Готовый перевод The Desert Prince / Принц пустыни: Глава 42 - Пыль

– Дозор Эверама держит под постоянным надзором дороги ведущие в пустыню, – сказала Рожвах. – Это последняя деревня перед пустыней.

– Я читал об этом в старых дневниках отца. Тогда его называли Наблюдательный холм. В ясный день с вершины холма видно на многие мили вокруг.

– Ох, хотела бы я это увидеть, – произнесла Селена.

– Мы разобьем там лагерь сегодня ночью, – продолжил я, – даже если мы потеряем несколько часов.

– Это невозможно, – сказала Рожвах.

– Почему нет? – спросил я, но прежде чем она успевает ответить, мы сворачиваем за угол и вдали я вижу город. Для остальных он все еще мелькает на горизонте, но для моих глаз он словно рядом.

Одна из лучших иллюстраций в дневниках папы был Наблюдательный холм. Я смотрел на нее часами - одинокая сторожевая башня на холме с небольшим городком у его основания, оглядывающим линию путевых столбов, утопающих в бескрайних песчаных равнинах пустыни и не соприкасающихся с розово-голубым горизонтом заходящего солнца. Цвета были настолько яркими, что я чувствовал, будто сам там побывал. Я надеялся увидеть эту башню в живую, думал, что почувствую себя хоть немного ближе к нему.

Но папа нарисовал картину до прихода Красийцев. Одинокая сторожевая башня исчезла, её заменили укрепленной крепостью, которая заняла всю вершину холма, с развевающимся знаменем племени Мехдинг на котором изображен скорпион.

Толстые стены крепости усеяны зубцами для лучников, метателей камней и скорпионов - гигантских арбалетов с механизмом, стреляющим стрелами в три раза больше копья шарумов Пять высоких сторожевых башен высматривают городок у подножия, стоя как бесшумные стражи уходящих в пустыню путевых столбов.

– Они дадут нам пройти без вопросов? – Спросила я.

– Мехдинги защищают от врагов из пустошей, а не от глупцов, направляющихся туда, – ответила Рожвах. – В любом случае, они не будут препятствовать послам с королевской печатью.

Я бросаю на неё взгляд. – С каких пор у нас есть королевская печать?

Рожвах пожимает плечами. Легкая улыбка появляется на её губах, и под запахом жасмина я чувствую веселье. – Я попросила Арика построить глазки писарю из дворца и расспросить о её матери. У меня было всё время в мире, чтобы одолжить печать и вернуть её обратно.

– Женщина не замолкала часами, – прорычал Арик, а Селена рассмеялась.

Когда мы приближаемся к городу, Рожвах берет на себя руководство. Она называет фальшивое имя и предъявляет указ, дающий ей и её свите — телохранителю шаруму и двум слугам — право пересечь пустыню и вести переговоры с Маджахами.

Я вижу, что Селена не в восторге от роли служанки, но я просто рад идти своей дорогой и не влезать в дела. Мы не задерживаемся, сразу проходим через ворота и выходим на дорогу ведущую в пустыню, даже когда наступает вечер. Указатели — великие каменные обелиски, с глубоко вырезанными метками — предоставляют островки теней, ведущие через безоблачные земли.

– Они наблюдают за нами, – сказал я, когда мы располагаемся на ночлег у первого указателя. Оглядываясь на башни, я вижу, как стража наблюдают за нами с помощью своих подзорных труб.

– Это их долг, следить за дорогой, – сказал Арик.

– Не об этих взглядах нам стоит беспокоиться, – добавила Селена.

– Верно, – согласилась Рожвах. – У Маджахов выстроены ксары по всему пути к городу, и башни, способные видеть далеко.

– Как нам пройти незамеченными? – спросил я.

– Никак, если мы не собираемся сходить с дороги, а это было бы глупо. У нас есть печать Королевских Вестников. Пусть они увидят нас и отведут прямо к Дамаджи.

– Aга, вот только каждый вестник, отправившийся в пустыню за последние пятнадцать лет, больше не возвращался.

– Причинять вред Вестникам преступление перед Эверамом, – сказала Рожвах. – Без сомнения, их держат в шелковых темницах в целости и сохранности.

– Прямо как твоя бабушка держала нас, – заметил я.

– И мы видим, насколько хорошо это удержало тебя. – Улыбнулась Рожвах.

(Разрыв)
Без толстых Красийских занавесок, не пропускающих свет, я просыпаюсь задолго до рассвета, чувствуя приближение солнца, как тяжесть на моей груди.

Меня нервирует, когда люди видят, как я двигаюсь с обычной для меня скоростью, но остальные все еще спят, поэтому нет нужды делать вид, что я медленный. Животные с удивлением обнаруживают перед собой еду. Я запрягаю Сумеречного Ветра, убирая мой рюкзак со спальным мешком, пока он все еще ест и веду его на западную сторону обелиска, где мы будем в тени до рассвета.

Среди снаряжения, которое предоставил Аббан для перехода по пустыне, есть навесы для наших седел - прочный холст на простых столбах, чтобы обеспечить тень для коня и всадника. Я устанавливаю свой и завершив все свои дела, забираясь в седло, пока другие только начинают шевелиться.

Я чувствую себя каплей масла, ожидающей когда нагреется сковородка. Медленно, солнце поднимается над горизонтом, заливая плоскую равнину светом. Это ощущается как огонь, подступающий со всех сторон.

Честно говоря, меня не беспокоит жара или холод. Мне нравится ощущать смену сезонов на своей коже. Но летом или зимой, я быстро обгораю на ярком солнце. То, что может заставить других людей слегка загореть, у меня вызывает покраснение и пузыри. Даже малейшего проблеска света, проникшего сквозь тень и мою одежду, достаточно, чтобы вызвать зуд.

Теперь понятно, почему у Красийцы предпочитают свободную одежду - она позволяет телу дышать, прикрывая кожу от палящего солнца. Я застегиваю куртку и завязываю шарф на лице и голове, оставляя только узкую щель для глаз. Я надеваю перчатки и пристегиваюсь к седлу и дремлю в рассветных часах, пока Сумеречный Ветер следует за другими лошадьми через ровные глинистые равнины, треснувшие под пекущим солнцем. Равнины тянутся так далеко, насколько способен видеть глаз, словно путь из булыжников в бесконечность. Мой компас и солнце указывают нам верное направление, но без путевых столбов мы быстро потеряли бы дорогу и блуждали по пустыне до тех пор, пока запасы не иссякнут.

– Думала, в пустыне полно песка, – пробурчала Селена после долгого дня тяжелого перехода.

– Ты ожидала внезапного перехода, где пышные травы зеленых земель превращаются в песок? – Фыркнула Рожвах.

Она пытается разозлить Селену, и я чувствую, что это работает. – Мы находимся на высохшем озере, – вмешиваюсь я, прежде чем Селена успеет ответить. – Завтра мы доберемся до другого края. Именно тогда в обуви начнет попадаться песок.

Рожвах с удивлением смотрит на меня. – Откуда ты столько знаешь?

– Мой отец много лет работал вестником от Форта Райзона и до Форта Красия. Он пересек пустыню более дюжины раз и записывал об этом в своих дневниках. Я много раз перечитывал его дневники, пытаясь лучше узнать его.

Селена расстегивает шарф, чтобы вытереть пот со лба. – О чем еще там сказано, кроме того, что здесь жарко, и все мертво?

– Это не так. – Я глубоко вдыхаю, позволяя шёлку отфильтровать облака глиняной пыли. – Здесь есть жизнь. Я чувствую ее запах. Она спит, как медведь зимой, но она есть, ожидая прихода дождя, который разбудит ее, хотя бы на некоторое время.

– Кровь алагая, – пробормотал Арик, слишком тихо, чтобы могли услышать другие.

– Ты что-то сказал, Арик? – Спросил я с улыбкой, разворачивая все взгляды к нему.

Арик улыбнулся в ответ. – Просто прочищаю горло, кузен.

Селена и Рожвах едут со сложенными навесами, а Арик свой даже не доставал, даже когда солнце бьет по его голове. Его кожа не так уязвима, как моя, но он все равно бледен по красийским меркам и, вероятно, не дружит с солнцем. Он замотан в свои черные одежды шарума, но не похоже, что ему некомфортно. От него пахнет... гордостью.

– Не понимаю, как ты можешь носить черное в такую жару, – сказала Селена. – Разве оно не поглощает тепло?

– Я мечтал носить черное всю свою жизнь, – ответил Арик. – Когда я еще был в животе матери, она защищала стены Водоёма Эверама от алагаев. Ни один мальчик моего возраста не мог соперничать со мной на тренировочное площадке, но по одному они все уходили в шарадж, а меня оставляли в стороне.

Он разводит руки и поднимает лицо к солнцу. – Теперь я могу быть тем, кем я действительно являюсь, и ни одно солнце не заставит меня скрываться или вернуться к костюму шута.

(Разрыв)
Мы разбиваем лагерь под очередным древним обелиском. В дневниках папы сказано, что метки простираются во всех направлениях на двадцать шагов, достаточно, чтобы укрыть небольшой караван.

Лошади находятся на привязи с повязками на глазах. Козырьки седел, с мощными метками невидимости поднятя, чтобы скрыть их с высоты. Земли Мехдингов были очищены от демонов, но спустя почти два дня в пустыне, мы покидаем границы их земель

На закате жар уходит из земли и рассеивается, оставляя холод, который жжет, как зимняя ночь. Я не против такой перемены, потому что оно придает сил. Мои ночные глаза оживают, когда магия поднимается из земли и плывет по равнинам, как низкая волнистая мгла.

Притянутая метками, магия протекает через нас, направляясь к обелиску. Другие едва замечают это, но для меня это как нырок в пруд в жаркий день. Магия прилипает и остается на мне, словно капли воды.

Я сосредотачиваюсь на своих чувствах и стараюсь обнаружить демонов, но даже с ночными глазами и ушами летучей мыши, я замечаю их лишь, когда они подходят слишком близко. У подземников более яркая аура, чем у существ обитающих наверху, но они развили способность маскировать их, приспособившись к местности, в которой охотятся.

Болотные и торфяные демоны скрываются под водой и в деревьях. Воздушные демоны остаются в облаках. У древесных демонов настолько толстая броня, что внешние слои закалены и лишены магии, скрывая силу, находящуюся внутри.

Глиняные демоны напоминают мне черепах, которых мама учила ловить у ручья. Их крепкие, мускулистые тела скрыты прочной, окрашенной точно в тот же цвет, что и окружающие нас плоские участки, толстой и лишенной магии раковиной.

Притянутые к свету нашего костра, они подкрадываются на коротких, толстых ногах, медленно и бесшумно. Но мой отец писал, что они могут быть ужасно быстрыми, когда атакуют, нанося тупыми, панциревидными головами удар достаточной силы, чтобы раздробить камень.У них нет зубов в прямом смысле слова, только острый клюв, чтобы дробить и отделять куски, которые они глотают целиком. Их выдвигающиеся когти могут пробиться сквозь практически что угодно, включая стальные доспехи.

Я плотнее закутываюсь в мамин плащ-невидимку, пока они обходят лагерь, осматривая его со всех сторон, прежде чем приблизиться. Я натягиваю тетиву на своем луке и беру стрелу из колчана, но я не знаю, какая от этого будет польза. Панциры демонов прочные и гладкие, не содержат магию, чтобы активировать режущие метки на наконечниках стрел. Любое попадание, кроме прямого, просто отскочет, и даже идеальный выстрел может разбиться об их панцирь.

Селена замечает, как я натягиваю тетиву, и подходит ко мне. Она вставила пластины брони в одежду, но они похоже никак не мешают её грациозной походке. Даже ее шлем незаметен, скрытый под покрывалом на её голове, за исключением меченой кромки, дающей ей меточное видение. Плащ-невидимка аккуратно обволакивает Селену, метки слабо сверкают, защищая ее от глаз демонов.

Она осматривает ночь и пахнет разочарованием. – Ты что-то заметил?

– Четверых, они кружат вокруг нас.

Все вглядываются в ночь, но я понимаю, что никто из них ничего не видит. Демоны не торопятся, и ожидание становится мучительным, пока не Арик указывает на одного из них. – Там.

Он шагает вперед, чтобы рассмотреть поближе.

– Держись ближе к обелиску, брат, – сказала Рожвах. Даже ее белые одежды начали желтеть по краям из-за глинистой пыли, но платок, который она накинула на плечи, остается ярко белым, прошитый серебряной нитью, с метками невидимости. Как Селена и я, она невидима для демонов.

Но не Арик.

– Защита простирается на двадцать шагов. – Арик делает девятнадцать выверенных шагов вперед, всматриваясь в ночь, чтобы лучше рассмотреть противника. Его щит готов к бою, и он так крепко сжимает копье, что я слышу скрип мышц. От него веет адреналином, волнением и голодом.

– Не стоит сегодня затевать драку, Арик, – предупредил я, прежде чем он сделает глупость.

– Ты сам сказал, что их всего четверо, — бросил Арик, разминая руки и плечи, разогревая мышцы. — Мы можем их убить и покончить с этим.

– Ты сошел с ума? — Возмутилась Селена. — На пятьдесят миль вокруг никого кроме нас, и ты хочешь сражаться с подземниками, когда этого делать не обязательно?

– Мой брат еще не научился бояться алагаев, – сказала Рожвах. — – Слишком много историй о славе, слишком мало опыта.

Арик закатывает глаза. – Моя сестра говорит так, словно видела больше, чем вываренные кости алагаев.

– Она права. – Сказал я. – Одно дело смотреть на демона находясь в пределах меток или наблюдать, как он танцует под твою музыку. И совершенно другое видеть, как он калечит твоего друга и несется на тебя с окровавленными когтями.

Как по команде, демон, на которого смотрел Арик, вдруг бросается в атаку. Он не выглядит шустрым, но даже меня поражает его скорость, когда он опускает свою крепкую бронированную голову с рогами и с силой врезается в метки.

Серебряный свет вспыхивает прямо перед тем, как демон врезается в Арика, свет изгибается в воздухе, останавливая атаку и отбрасывая демона назад.

Арик, несмотря на всю свою храбрость и жажду доказать себе, оказывается захвачен врасплох внезапной атакой. Он издает крик и спотыкается назад, как раз в тот момент, когда метки активируются. Арик теряет равновесие, так как ожидаемый удар не происходит. Он приземляется на задницу, копье и щит звенят, но никто не смеется.

Еще один глиняный демон бьет по меткам, пока первый приходит в себя и поднимается на ноги. Рыча, он вгрызается когтями в глину, готовясь к следующей атаке. Лошади кричат от страха, тянут поводья, пытаясь вырываться, и вдали раздаются вопли еще большего количества демонов.

– Стоя там без плаща, ты их приглашаешь, как колокол на ужин, – сказал я Арику. Когда он встает, его глаза сверкают от ярости.

– Арик, асу Сиквах! – Резко позвала Рожвах, и упоминание о его матери привлекает внимание её брата. – Долг шарума защищать свой народ, а не искать сражения из-за глупой гордыни и жажды ихора. У нас впереди, как минимум, неделя пути. Ты собираешься оставишь нас без нашего сильнейшего бойца?

– Ты думаешь, что я погибну, сестра, – прорычал Арик.

– Я думаю, что ты будешь вести себя как дисциплинированный воин, – ответила Рожвах, – не оскорбляя память матери и бросаясь на когти алагаев при первой же возможности.

Арик хмурится, но выдыхает, отпуская гнев, и возвращается к обелиску, убирая своё копье и щит. Он открывает свой футляр для каманджа и наносит смолу на смычок, упирая острый конец инструмента в толстую кожаную повязку, обвивающую его бедро.

Смычок кажется хрупким и нежным в его больших руках. Его крупные пальцы менее ловки, чем мои, но они двигаются с умелой легкостью по струнам, пока он исполняет самую известную композицию своего отца, Рожера Восьмипалого Песнь о Лунном Ущербе.

Не знаю, чего я ожидал, но игра Арика меня не впечатлила. Он играет все ноты правильно, но Гари Катун наворачивал бы круги вокруг него. Честно говоря, я слышал, как дворовые группы с глиняными бутылками в Тиббетс-Бруке играли с большим задором.

Тем не менее, защитное поле, которое Арик создает вокруг нас, неоспоримо эффективно. Глиняные демоны прекращают попытки прорваться через метки и отступают. Свыше раздается крик, и слышны взмахи огромных крыльев воздушного демона, незаметно улетающего в поисках другой добычи.

– Как вышло, что у тебя нет меченого плаща? – Поинтересовалась Селена

– У него есть, – ответила Рожвах, скрестив руки. – Легендарный плащ. Но он отказывается его носить.

– Разноцветный плащ Восьмипалого, – выдохнул я. Отец Арика для меня настоящий герой. Он спас не меньше жизней, чем мой отец, но сделал это, не сражаясь ни с кем. Просто своим мастерством скрипача и волшебным плащом.

– Если тебе так нравится, надень его сама, – прорычал Арик. – Я скорее надену твои белые покрывала дама'тинг.

Внешне Рожвах остается спокойной, но ее запах кричит о гневе. – О, если бы у меня была такая возможность, брат. Эта поездка позволяет тебе одеваться, как хочешь, но я не могу незаметно проникнуть в земли Маджахов в одежде, которая мне нравится. Они закидают меня камнями как хисах.

– Маджахи будут обращаться с жонглером из зелёных земель так же, как и с хисах. По крайней мере, тебе нравится выступать. Пой, чтобы я мог убрать этот проклятый инструмент.

От Рожвах все еще веет раздражением, но она садится на колени рядом со своим братом и опускает свое покрывало. Она начинает напевать, создавая напряжение в воздухе, затем издает серию нот, которые переплетаются с мелодией Арика, сначала согласующиеся с ним, а затем, когда Рожвах касается ожерелья на ее шее, они перекрывают звук каманджа.

И затем она начинает петь.

Если бы Арик был простым ремесленником, то его сестра была бы настоящим мастером. Рожвах легко исполняет песню, с пылом и мощью, которых её брат никогда бы не смог добиться, создавая музыкальное заклинание над лагерем, которое оказывает заметное воздействие. Арик отталкивал демонов, но они плыли на краю музыки с хищными аурами, ожидая, когда защита ослабнет.

Музыка Рожвах успокаивает демонов, и они теряют интерес, обращая на нас столько же внимания, сколько они обращали бы, если бы все мы носили плащи-невидимки.

Арик не теряет времени, снимает смычок с струны и аккуратно укладывает камандж обратно в футляр. От него исходит запах стыда, гнева и ревности одновременно. Очевидно, он не хочет иметь ничего общего с тем, что делает его сестра.

Но я хочу. Её песня зовет меня, пульсируя в моей крови и резонируя в костях. Мне интересно, так ли чувствовали себя подземники, когда её магия охватила их.

Я протягиваю руку к своей флейте, не зная, выходит ли это за рамки, пока я неуклюже подношу её к губам. Неважно. Я не смог бы остановить себя даже если бы хотел. Что-то первобытное заставляет меня присоединиться к песне.

Рожвах кивает, когда я выдуваю первые ноты, переплетая свою игру на флейте с её голосом. Она начинает проверять меня, меняя тональность и темп, но идти по её следам легко, словно следовать за её запахом сквозь извилистый лабиринт из живой изгороди в саду Красийского дворца, когда мы были детьми. Мне хочется смеяться, наслаждаясь этим мгновением.

Рожвах снова обращает своё внимание на демонов, поднимая песню на октаву, а затем ещё на одну, её голос становится выше, чем можно было бы ожидать. Мне даже не нужно смотреть на демонов, чтобы понять, какое эффект она оказывает. Я чувствую это своими ядрами.

Демоны визжат и бегут наутек. Те четверо, которых я заметил изначально, и еще трое, медленно приближавшиеся к нам с равнин. Их страх настолько всепоглощающий, что им могут потребоваться мили, чтобы остановиться, и вернутся они неохотно.

Рожвах оборачивается ко мне, и я вижу, как она улыбается, испытывая мои возможности, изменяя песню, добавляя новые и трудные места, просто чтобы увидеть, смогу ли я последовать за ней. Она лучше меня - намного лучше - но я отказываюсь отступать, иду туда, куда ведет её голос.

– Да хватит уже шумет, – буркнула Селена прерывая то, что, кажется, могло бы продолжаться часами или всего несколько минут.

Рожвах и я оба останавливаемся, поворачиваясь к ней с удивлением. Я чувствую её раздражение, острое и горячее, но не знаю, в чем причина.

– Демоны ушли, – произнесла Селена. – Нет смысла играть всю ночь. К утру мы должны быть отдохнувшими.

– А если они вернутся? – спросил я.

Селена заглядывает в свой мешок и вытаскивает плащ Олив. В отличие от знаменитого разноцветного плаща Рожера Восьмипалого, этот плащ полуночно-синий, почти черный, а его метки выглядят как серебряный огонь.

Она подходит к Арику. – Это принадлежит Олив, но я думаю, она не будет против, если ты воспользуешься им, пока мы не вернем его ей.

Когда Арик протягивает руку и берет плащ, их соприкосновение продолжается немного дольше, чем нужно. – Ты оказываешь мне честь, Селен вах Гаред. Однажды я подарю тебе взамен равноценный дар.

– Ты уже это сделал, отправившись с нами. – Они продолжают смотреть друг на друга еще некоторое время, затем она отводит взгляд. Она влезает в свой спальный мешок и накрывается плащом.

Настроение испорчено, и я опускаю свою флейту, позволяя ей повиснуть на ремне. – Не знал, что ты так можешь, – сказал я Рожвах. По сравнению с твоим пением моя флейта звучит как помятый рог.

– Чепуха, – ответила Рожва, но она снова улыбается. – Мой брат недоволен наследием отца, но я нет. Рожер асу Джессум завоевал больше славы, чем воины, которых Арик превозносит. Даже мать Арика была известна больше своим пенеем, чем копьем.

– Тогда почему бы тебе не стать жонглёром, а Арику позволить носить черный? – Спросил я тихо. Арик и Селена уже в своих спальных сумках, но я слышу их сердцебиение и дыхание. Оба бодрствуют и слушают.

– Потому что Арик - сын, – прошипела Рожвах со злобой. – А я - наследница своей матери, которой предназначено однажды занять её место как Дамаджи'тинг племени Каджи.

– Звучит не так уж плохо, – заметил я.

Рожвах удивляет меня, плевком в пыль. Она отворачивается, глядя на пустые оранжевые равнины. – Я могла бы стать великим жонглёром. Как мой отец, королевский глашатый, я могла бы быть голосом Шар'дама Ка и Дамаджах в чужих землях. Дивой, в своих стильных разноцветных платьях, голосом, известным во всех уголках, с поклонниками в каждом дворце.

Она перевод взгляд вниз на свои белые одежды. – Вместо этого мне дали белое покрывало, и сказали, что моё тело принадлежит Эвераму.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85362/554510

Переводчики: lukumich