Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Глава 1

Он немного отодвинул цветы, чтобы посмотреть на её лицо, ставшее жёстким после смерти, после того, как кровь осталась гнить под веками, удивлённая тем, что сердце больше не толкает её по венам. За последние двадцать лет он ни разу так долго не вглядывался в её лицо. Он спросил себя, насколько он будет скучать по этим встречам за кофе или травяным чаем, когда они сидели за круглым столом в гостиной и которых он особенно избегал с тех пор, как ушла Дульсе.

Дом матери - последнее на свете место, куда бы он обратился за утешением. Но если он не появлялся там настолько часто, то потому, что она считала, что всё хорошо, что и эту боль её сын способен выдержать, что он не чувствует себя одиноким и поэтому о нём не стоит беспокоиться сверх меры.

Его мать принадлежала к тому поколению и к той стране, где слово "развод" казалось худшей из трагедией, разрушительным делом, который, независимо от его причин, был для обоих супругов источником боли, стыда и бесчестия. И он избегал смотреть ей в глаза, чтобы не прочесть в них эти мысли.

Когда в детстве какая-то мелочь его злила, будь то запрет или отказ купить какую-нибудь игрушку или фирменную одежду, она, по прошествии нескольких часов под любым находила какой-нибудь предлог, чтобы оказаться перед ним, она поднимала его лицо, смотрящее вниз, и говорила, улыбаясь: "Дай-ка мен посмотреть на тебя, ты такой красивый, когда злишься."

Тут он уже не мог оставаться в плохом настроении и в конце концов смеялся, позволяя себя целовать и ища её близость и ласку, словно компенсируя часы отчуждения. Он вспомнил один случай, когда он с классом ходил в поход в заповедник Эль Патерностер на пару дней.

У него не было необходимого снаряжения, а неделей раньше ему приглянулся красный рюкзак с полной экипировкой, который он увидел на витрине: бейсболка, фляжка для воды, складной стакан, крошечная аптечка, и, главное, швейцарский нож, оснащенный таким количеством всевозможных приспособлений, что с ним спокойно можно было отправиться на необитаемый остров.

Однако, стоил он очень дорого, и его матери, получавшей пенсию по потере кормильца, этот рюкзак был не по карману. Хотя он был не из тех, кто способен долго сердиться, в этот раз он дулся целых три дня. Три дня он не разговаривал с ней за обедом, избегал ее, при любой возможности старался улизнуть к себе в комнату под предлогом, что ему надо заниматься, во что не верили ни мать, ни сестра.

Накануне экскурсии она вошла в его комнату, чтобы позвать его к ужину, который уже стоял на столе. Подойдя к нему, она с улыбкой склонилась над ним и подняла за подбородок.
- Дай мне посмотреть на тебя, - сказала она. - Ты такой красивый, когда сердишься.

Именно это он ждал последние несколько часов, потому что возможность уйти в поход, не помирившись с ней, его ужасала. Поэтому, несмотря на некоторое сопротивление и грубость, что вместе с переходным возрастом он ощущал внутри, он тоже улыбнулся ей. Он забыл про рюкзак и швейцарский нож и собрал всё к завтрашнему дню.

Наутро, едва открывается глаза по звонку будильника, он увидел у себя на столе новые шикарные вещи: бейсболку, складной стакан, фляжку для воды, открытый складной нож со всеми приспособлениями, выложенные с такой же торжественностью, с какой вечером 5 января кладут подарки на День Волхвов. Он вскочил с постели и быстро оделся.

Услышав на кухне шум, он бросился туда. Мать готовила для него бутерброды и фрукты.
- Набери воды во фляжку, - сказала она, как будто ничего не случилось.
Он открыл было кран, но тут же закрыл его и вытер руки о передник, прежде чем, как в детстве, обнять её с той нежностью, какой в нем давно уже не было.

Они вместе позавтракали и, когда он уже собирался уходить, мать дала ему несколько монеток на мелкие расходы. Он подумал, что это слишком много, и сказал:
- Половины было бы достаточно.
После того, как она купила ему снаряжение, ему хватило бы самой мизерной, чисто символической суммы.
Мать сжала его ладонь с монетками и ответила:
- Тебе не обязательно тратить все, но у тебя могут возникнуть непредвиденные расходы. Я доверяю тебе.

Потом между ними больше не было других таких минут, как эта, полных нежности и доверия. Отрочество его оказалось суровым и трудным, отягощённым постоянной критикой и противостоянием с каждым, кому было больше двадцати лет, и нужно было выпустить это, чтобы не потонуть под собственным весом и пойти быстрее, как фигурист, что чувствует под ногами хрупкость льда на озере, и, чем быстрее он скользит по нему, тем больше охватывает его паника от мысли, что под ногами - глубокая темная вода.

К этому времени ему стало не хватать отца. Он спрашивал, каким он был, рассматривал его фотографии, одиночные или семейные; почти все они были черно-белые, на которых спокойный красивый мужчина держал его на руках его одного или их с сестрой, где каждый сидел у него на колене, а мать стояла рядом.

Фотографии были простые, в прямых белых рамках, без подписей, без ручной ретуши и раскраски, чтобы приукрасить их, сделанные на память, для документов или для семейного альбома. Он внимательно изучал их черты, закрывшись в своей комнате или в ванной, встав перед зеркалом и поставив в углу фотографию.

Он старался причёсываться, как отец, старался вести себя так, как он, выискивая общие с ним черты, там, где материнские гены не портили линию скул, благородную прямизну носа и ширину лба. В какие-то минуты, имевшие привкус тайны, как будто он совершал маленькое предательство, он тосковал по нему, хотя никому и ни за что на свете не признался бы в этом.

Годы спустя он обнаружил, что его отец, умерший совсем молодым, в конечном счёте оказал на него большее влияние, чем мать, которая все время была рядом, давала ему указания и расспрашивала, как дела в школе, какую рубашку он хочет надеть и с какими друзьями пойдет гулять вечером. Наверное, потому что она все время была рядом, и не было необходимости задаваться вопросом, какое у нее лицо или характер, его не беспокоило ни ее здоровье, ни то, чего ей так не хватало: мужчины, который столь резко и внезапно исчез из ее жизни, когда ей было тридцать шесть лет.

До тех пор, пока четыре месяца назад не ушла Дульсе, он не осознавал, что это для неё значило. Сейчас ему было столько же лет, сколько отцу, и он был так же одинок. Потому что, хоть их и разделяли три десятилетия, за которые произошло столько перемен, сделавших совершенно неузнаваемой жизнь предыдущего поколения: переход от карикатурной диктатуры к демократии, сексуальная революция и противозачаточные средства, Интернет и отчаянное засилье информатики, генетическая карта и клонирование - одиночество оставалось все тем же, не желавшим отказываться от своих атрибутов.

Он спросил себя, сколько воспоминаний, которые он считал забытыми, вернутся со смертью матери, сколько дерзких выходок, разочарований и пренебрежения, что ранили её, теперь уже нельзя исправить. Возможно, время притупит боль, ответил он себе, стараясь сделать утешение убедительным, и тогда и эту боль можно будет пережить.

Хотя другая рана, от ухода той, что по бюрократическим причинам ещё была его женой, оставалась с ним, непоколебимая с течением времени, лишь чуть-чуть снизив интенсивность. Его взгляд снова сфокусировался на лице матери. Именно Мария настояла, что гроб должен быть открыт во время прощания, и он был рад такому решению сестры, что позволило ему видеть её ещё какое-то время, хотя в Бреде только мужчины удостаивались открытого гроба. Тела женщин никогда не выставлялись, как будто суровые правила приличий при жизни соблюдались и в смерти.

К счастью, она умерла не от рака и не от одной из тех долгих мучительных болезней, которые разрушают больного вместе с теми, кто за ним ухаживает. Это был тромб - милосердный предвестник остановки сердца, которое остановилось спустя шесть часов после его появления.

Несмотря, на все усилия Марии и гробовщиков, сделавших все, чтобы скрыть это, ее губы так и остались искривлёнными, а один глаз был слегка приоткрыт, словно ее мышцы, уже остывшие, по-прежнему, сопротивлялись нанесению последнего макияжа.

Глаза ей закрыли. Не сама она их закрыла, она умерла с открытыми глазами, - догадался он. Руки же ее, напротив, были сложены на груди, сжимая крест из слоновой кости, с такой странной естественностью, что, казалось, вот-вот готовы пошевелиться. Он протянул руку и слегка погладил раненую сторону ее лица. На ощупь оно напоминало крепкую мякоть свежего гриба; плоть казалось мягкой, но у него создалось впечатление, нажми он чуть сильнее, палец оставит в ней ямку.

Нос ее обострился, ноздри напряженно застыли, словно вдыхая запах собственного разложения. Тусклый свет лампочек, висящих под потолком, отражался от ее лба и скул, которые, казалось, уже начали излучать то фосфорическое свечение, которое приписывают костям. Смерть родителей - это как смерть звезд. Самый благодатный их свет доходит до нас, когда их уже нет, - подумал он.

Девочка неслышно приблизилась и встала рядом с ним. Кто пропустил ее сюда? Почему рядом со смертью всегда присутствует ребёнок? Он почувствовал, что его глаза и щеки мокрые от слёз, и поспешно их утер, чтобы она не заметила.

Девочка смотрела на него огромными растерянными глазами, карими с зелеными крапинками, цвета опавших тополиных листьев. Протянув свою ладошку, маленькую и теплую, как птичья лапка, она положила ее ему на руку.

Этим жестом она дала понять, что заметила его слезы. Он не раз плакал за последние месяцы, но никогда - в присутствии дочери. Хулиан Монастерио попытался улыбнуться; он вдруг почувствовал, что за все те часы, прошедшие со смерти матери, и до ее похорон, ничто его не тронуло столь глубоко, как этот невинный жест.

- Кто тебя пропустил? - спросил он, целуя её.

- Никто. Я сама вошла, - голосок ее прозвучал немного шепеляво из-за выпавших зубов. Несколько недель назад у нее выпали молочные зубы, а новые еще не выросли. Он догадался, как ей удалось войти. Она умела молчаливо замирать, становясь почти невидимой; точнее, окружающие просто переставали ее замечать. Позже он задался вопросом, в какой момент она исчезла.

Девочка привстала на цыпочки, чтобы заглянуть в гроб. На лице ее отразились желание увидеть лицо бабушки и страх при виде ее неподвижных застывших черт. Он крепко обнял девочку; ее не должно быть здесь, но было уже поздно ее отгонять.

Хулиан Монастерио обернулся, услышав шум за спиной: сестра обеспокоенным жестом указывала на девочку; было ясно, что не она её сюда привела, и вообще неизвестно, кто ее пропустил.

- Давай, иди с тетей. Бабушке бы не понравилось, что ты видела ее такой.

Девочка опустила голову и побрела прочь от гроба. Неожиданно она остановилась и обернулась, чтобы спросить:

- Когда ты придёшь?
- Скоро. Я надолго не задержусь.

Он снова остался один. Медленно поцеловал холодный лоб матери и коснулся ладонью ее щеки, отдавая ей свою последнюю ласку.

В зале ожидания слышался гул голосов, который постепенно становился все громче. Возможно, все уже начинали терять терпение, но в эту минуту его это не волновало. Его волновала лишь дочь: единственное в жизни, что, как он знал, до тех пор он сделал правильно.

Когда он вышел наружу, слегка ослепленный ярким солнечным светом после тусклого света электрических лампочек, принял соболезнования от нескольких недавно пришедших. Дочка сидела рядом с его сестрой и смотрела на него растерянными глазами, жаждущими чего-то такого, о чем он не знал и понятия не имел, как ей это дать.

Внезапный шум шуруповёрта, с помощью которого рабочие в соседнем помещении прикручивали крышку гроба, заставил стихнуть все шёпоты. Посчитав это знаком, что пора уходить, Мария начала собирать приглашенных, чтобы рассаживать их по машинам, и все направились на кладбище. Хулиан Монастерио надеялся, что прощание не окажется слишком долгим и слезливым; что священник не будет бесконечно поминать в своих молитвах рай и ад; и что они не будут слишком много рассуждать о Боге.

***
Он подождал, пока Альба пристегнет ремень безопасности, чтобы завести мотор "Ауди", которую они купили год назад. Теперь, когда они остались вдвоем, машина стала для них слишком большой. Альба никогда не ездила на переднем сиденье рядом с водителем, и в багажнике всегда было много места, так что он уже не раз подумывал, не сменить ли ему машину на другую - поскромнее, более маневренную и более дешевую в содержании.

Уходя, Дульсе забрала с собой маленький "Ровер", который, несомненно, дополнял ее образ независимой женщины, без детей и с небольшим багажом. Блестящий карминно-красный цвет этой машины придавал ей особый дух молодости - ничего общего с серьёзностью синей "Ауди".

У них заняло десять минут, чтобы прибыть к дому сестры - таунхаусу в новом районе Бреды, который активно застраивался в последние годы в тщетной попытке жителей скрыть свое деревенское происхождение и приобрести городские привычки. Большая часть молодежи предпочитала переезжать в этот пригород с его облегченной архитектурой, где камень фасадов был искусственным, деревья могли перемещаться с места на место, а геометрический рисунок квартала не содержал никаких тайн и секретов: каждые три улицы соединял проспект.

Однако, старомодные кафетерии в центре по-прежнему оставались. самыми оживлёнными местами в городе; они всегда были полны народа, курившего гаванские сигары и игравшие в мус - свою любимую карточную игру: три козыря всегда стоят дороже, чем два туза. Альба очень любила там бывать, особенно летом, привлеченная общественным городским бассейном.

Плавание было единственным видом спорта, который ее привлекал. Первое время, когда он видел, как она погружается в воду, плавая легко и быстро, как лягушонок, что ныряет в воду, спасаясь от опасности, он наблюдал за её движениями, немного беспокоясь, если она слишком задерживалась под водой, и от души радуясь, когда она наконец выныривала. Сам он никогда не был особо хорошим пловцом, и эта способность дочери вселяла в него истинную гордость. Он представлял тот не слишком далёкий день, когда его собственная дочь, сейчас такая слабенькая и пугливая - однажды спасет от смерти утопающего.

Мария ждала их и вышла, чтобы встретить их у дверей. Она поцеловала девочку и спросила:
- Ты привезла купальник?

- Да, - как всегда односложно ответила та, едва сдерживая желание немедленно залезть в воду. Стоял месяц август, и было очень жарко.

- Тогда беги, Луис и Педрито тебя ждут.

Девочка подняла голову к отцу, дожидаясь его поцелуя, и направилась вдоль по улице, ведущей к закрытой городской площади с маленькой детской площадкой и бассейном. Внезапно она остановилась, бегом бросилась назад и, не скрывая беспокойства, спросила:

- Ты сильно задержишься?
- Немножко. Но я приду за тобой.

Мария и Хулиан Монастерио сели в машину. В первый раз они виделись после завершения всех похоронных процедур. Остановившись перед первым светофором на въезде в Старую Бреду, он искоса посмотрел на нее. На ней была белая блузка и короткая юбка, не прикрывавшая острых угловатых колен, отнюдь не возбуждавших к ласке.

От ее обнажённых рук и открытой шеи пахло духами, едва уловимо, так, что он почувствовал этот запах, лишь когда они сели в машину. На ее лице больше не было следов слез, пролитых за последние дни, лишь легкие тени под глазами после бессонных ночей. Она выглядела посвежевшей.

Хулиан Монастерио украдкой посмотрел в зеркало, чтобы убедиться, что с ним тоже все в порядке. Однако, он обнаружил, что глаза его слишком широко открыты, и в них застыло выжидание, как у человека, который внимательно рассматривает абстрактную картину, которая ему нравится, но в которой не может ничего понять.

Наверх они поднялись на лифте. С тех пор, как его установили несколько лет назад, про лестницу забыли, никто их них здесь уже не жил. Но эта широкая тёмная лестница в глубине коридора была любимым местом их детских игр, первых любовных свиданий и поспешных бегств, когда кто-нибудь из соседей выходил на лестничную площадку, чтобы отсчитать их за шум и крики.

Сколько лет они оба бегом спускались по этим ступеням навстречу человеку, который возвращался с работы с кожаным портфелем в руке. При виде их он доставал из кармана конфеты и давал каждому по нескольку штук с улыбкой, которая так скоро стерлась из памяти...

Собираясь открыть дверь, он увидел, что Мария уже достала ключ и вставила его в замочную скважину. Они зажгли свет. В этой квартире с толстыми стенами, высокими пожелтевшими потолками и слишком темной мебелью они оба появились на свет. Они спали в одной и той же кроватке с металлическими прутьями и скрипучими пружинами, с разницей в пять лет, позволявшей Марии играть роль старшей сестры.

Хуан Монастерио понимал, что нет на свете такого блюда из чечевицы, за которое он мог бы выкупить у нее право первородства, но иногда он был благодарен судьбе за те привилегии, которые давало ему положение младшего, заставляя при этом ее выполнять обязанности старшей. Так, она уже много раз помогала ему с Альбой, в том числе и сегодня вечером.

Но они никогда не были настоящими друзьями. Разница в возрасте была слишком большой, чтобы у них были схожие интересы и общие друзья, но при этом недостаточной, чтобы он видел в старшей сестре взрослого человека, у которого всегда можно попросить совета или утешения.

Когда он представил ей Дульсе, она лишь сказала:
- Очень красивая девушка. Мне нравится.
Но потом уже никогда не показывала, что она ей нравится. Да он и не ждал, что они станут близкими подругами. Мария не меняла друзей с тех пор, как пошла в школу, и все ее подруги были из Бреды - девочки, чьих родителей она знала с детства, и никто из них ничего не имел против нее.

Его всегда удивляла и восхищала эта способность его сестры сохранять верность своим подругам - небольшой сплоченной группе бывших одноклассниц, несмотря на превратности в работе, путешествия, супругов, детей, а также разницы в интересах и материальном положении. А Дульсе пришла со стороны, приехала из города на севере, и устроилась в больницу лаборанткой.

Хулиану Монастерио пришлось смириться, что между ними сложилась некое родство вкусов, что позволило сделать приятными праздники, требовавшие обязательного присутствия: дни рождения, годовщины, Рождество. Но всегда поддерживалась осторожная дистанция, которая едва ли могла скрыть их взаимную антипатию, как будто каждая ожидала, что другая первой совершит какую-нибудь ошибку, первой нанесёт обиду и таким образом даст необходимый повод отбросить выученную вежливость, с которой они общались.

Запах пыли и затхлости казалось, так пропитал темноту за опущенными жалюзи; словно миллионы частиц разложения уже покрывали стены, мебель, шкафы, картины, пыль толстым слоем лежала на всем, куда не добрались пауки.

Мария уже успела провести первую уборку, избавившись от ненужных вещей, одежды матери, которую они не желали больше видеть, чтобы не напоминала о ней, от ее туалетных принадлежностей, флаконов из-под непонятных лекарств, выдававших наличие у нее болезней и хворей, о которых они даже не догадывались. Но все остальное осталось на месте.

Мария разыскала ручку и блокнот и написала их имена на разных листках.

- Ну, с чего начнем? - спросила она.

Самым ценным была сама квартира, но они оба пока решили ее не продавать, пока не примут какое-то решение.

- Как мама говорила много раз. Мы можем начать с драгоценностей.
- Да, пожалуй.

Мария направилась в спальню и вернулась оттуда с деревянной шкатулкой в руках. Когда она ее открыла, заиграла музыка, которая у Хулигана Монастерио ассоциировалась не столько с денежной стоимостью, сколько с праздниками и поминками, потому что мать открывала при них свою шкатулку лишь когда наряжалась по особым случаям.

Ему вспомнилось, как эта открытая шкатулка стояла на ее кровати, когда она примеряла жемчужное ожерелье, собираясь на чью-то свадьбу, и спрашивала, идет ли оно ей, с притворным кокетством, адресованным лишь им двоим. Теперь они извлекали и раскладывали на столе все ее содержимое: ожерелье из натурального жемчуга, кольца, серьги, браслеты, броши, часы, пару запонок, несколько булавок для галстука и еще какие-то вещицы.

Почти все они были из старинного массивного золота и драгоценных камней умеренной ценности. Но особое их внимание привлек гарнитур из серег и колье с бриллиантами, спрятанный под двойным дном шкатулки. Мария не смогла удержаться, чтобы не погладить его, словно ей было мало просто любоваться дразнящей красотой бриллиантов, и нужно было потрогать их рукой, чтобы ощутить твердость голландской огранки и теплоту кристаллов.

Хулиану Монастерио ударил в глаза блеск бриллиантов, и он почувствовал себя голодной птицей, увидевшей кучу зерна. Затем, немного обеспокоенный, как бы сестра не заметила его поспешности, он развязал холщовый мешочек и высыпал на ладонь его содержимое: тринадцать золотых монет, на протяжении нескольких поколений служивших "приданым жениха".

На каждой из них сияло лицо Изабеллы II, окруженное чеканной надписью с ее именем и датой: 1845. Они казались совершенно новыми, словно только что вышедшими c Мадридского монетного двора, без смеси грязи и износа , что неизменно остаётся на монетах, когда они переходят из рук в руки.

Никто из них двоих не знал точно, откуда они взялись. Мать всегда избегала говорить, как они попали к ее мужу, и настаивала, чтобы они никому не говорили, что это у них есть. Хулиан и Мария Монастерио все детство подозревали, что в них было что-то загадочное, аромат кражи или преступления, что разжигал их любопытство, одна из тех трагичных историй любви, где капли крови сочетаются с блеском драгоценностей. Но они точно знали, что эти монеты - большая ценность.

- Это всё, - сказала Мария, словно предлагая ему выбирать первому.

Хулиан Монастерио взял монеты. Горстка золота едва уместилась в его руке - тринадцать монет "приданого жениха", которые отец когда-то вложил в руку матери, и которые ждали своего часа, чтобы перейти по наследству к новой счастливой паре. Как ни странно, монеты не пробудили в нем никакой алчности: лишь мысленные сравнения жизни родителей со своей собственной жизнью.

Без сомнения, и у них бывали споры и плохие моменты, возможно, они ранили друг друга обидами или отторжением, но обожание, которое мать всегда выказывала в память о супруге, её длительное вдовство с решимостью того, кто ни жалеет, ни жаждет реванша, и документальные свидетельства - несколько писем и пачка фотографий - говорили о том, что оба они не раскаивались в своём решении пожениться.

Во время своей брачной церемонии он не отдал монеты Дульсе. Мать предлагала их ему, но они отказались от них как от пережитка прошлого, сами не зная почему: должно быть, виделось им в этом что-то библейское и еврейское. Они ограничились лишь тем, что обменялись простыми кольцами, да и то сомневались, так ли нужен им этот устаревший обряд.

Ибо тогда он верил, что они столь же неразлучны, как созвездия в небе, и что им не нужны никакие символы, обещания, свидетели и клятвы, чтобы всегда быть вместе. Они не венчались в церкви, а гражданская церемония бракосочетания была совсем короткой и немного грустной.

Вспоминая собственную свадьбу Хулиан Монастерио не чувствовал ностальгии по человеку, которого видел молодым, красивым и счастливым, не находил в ней эти торжественные минуты, когда играл орган и звучали неспешные слова брачного обряда.

Он украдкой посмотрел на свою руку, стараясь, чтобы Мария этого не заметила и не поняла его мыслей. На безымянном пальце больше не было обручального кольца, но след от него ещё не исчез: кожа в этом месте была немного светлее, чем на остальной руке, совсем немного. Эти сто летних дней почти стерли внешние свидетельства совместной жизни длиной в сто месяцев.

Мария отложила в сторону золотые запонки, булавки доя галстука, часы и другие вещи, принадлежавшие отцу.

- Не оглядывайся назад. Мама не хотела бы, чтобы мы грустили.- сказала она, изо всех сил стараясь играть свою роль спокойной и ответственной старшей сестры перед более слабым братом.

- Конечно.

Её больше заинтересовали женские украшения, и она пододвинула к нему то, что принадлежало отцу; он спрятал их в тот же мешочек, где уже лежали тринадцать монет. Такова была воля их матери, и они хотели ее исполнить.

Мария встала и достала из шкафа два ящика со столовым серебром. В голове Хулиана Монастерио молнией вспыхнули воспоминания о семейных праздниках, днях рождения и встрече Рождества, когда доставали эти приборы. Ему показалось странным, что в минуты скорби все эти предметы напоминали о часах радости, словно хотели еще больше подчеркнуть боль потери.

В первый раз он наследовал что-либо, впрочем, и в последний тоже, и тут же с большой неприязнью подумал о людях, которые, как он знал, с радостью получали наследство своих родственников, потому что ждали его долгое время и знали, что с ним делать и куда вложить. Но единственное, что чувствовал сейчас он, так то, что в любом наследстве выгода всегда меньше потери, её вызвавшей.

- Мы об этом не говорили, но, думаю, будет лучше, если ты возьмёшь книги, а я оставлю себе приборы. Они тебе уже не так нужны, - сказала Мария.

Тут же она поняла, что совершила ошибку. Брат посмотрел на нее с упреком, но решил не развивать эту тему. Оба прекрасно понимали, что эти слова не только намекают на его одиночество после ухода Дульсе, на торопливые ужины прямо на кухне, на терзающие его бессонные ночи, на безразличие, с каким он проходит мимо цветочного или парфюмерного магазина, на страх одиночества и болезни, на разбитый термометр и застрявшие в простынях осколки; на то, как его жалеют и при этом злорадствуют окружающие; слова Марии также предполагали - и с этим ему труднее всего было смириться, чем с первым намеком - что она не видит в его ситуации перемен к лучшему - по крайней мере, в ближайшем будущем.

- Прости, Хулиан, я не хотела этого говорить.

- Неважно, - ответил он, стараясь скрыть обиду: ведь она уже извинилась.

Несмотря на видимость примирения, между ними возникло чувство неловкости. Внезапно оба они вспомнили, что им надо спешить, и каждый согласился без возражений и претензий, чтобы другой взял из дома все, что захочет, вплоть до вещей и драгоценностей из маминого приданого, которыми наполнялся дом на протяжении пяти десятилетий. Затем, быть может, несколько поспешно, они решили, что каждый придет и заберет свои вещи, когда сможет.

Они уже собрались уходить, когда Мария заметила:
- Кое-чего не хватает.

- И чего же?
- Папиного пистолета. Что с ним будем делать?

Хулиан не нашёлся сразу, что ответить на этот вопрос. Если отец когда и нуждался в оружии, то это было в далёком прошлом, задолго до его женитьбы. Брат и сестра знали, что у него никогда не было лицензии на оружие, и что именно поэтому мать не сдала пистолет после его смерти.

Он обнаружил пистолет спрятанным в футляре, сделанном в виде книги, много лет назад, когда был ещё подростком. Он увидел ее на самой верхней полке, когда искал, что почитать - только не приключенческие романы, которые ему уже порядком надоели.

Он застыл на месте от этого открытия: до сих пор он вспоминал отца лишь как скромного чиновника, честного и пунктуального, который на протяжении десятилетий каждое утро садился за свой рабочий стол в кабинете городского суда.

У него хранились отцовские фотографии, сделанные во время работы, в окружении коллег во время какого-то празднования или сидящим перед пишущей машинкой, казавшейся ему чем-то доисторическим - и везде он выглядел типичным служащим, который, казалось, даже у фотографа спрашивал, чем может быть ему полезен. Характер отца был миролюбивый и немного скучный; он любил спорт и шахматы, терпеть не мог обедать вне дома и всегда отказывался вести машину. Иными словами, ничего общего с человеком с оружием.

Когда он рассказал матери о своей находке, она сказала, что пистолет был своего рода наградой, которую благодарный начальник вручил отцу - вручил подпольно, без официального оформления документов, на тот случай, если в какой-то момент в его работе возникнут проблемы.

Видимо, это случилось в начале шестидесятых, в эпоху наивысшего расцвета диктатуры, и тайное применение оружия в определенных кругах, близких к власти, было явлением довольно частым, потому что мать рассказывала, что в этом не было ничего странного или преступного. Подарить пистолет было все равно что подарить, скажем, книгу, или букет цветов, или два билета в театр.

Он представлял, как, должно быть, удивился отец, ощутив в руках этот твердый блестящий предмет; быть может, даже решился обхватить рукоятку, не нажимая при этом на спусковой крючок; быть может, со страхом и осторожностью вдохнул исходивший от дула запах, прежде чем снова убрать его в футляр - книгу.

Он представлял, как тот его берет, не смея отказаться от подарка начальника, имевшего дело с оружием и при этом несколько агрессивного или хвастливого; как он прячет его в свой черный портфель и несет домой, крепко сжимая портфель в руке, как если бы там были бриллианты или очень ценные документы, а потом убирает на самую верхнюю полку маленькой библиотеки - украдкой, как прячут яд или порнографические романы.

Он это представлял именно так.

Потом он видел его еще несколько раз, когда делал генеральную уборку, или когда приходили маляры, и мать просила спрятать его, как прячут что-то, не представляющее опасности, но не предназначенное для любопытных посторонних глаз.

Однажды, когда мать и Мария куда-то уехали, и он остался в доме один, он даже попытался его разобрать; извлек магазин, оказавшийся пустым, как он и думал, и наполнил его патронами, которые хранились в отдельной коробочке рядом с отверстием для приклада. Но потом, испугавшись собственного безрассудства, отказался от этой игры и, надавив на пружину, вновь опустошил магазин.

Он давно забыл об этом пистолете, и вот теперь Мария, безупречная Мария, которая всегда так умела все организовать, что в доме не оставалось ничего лишнего, о нем напомнила.

- Что мы будем с ним делать? - повторила она.
- Не знаю. Ты уверена, что он еще у мамы?
- Давай посмотрим.

В кабинете Мария взобралась на стремянку, чтобы добраться до верхней полки.
- Что это была за книга?
- Какая-то книга Пио Барохи.

Не было ничего необычного, что бы отличало его от других томов, старых толстых книг, коричневых от времени, как те книги, что не покупаются, а достаются в наследство от родителей или бабушек и среди которых обычно находятся забытые авторы и такие посредственные названия, что вызывают удивление и заставляют искать тайную причину, как они в своё время получили успех, тиражи и авторитет, что совершенно не удалось более значимым произведениям той же эпохи.

Мария откинула ленточку и подняла крышку: их глазам предстали пистолет, глушитель и маленькая коробочка с пулями. Не прикасаясь к ним, она подтолкнула книгу к брату, стараясь, чтобы дуло пистолета не было направлено ни на кого из них, как будто это была мелкая ядовитая тварь, внушающая страх и отвращение.

Хулиант Монастерио взял её, взвесил на руке, не переставая думать о двух несочетающихся образах - отца и оружия. Мирный человек и совершенное и утончённое орудие убийства. Человек, ни разу не извлекший выгоду из своей работы в суде, что было так легко сделать - и даже больше в некоторые годы диктатуры - он мог использовать его в качестве инструмента влияния, угрозы или шантажа.

Он никогда не слышал, чтобы отец хвастался своей работой, никогда не выставлял напоказ близость к судьям и к властям - слово, тёмное и грозное, которое обозначало в равной степени и последнего городового и губернатора провинции - чтобы получить дополнительные доходы или избежать бюрократии. Однако, сейчас, когда пистолет уютно пристроился у него в руках, спящий и прекрасный, образ отца, сжимающего его в тишине кабинета не казался столь невозможным.

Держал ли он его когда-нибудь также, как он сейчас, восхищаясь его сбалансированностью, его весомым совершенством? Приспосабливался ли он с тем же правом к рукоятке с насечками в виде ромбов, чтобы избежать скольжения в потной или жирной руке? Его указательный палец, чистый палец, который он никогда не видел перепачканным в чернилах или грифеле, действительно противостоял натяжению предохранителя и легонько касался спускового крючка?

Не думал ли он тогда, что пистолет - это совершенное соединение ненависти и крови, что не нужно ничего, кроме пистолетов, чтобы арабы и евреи поубивали друг друга на крышах Иерусалима? И не думал ли он также, что из этого пистолета могли убить человека, как думал сейчас он, держа его в руках?

- Что ты делаешь? - услышал он нетерпеливый возглас сестры.
- Я смотрел на него. Он красивый.

- Хулиан, ради Бога, как ты можешь называть красивым пистолет? Что мы будем с ни делать? Мы можем отнести его в полицию?

- Думаю, что нет. Это вызовет известные сложности. У папы никогда не было лицензии на его использование.
- Мы можем сказать, что не знали о его существовании. Что мы нашли его после маминой смерти, - настаивала она.

- Ты не знаешь, им когда-нибудь пользовались?
- Папа уверял, что нет.

- Но когда-то давно им же пользовались! Как мы можем быть уверены, что никто никогда и ни в кого из него не стрелял? - привёл он довод, понимая, что лишь мысль о возможной опасности может заставить её отступить.

Парой секунд ранее он приял решение: он не будет его сдавать. Он оставит его себе и будет держать в сейфе, который арендует в банке. Родители владели им столько лет без каких-либо проблем и для него последствий быть не должно. Зачем он будет сдавать, ничего не получая взамен, вещь, которая в тот момент показалась ему произведением искусства? Хотя он ничего не выиграет от владения им, если сдаст, то точно потеряет нечто, чего больше не будет возможности получить.

- Я уверена, в полиции смогут это уладить. Думаю, они будут нам благодарны.

- Я должен подумать, - сказал он. - Но я хочу ненадолго оставить его у себя.

- Делай, как пожелаешь. Но я не хочу ничего об этом знать. Считай, что для меня его не существует.

Пока они шли через улицу и садились в машину, Хулиан Монастерио чувствовал тяжесть пистолета и монет в карманах пиджака, возле сердца.

Альба односложно отвечала на его вопросы, что она прекрасно провела время бассейне со своими кузенами. Несмотря на свою любовь к воде, она не выказывала своей радости, стараясь вести себя сдержанно и отстраненно, как будто уже в столь раннем детстве замкнулась в панцире грусти и утратила детский энтузиазм перед переходом в зрелость.

Потому что, - подумал он, - это неправда, как нам всегда внушали, будто бы детство кончается, когда появляется осознание смерти. Детство кончается, - думал он, - когда ребёнок впервые обнаруживает, что взрослый человек, от которого он ждет всего - защиты и пищи, здоровья и поцелуев - может вдруг перестать его любить, что прежде для него было немыслимо.

Иногда он думал, что дочка обнаружила это слишком рано. Он поцеловал ее мокрые волосы, пахнущие хлоркой, позволив ей обнять себя, прижавшись лбом к его животу. Он простился с Марией, договорившись созвониться.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547581

Переводчики: passiflora, Yngigerd