереди, пуш’тинг.

Я смотрю на Тивана, но он только смеется. – Наставник сказал показать тебе наши обычаи, а не сражаться за тебя. Прими вызов Паркота или иди в конец очереди.

Я смотрю на Паркота, его руки и ноги принимают незнакомую позицию. Он такой же худой, как и остальные, но его место в очереди говорит о том, что он ест и отдыхает, в то время как мой желудок мучается от голода, а мое тело покрыто синяками. Я чувствую, как корочка на моей спине затвердела и стала тонкой, и знаю, что от небольших усилий, она снова порвётся.

Но я смотрю в конец очереди и это не приносит утешения. Мальчики выглядят как бледные существа, пепельная кожа, светлее моей, натянутая на видимые кости. Они смотрят на меня с впалыми глазами, и я знаю, что если сдамся, то стану одним из них.

На другом конце очереди Чадан уже держит свою миску, но наблюдает за мной с интересом.

Сражайся, слышу я шёпот Мичи. Сражайся каждый день.

Я поворачиваюсь, чтобы встретиться взглядом с Паркотом. – Отойди в стор...

Я даже не успеваю договорить, как Паркот бросается вперед, начиная с серии ударов руками.

Помня о смертоносной комбинации ударов, бросков и захватов Чадана, я держу защиту, уклоняюсь от ударов, одновременно оценивая Паркота. Он агрессивно наступает пытаясь одолеть противника чистой яростью.

Новичок сражается со своим противником, учила Мича, но мастер позволяет противнику сражаться самому с собой. Паркот растрачивает энергию, пытаясь быстро завершить бой. На следующей атаке я ловлю его руку, разворачиваясь и используя силу его удара против него самого. Он с силой ударяется о пыльный пол, и его плечо сопровождается звуком щелчка, выскакивая из сустава.

Паркот кричит, извиваясь в пыли и сжимая свое неестественно изогнутое плечо. Мальчишки позади него в строю отшатываются от ужаса, а те, что спереди, хихикают. Мое лицо мрачнеет. Я не хотела вывихнуть ему плечо.

Появляется Чикга, и най’шарумы немедленно выпрямляются. Я занимаю место Паркота в строю, надеясь привлекать меньше внимания. Паркот все еще извивается и стонет, когда наставник опускается на одно колено, чтобы осмотреть его.

– Эверамовы яйца, перестань скулить. – Чикга начинает осмотр, ударяя Паркота по лицу. – Прими боль и замолчи, иначе я покажу тебе настоящую боль.

Лицо Паркота краснеет, и он сжимает челюсть, сдерживая стоны, когда Чикга поднимает его искривленную руку. Он ставит колено на грудь Паркота, прижимая его и возвращая плечо на место.

Слышен еще один хруст, и рука встает на место. Паркот еще раз судорожно дергается, а затем падает без сознания от боли. Чикга качает головой и плюет в пыль, вставая на ноги. – Когда он проснется, его рука будет болеть, – говорит он к никому не обращаясь, – но она будет повиноваться ему.

Его взгляд скользит по ряду мальчишек, останавливаясь на мне. Он замечает мое место в очереди и то, что Паркот упал всего в нескольких футах от меня. Я напрягаюсь, ожидая какого-то наказания, но Чикга ничего не говорит. Он отводит взгляд и возвращается к другим наставникам, которые наслаждаются утренней трапезой.

Моя награда за то, что я почти парализовала мальчика, которого только что встретила, - это полная миска густого коричневой похлебки. Запах у него неприятный. Тем не менее, я встречаю взгляд Тикки. – Спасибо.

Глаза Тикки сужаются в подозрении. Она угрожающе поднимает свой ковш. – Ты не получишь больше, новенький. Иди и ешь, пока еще теплое.

– Да, Тикка, – киваю я, но мне трудно скрыть свое удивление.

Тикка возвращается к своей работе, и я понимаю, что в каждой следующей миске немного меньше. Чадан и его прихвостни получили полные миски в самом начале очереди. Дальше по очереди, моя миска едва наполовину заполнена. Что останется для тех, кто в конце очереди?

– Хорошо справился, – сказал Тиван, пока мы ищем место, чтобы поесть. – Смешно было видеть, как Паркот скулил, как собака.

Я едва слушаю, наблюдая, как котел опустошается по мере уменьшения очереди. Предпоследний мальчик едва лишь покрыл дно своей миски, но немедленно опускает лицо внутрь, вылизывая каждую каплю влаги.

Тикка опускает свой ковш в миску последнего мальчика, но только одна капля падает в глиняную посуду.

– Пожалуйста, Тикка, – начал умолять мальчишка.

– Котел опустел, – ответила Тикка.

– Пожалуйста, – продолжил мальчик. – Просто позволь мне облизать ковш. Хоть что-нибудь.

Он протягивает руку к рукоятке ковша, но Тикка искусно управляется с нею, уворачиваясь от его руки и используя ее, чтобы ударить его по запястью. Он вскрикивает от боли, быстро отдергивая руку назад. – Ты хочешь есть? – Грубо ответила Тикка. – Не стой в конце очереди.

Тиван и остальные смеются, когда мальчик уходит, подавленный. Мне становится плохо от вида его ребер, проступающих сквозь тонкую кожу, туго натянутую на кости. Я осознаю, что узнаю его с прошлой ночи. Всего несколько часов назад он пнул меня в ребра.

Однако, глядя на него сейчас, я не могу не почувствовать жалость. Он, должно быть, в отчаяннии, стремясь достичь какого-то уровня статуса, прежде чем голод вынудит его окончательно стать изгоем. То, что произошло со мной, не его вина.

Я преграждаю ему путь, и мальчик резко останавливается, в его глазах читается страх. – Как тебя зовут?

– Фасик, – ответил мальчик.

– Возьми мою похлебку, Фасик, – я протягиваю ему глиняную миску в руки. – Я не хочу есть.

Фасик на мгновение раскрывает рот, а затем кивает. – Спасибо.

– Это было глупо, – с насмешкой заметил Тиван, когда Фасик убежал со своей добычей. – Теперь ты сам останешься голодным".

Я оборачиваюсь к нему. – Нет, не останусь, Тиван. Ты отдашь мне свою миску.

Он застывает, и я улыбаюсь, кивая в сторону Паркота, все еще лещаго без сознания на земле. – Конечно, если ты не хочешь оказаться рядом с Паркотом?

(разрыв)
– Мальчик, иди за мной, – Тикка проходит мимо, не замедляя шага.

Я опустошаю остатки похлебки и отдаю пустую миску Тивану. Его глаз быстро опухает. Он свирепо на меня глядит вторым, но теперь он знает, что лучше не скалить зубы.

Тикка - это Красийский термин означающий бабушку. Я не совсем понимаю ее роль в шарадже, но пока что мне кажется разумным подчиняться ей, как если бы она была наставников. Я встаю на ноги и иду за ней. Она ведет меня в каменную нишу, где чаша с горячей водой стоит рядом с куском мыла, сложенным полотенцем и бритвой.

– Сядь, – указала Тикка на коврик на полу. Я выполняю приказ, а она присаживается на скамью за моей спиной и накрывает меня полотенцем.

Тикка массирует теплым мыло мою голову и клочки волос, и это ощущается невероятно приятно. Я напрягаюсь, когда она поднимает бритву, и задерживаю дыхание, когда холодный металл проходит по моей коже.

Меня охватывает ужас от этих ощущений. Я всегда гордилась своими волосами. Черные и густые? они сияли словно полированная обсидиановая броня скального демона. Такие темные, что они оживляли самые простые украшения. И достаточно длинные, чтобы заплетать их до пояса.

Теперь все исчезло, последние пряди волос падают на ткань вместе с пеной. Ощущение ее пальцев, скользящих по коже вокруг моей головы, чуждо — одновременно приятное и неприятное. Я поворачиваю голову и наклоняюсь, глядя на свое отражение в чаше с водой.

На меня смотрит незнакомец. Его глаза выглядат знакомо, но без волос весь мой облик выглядит иначе, особенно сейчас, когда все опухло и покрыто синяками. Я больше не знаю, кто я такая, но принцесса Олив исчезла.

Тикка дает мне немного времени, чтобы я могла рассмотреть себя, а затем поворачивает мою голову, чтобы продолжить свою работу. – Каждый мальчик смотрит так же в первый раз. Ты привыкнешь к этому.

– Не думаю, что у меня есть выбор.

Тикка фыркает. – Ты должен быть выше в очереди.

Я оглядываюсь через плечо. – Почему ты так говоришь?

Руки Тикки удивительно сильны, когда она поворачивает мою голову. – Я наблюдала, как мальчики дерутся в очереди за похлебку гораздо дольше, чем ты живешь, мальчик. Я знаю, когда кто-то сдерживается.

– Я не хочу кому-то навредить, – ответила я. – Я мог навредить Паркоту.

– Он бы с тобой церемониться на стал, – фыркнула она, сбривая очередную прядь волос и очищая лезвие бритвы тканью. – Ты должен стоять в очереди за Чаданом и получать полную миску каждый раз.

– Почему не перед ним?

– Тсст, ты ещё не готов к этому, и ты не найдёшь союзников готовых пойти против него. Твой род вызывает страх среди Маджахов, но оно не вызывает такую же любовь, как его имя.

– Он ясно мне это дал понять прошлой ночью, – произнесла я сквозь стиснутые зубы.

– Это хорошо. Теперь, когда другие мальчики знают, что он сильнее тебя, у Чадана нет причин приставать к тебе, и он не наслаждается этим, как некоторые другие. Он не поднимет пальца, если ты вызовешь кого-то ниже него. Пока ты признаешь его превосходство, ты не будешь голодать.

"Не обижай ее", предупредил Тиван, но я не имею представления, что может обидеть женщину, которая позволяет детям перед собой голодать. Я слышала истории о нищих, но они всегда казались чем-то далеким. После того, как мама провела свой народ через лишения войны, она продала бы свою собственную корону, прежде чем позволить кому-то в Лощине остаться с пустым желудком.

"Сражайся" слышу я шепот Мичи, и следующие слова вырываются из моего рта. – Почему кто-то должен голодать?

– Это милосердие, – продолжила свою работу Тикка. – У некоторых мальчиков нет сердца воина. Им безопаснее стать хаффитом, чем оказаться в желудке демона.

– Как они могут понять свое сердце, если самым маленьким и слабым не позволяют стать сильными?

– Сердце не остановит когти алагаев, – сказала Тикка. – На протяжении многих лет я наблюдала, как многие мальчики отправлялись в лабиринт. Некоторые возвращаются покрытые кровью, как мужчины. Другие, обычно самые маленькие и слабые, вообще не возвращаются.

– А если они умрут, прося милостыню на улице? – спросила я.

– Инэвера, – ответила Тикка, но я вижу по ее глазам, что всё не так просто.

– Вы могли бы равномерно раздавать похлебку всем, если бы захотели.

– Это если бы я захотела, чтобы взгляды наставников обратились на меня, а не на мальчиков, – резко ответила Тикка. – Мальчики в очереди за похлёбкой могут бояться меня, но я тебя уверяю, Чикга нет.

Я дура, обвиняю старую женщину за то, что она не выступает против наставников, когда сама боюсь это сделать. – Конечно, вы правы, Тикка. Прошу прощения.

Тикка снова фыркает. – Ты действительно отличаешься от других мальчиков. – Она берет тряпку, чтобы смыть оставшуюся пену и сбритые волосы. – Я помню наши короткие годы на в зеленых землях. На мгновение мы все задавались вопросом, каким окажется следующее поколение, выросшее в изобилии.

– Я вас разочаровал? – спросила я, удивляясь тому, что мне важно, что она скажет.

Тикка качает головой. – Я бы хотела, чтобы все наши дети могли так жить. Но тебе придется закалить свой характер, если ты хочешь здесь выжить.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85362/550592

Переводчики: lukumich