Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Глава 2

Проснувшись на следующее утро, он позвонил Эрнесто, чтобы тот открыл магазин, потому что ему, сказал он, нужно заехать в банк по делам.

Едва он повесил трубку, раздался звонок, словно кто-то ждал, пока он закончит разговор. Это была Росио, домработница, которая каждый день приходила к нему готовить, убираться и присматривать за дочкой, пока он был в магазине. Сейчас она сообщала, что сегодня не сможет прийти, потому что у нее всю ночь была температура и рвота. Она встала с постели, только чтобы сообщить ему об этом.

Хотя ее отсутствие именно в этот день нарушало его планы, он сказал, чтобы она не беспокоилась, что он займётся всем сам, главное, чтобы она поправилась. Он питал глубокую благодарность к этой замужней бездетной женщине сорока пяти лет, которая относилась к Альбе с терпением и добротой опытной матери.

Он не хотел ее терять. Без Эрнесто в магазине и без Росио дома все пойдёт кувырком. Он поддерживал с ними обоими более дружеские отношения, чем положено между работодателем и служащим. Росио он нанял по рекомендации матери: она иногда убиралась у нее в квартире, - заполучив, таким образом умелую и доброжелательную домработницу как часть наследства.

Без всякой спешки он приготовил тосты, кофе и апельсиновый сок. Затем зажёг сигарету и и позволил никотину заполнить его, вызвав ощущение лёгкого головокружения. Ему всегда представлялось, что эта первая утренняя сигарета не задерживается в лёгких, а циркулирует по всему телу, успокаивая глаза, шевеля желудок, чуть ослабляя колени, но помогая ему навести порядок в голове.

Он сделал усилие, чтобы подняться со стула и пойти в комнату дочери. Тем утром он верил, что не придётся снова это делать. Напряжение от смерти и похорон бабушки, похоже, начинало проходить, кроме того, накануне она хорошо поплавала в бассейне с кузенами.

Альба спала, обнимая подушку и слегка вывернув шею, привычка, которую ни одна игрушка любого размера не могла изгнать. С самого детства ей покупали мягкие игрушки в надежде, что она проявит к какой-нибудь из них нежность, закутается с ней в одеяло и та поможет её справиться со страхом темноты, когда она просыпается среди ночи.

Их ей дарили всевозможных размеров и цветов, из разных материалом, со всякими выражениями, со звуком и без, неподвижных и умеющих вибрировать, но они всегда оставались валяться в каком-нибудь углу, как будто этот заменитель родительских рук был обманом столь очевидным, что что его нельзя было принять.

В конце концов он и сам начал думать так же, как она: все эти твердые комочки шерсти были в основном простыми и прочными и не давали детской злобе возможности разломать их, как кукол или заводные игрушки. Пока ей не исполнилось четыре года, ее укладывали в постель вместе с игрушками в надежде, что так она скорее уснет, а с четырёх лет она стала спать в обнимку с подушкой, на которой спал он или Дульсе, чтобы она могла чувствовать запах их тел.

Он смотрел на нее, стоя в дверях, все еще не решаясь будить. Сквозь опущенные жалюзи пробивались полосы света, позволяя видеть всю комнату: ковер веселых красных, зелёных и жёлтых тонов; плетеную корзину, подходящую как для хранения кукол, так и для игры в прятки; полог с медвежатами, который Дульсе принесла незадолго до своего ухода; деревянный шкаф для теплой одежды; вытянутая вешалка в виде поезда, каждый вагончик которого был снабжен крючком для одежды, этажерка с игрушками, которые он ей покупал, даже когда она об этом не просила, словно извиняясь за то, что никакие игрушки не могут восполнить отсутствия матери.

Девочка по-прежнему крепко спала тем самым тяжелым сном, каким люди забываются перед самым рассветом после утомительной ночи любви или кошмаров. Но все равно нужно было ее будить, если он хотел продуктивно провести утро.
Он опустился перед ней на колени, и рука его скользнула под простыню на уровне ее бедер.

Опять там было мокро; до него тут же донесся запах мочи. Что ещё он может сделать, чтобы избежать этого? Он водил её к педиатру, тот отправил к психологу, а тот установил маленькое приспособление, которое начинало сигнализировать, обнаружив влагу.

Но от этого стало только хуже, потому что с первых же ночей, когда они с Альбой стали вскакивать от звонка устройства, энурез у девочки лишь усилился: если раньше это случалось с ней лишь время от времени, то теперь это стало происходить все чаще, словно ее организм решил объявить войну этому детектору, не обращая внимания на его сигналы.

После того, как все врачи потерпели неудачу, он решил пойти другим путём: ничего ей не говорить, не обращать внимание на мокрые пятна, как будто это просто какие-то ночные выделения, вроде пятнышка слюны или волосков на подушке, и делать вид, будто ничего не случилось, чтобы дочка не догадалась, как его это беспокоит. Но это тоже не дало никакого результата.

Полный душевных мук, он прислонил голову к матрасу и уставился в темноту. Хоть и не он ушёл из дома, но чувствовал себя частично ответственным за то, что всё это случилось, и не мог найти слова, чтобы объяснить свою вину, потому что все известные ему слова при употреблении только искажали исключительную и болезненную ответственность.

Он поднялся с пола лёг рядом с ней на кровать, обнимая ее и ласково поглаживая по волосам, чтобы она с первой минуты поняла, что и этим утром никто не будет её ругать, что ему нет дела до пятен на простынях, потому что она его дочка, и ничто в ней не может казаться ему неприятным и, тем более, отвратительным.

Девочка, почувствовав его присутствие, повернулась, чтобы обнять его, и поцеловала в щёку. Так она провела некоторое время, расслабленная от его прикосновений, позволяя его пальцам гладить её вспотевшие волосы. После, как будто он только что это обнаружил, Хулиан Монастерио заметил, как маленькое тельце затвердело от внезапного напряжения, лёгким движением отодвигаясь от него. Дочка это заметила и почувствовала смущение и беспомощность.

Он её поцеловал и снова сжал в объятиях, пытаясь избежать удержать её от бегства на безопасную дистанцию, где она пряталась, сколько же боли и безропотности в этой маленькой головке, давая ей время, чтобы она заговорила первой и рассказала, какие кошмары или тревоги или беспокойства заставляют её каждую ночь делать это, кто тебя преследует и с кем ты борешься. Он ждал так несколько минут, пока в который раз уже понял, что её закрытость преодолеет его терпение, это непреодолимый барьер для всех его усилий.

- Пора вставать, - сказал он. - Росио не придет, она заболела. Сегодня мы весь день будем вдвоем.

Девочка послушно и молча вылезла из кровати, промокшей от вонючей жидкости, свидетельства ее вины, взяла свою одежду, которую накануне приготовила для нее Росио, и направилась в ванную. Ее худенькие босые ножки на фоне ковра казались еще более хрупкими и беззащитными. Хулиан Монастерио услышал шум в ванной: всегда один и тот же ритуал. Она подмывалась на биде, затем нажимала на спуск и выходила из ванной уже одетая, сжимая в руках скомканную
мокрую пижаму, которую засовывала в корзину с грязным бельём.

В самые тяжкие минуты, когда он чувствовал себя усталым, когда у него было много работы в магазине, или когда Альба болела, на него вдруг накатывали мысли, что он не может как следует присматривать за ней, заботиться, обучать, вновь сделать ее такой, какой она была два года назад, когда оба родителя были с ней, оба ее любили, и детство её было счастливым.

К тому же, некому стало решать проблемы с ее зубами, когда ушла Дульсе. В начале весны у нее выпали два верхних резца, и все думали, что их вытолкнули новые зубы, которые уже начали расти. Однако, проходили недели и месяцы, а новые зубы так и не выросли.

Когда они уже жили одни, он водил ее к дантисту, и Альба, несмотря на свой страх при виде блестящих металлических инструментов разложенных на чем-то вроде кухонного стола, безропотно позволила усадить себя в зубное кресло, откуда могла видеть все, и скоро поняла, что то, что с ней делают - не самое страшное в жизни.

Врач осмотрел ее зубы при помощи шпателя и зеркальца и повернулся к нему, чтобы спросить: выпали у нее молочные зубы сами, или же их выдернули раньше времени, потому что настоящие еще даже не прорезались. Он ответил, что нет. Врач посчитал это довольно странным и, не найдя разумного объяснения, велел подождать, заверив, что со временем все, несомненно, выправится, что детская природа не всегда следует законам логики, что детский организм полон стрессов, но обладает потрясающими ресурсами, и велел прийти снова через шесть месяцев, но у Хулигана сложилось впечатление, что он просто хотел от них избавиться.

Он пришел к мысли, что ее энурез имеет психическую природу, так же, как и проблема с зубами. Он очень заботился о ее рационе, считая, что ей не хватает минералов и витаминов. Альба была девочкой совершенно здоровой, нормального роста и веса, и ее маленький организм, укрепленный вакцинами, стойко сопротивлялся любым вирусам.

Казалось, новые зубы застыли в дёснах, в какой-то темной и мрачной субстанции, являалей собой нечто большее, чем просто комбинацию молекул. Казалось, сама девочка запретила зубам расти, и мягкие розовые десны оставались пустыми.

Он несколько раз говорил об этом Дульсе, когда ездил навещать, ее по воскресеньям, но она тоже не предавала этому значения.
- Ничего, еще вырастут. Все дети разные. К тому же, ты рассказывал, что у тебя они тоже поздно прорезались, - отвечала она с упорным оптимизмом человека, который погружен в какое-то захватывающее предприятие и отмахивается от любых второстепенных проблем, которые только мешают.
- Так у меня и молочные выпали поздно, - отвечал он.
- Вот увидишь, скоро они вырастут, - резко заявила она, и он понял, что настаивать бесполезно.

Стараясь не смотреть на мокрые простыни в бельевой корзине, он спросил:

- Не хочешь поехать со мной по делам?

- По каким делам? - спросила она со смесью радости и недоверия. Хулиан Монастерио знал, как мало ей нравится торопливо ходить пешком по улицам по разным местам или ждать, пока передаст кому-то счёт, или съездит домой к очередному перепуганному клиенту, внезапно обнаружившему у себя в компьютере вирус, который он устранял за пару минут. Он знал, как она терпеть не может, когда его знакомые садятся перед ней на корточки и задают всякие глупые вопросы, на которые ей приходится отвечать, кивая или качая головой; когда чужие люди целуют ее и гладят по головке, выражая жалость, о которой догадывалась даже она.

- Не по компьютерным делам. Мне нужно на минутку зайти в банк, спрятать в сейф кое-какие бумаги. А потом мы поедем в гипермаркет и накупим всяких вкусностей. Росио сегодня не будет, так что придётся готовить самим.

- Давай.
- Вот и отлично! - обрадовался он, как будто ее компания была самым важным из всего, что случилось за это утро. - Но сначала надо позавтракать.

Он приготовил для нее "кола-као" и тосты, а потом дожидался, пока она поест, допивая вторую чашку кофе. Потом зашел в студию и спрятал в чемодан "задаток", драгоценности и отцовский пистолет.

В банке не оказалось директора, который всегда выдавал ему второй ключ, необходимый для открытия ячейки, был его заместитель, которого он не знал. Из-за пиджака и галстука управляющего воздух был сильно охлаждён, даже слишком для него и дочери, в одежде с короткими рукавами. Служащий проверил, что данные в паспорте совпадают с банковскими и со вторым ключом проводил его в бункер, решительными жестами изображая уверенность.

Ему не хотелось, чтобы Альба шла с ним, потому что она могла увидеть монеты и книгу со спрятанным пистолетом, а он предпочёл бы держать её подальше от всего этого. К тому же, в бункере, тесном, тёмном и душном, не было достаточного места для девочки. А потому он попросил ее сесть в кресло и подождать, надолго он не задержится.

Это была очень маленькая комнатка, семь на восемь квадратных метров, вся от пола до потолка уставленная рядами сейфовых ячеек, вызывавшая чувство клаустрофобии и беспокойства, свойственное для пещер, полных загадочных сокровищ. Сто пятьдесят, - снова сосчитал он. Даже слишком много для скромного района провинциального городка; явный избыток, объяснимый лишь навязчивой склонностью его жителей хранить тайны, не веря в честность душеприказчиков и хранителей.

Некоторые были приоткрыты, а ключи торчали в замочных скважинах, потому что они не были арендованы. В углу под потолком камера видеонаблюдения записывала всё, что происходило внутри, но он предположил, что она работала только вне часов работы банка или по сигналу тревоги. Сейчас она была выключена: даже сам банк не должен знать, что клиент хранит в ячейке.

Служащий отпер замок, оставив в скважине ключ, который должен был забрать потом, и ушел. Хулиан Монастерио остался один.

Он открыл ячейку и убедился, что её содержимое на месте: два миллиона песет черным налом, вырученных от последних продаж и не задекларированных, блокнот и несколько дискет, на которых были записаны фальшивые счета компании. Маленькие мошенничества, который никогда и никто не придавал особого значения, и к которым его толкали сами клиенты, весьма ушлые и неохотно платящие налоги. Посмотрев последнюю дату, он записал ее на бумажке, которую достал из портфеля. Скоро она ему понадобится, когда придётся составлять декларацию за третий триместр.

Он явно задерживается, а Альба там одна, ждет его среди чужих людей. Он вспомнил, что обещал ей за завтраком, и решил поторопиться. Открыв чемодан, он вынул из него мешочек с монетами и мелкими драгоценностями. Пересчитав желтые блестящие монеты из старого золота, сияющие, как новенькие, он задвинул мешочек в самую глубь ячейки и достал книгу.

Хоть видеокамера и не работала, он все же повернулся к ней спиной, прежде чем открыть книгу, заслоняя ее от объектива. И снова, как и накануне, он не смог устоять перед искушением подержать пистолет в руках, восхищаясь его безупречной балансировкой и опасным совершенством. Услышав шаги за дверью, он поспешно закрыл книгу. Очевидно, это был служащий. Что он подумает, увидев его с пистолетом в руках? Из-за приоткрытой двери послышался голос:

- Придется подождать пару минут: там, внутри, клиент.

- Уже выхожу, - произнес он вслух, убирая пистолет и слишком резко захлопывая книгу.

- Хорошо, оставьте банковский ключ в замке. Я потом его заберу.

Он поспешно закрыл ячейку, дрожащими пальцами повернул ключ, думая при этом, что, даже если служащий не запрет ее прямо сейчас, никто уже не сможет ее открыть.

Он вышел из бункера, не обратив внимание на тех, кто его ждал, направившись к стоявшей у дальней стенки Альбе, которая казалось взвинченной и растерянной столь долгим его отсутствием. Пробормотав слова прощания, он поспешил взять дочку за руку.

Они вернулись домой и уже оттуда поехали на машине в гипермаркет. Теперь, положив в банк последние остатки наследства, он чувствовал себя намного спокойнее, как чувствует себя человек, поместивший в собачий приют красивого дорогого пса ценнейшей породы с безупречной родословной, но который при этом может стать очень агрессивным, если его напугать.

Он не понял, в какой момент, толкая тележку, он отдалился от Альбы, но когда услышал её крик, быстро пошёл назад, пока не увидел, где она находилась и что произошло. Альба, рассеянная, или, как кому-то могло показаться, туповатая, - этих людей иногда можно встретить в супермаркетах, они могут проехаться острыми краями тележки по лодыжкам окружающих, не извинившись, с помутившимся разумом от распродаж или от той мишуры, что там продавалась, они жадно скупают продовольствие, как будто готовятся к войне,- осталась далеко позади и в попытке сократить путь, чтобы догнать его, попробовала подняться по эскалатору, двигающемуся в другую сторону.

Когда она поняла, что уезжает ещё дальше, о начала кричать. Окружающие смотрели а неё, не понимая, почему она кричит. У Хулиана Монастерио заняло всего несколько секунд, чтобы добежать до неё, но он знал, что выражение ужаса сойдёт с её лица лишь через какое-то время.

Он взял её на руки, поцеловал и вытер пылающие внезапные слёзы, увлажнившие её щёки, чувствуя, что это объятие, хотя и вызвано прискорбным инцидентом, сблизило их больше, чем тысячи успокаивающих или ободряющих слов. Он отнёс её к тому месту, где оставил тележку, и всё оставшееся время, пока они делали покупки, дочка не выпускала его руку из своей.

***
Тем вечером, пытаясь уснуть, он подумал, что жизнь такая и есть, набор эскалаторов, которые никогда не останавливаются и никто не знает, кто и откуда ими управляет, хотя понятно, то делает он это без любви и нежности, без логики и плана. Иногда они везут нас в верном направлении на какое-то время мы обретаем счастье.

Но иногда, из-за совершенных ошибок или из-за того, что другие люди нас оттолкнули, или просто в силу роковой случайности, мы вдруг отказываемся слишком далеко от того места, куда хотели попасть.

Таким образом, жизнь превращается в бесполезную борьбу за то, чтобы не уехать в подвал, как тем утром случилось с его дочерью: пытаешься бежать против движения ленты, но не успеваешь за ней, томишься от того, что хочешь опереться на поручни, но видишь, что и поручни тоже уезжают за спину, надеешься, что можно остановиться на лестничной площадке и сменить направление движения, и понимаешь, что это была иллюзия.

Мучаясь бессонницей, он пошёл в комнату дочери. Альба спала, как всегда, немного поперёк кровати, уперевшись лбом в стенку, как младенец в утробе упирается в шейку матки. Он провел рукой под ее бедрами, но постель была сухой. Пока еще сухой.

Он вышел в гостиную и закурил, не зажигая света. В полумраке все в ней казалось чистым и аккуратным, несмотря на то, что Росио сегодня не приходила. Однако, нетрудно было поддерживать порядок почти пустом доме, где нет половины взрослых жильцов. Когда здесь жила Дульсе, просторная гостиная была центром домашнего очага, местом, куда Альба притаскивала свои игрушки, а он читал газеты или книги под бормотание телевизора.

Но теперь он направлялся в кабинет и включал компьютер, чтобы доделать какую-нибудь работу или разложить пасьянс, пока Альба играла у себя в комнате или рядом с ним, сидя возле его ног, словно оба они бежали из просторной опустевшей, гостиной, где больше не было мамы. Они почти не смотрели телевизор, а иногда по вечерам, когда девочка уже спала, он заходил в Интернет и искал женщин, столь же печальных и одиноких, как и он сам, или эротических связей - не слишком обременительных.

Он потушил сигарету в пепельнице. Вернулся в постель и подумал, что если бы ему каким-то образом удалось исцелить тоску дочери, возможно, ему было бы проще противостоять своей.

***
На следующее утро, когда он принимал душ, в дверь ванной постучалась Росио.
- Вам звонят по телефону.

- Кто?
- Не знаю. Спрашивают дона Хулиана Монастерио. Голос мужской. Говорит, это очень важно.

Обеспокоенный, что его назвали доном и по фамилии, он накинул халат и приоткрыл дверь, чтобы Росио передала ему трубку.
- Да?

- Добрый день. Простите за столь раннее беспокойство. Я звоню из банка. Вы были здесь вчера, воспользовались своей сейфовой ячейкой и, как мы полагаем, оставили ее открытой. Вы повернули ключ, но замок не закрылся.

- Что? - переспросил Хулиан. Он не слишком понимал, о чем ему говорят.
- Мы думаем, что вы оставили открытой вашу ячейку, когла пользовались ею вчера. Мы думаем, ключ провернулся в скважине.

Осознание случившегося пришло тогда же, когда он узнал голос служащего.
- Разве вы не закрыли ячейку своим ключом? Не убедились, что она заперта?

- Нет. Произошла досадная ошибка, за которую мы просим у вас прощения, - послышался в трубке хорошо поставленный голос, каким разговаривают с клиентами - один из тех голосов, которые могут быть как любезными, так и требовательными, в зависимости от собеседника. - Произошло сразу два совпадения. В это трудно поверить, но это так. Не знаю, помните ли вы того, другого клиента, который ждал, когда вы закончите свои дела? У нас есть ещё пустые ячейки, в которых торчали ключи, и я, видимо, решил, что ваша ячейка - одна из этих, свободных.

А потом я об этом забыл. Мы заметили это только сейчас, во время утреннего осмотра. Каюсь, это моя вина, - повторил он. - Будет лучше, если вы сейчас придёте сюда, хотя, могу сказать: мы считаем, что эти совпадения не будут иметь неприятных последствий. Ваша ячейка по-прежнему полна. Я в ней вижу какие-то бумаги, маленький кожаный бумажник и холщовый мешочек. Мы не хотели ничего трогать.

А пистолет? - подумал он, отнюдь не разделяя оптимизма служащего. - Пистолет? Но тут же он подумал, что книга лежит внизу, под всеми этими счетами, и, если они и вправду ничего не трогали, они просто не могли её увидеть.

Он быстро оделся, сказал Росио, что звонок был самым пустяковым и, даже не позавтракав, отправился в банк. Он еще не был открыт для посетителей, но его уже ждали; сотрудник, что обслуживал его накануне, вышел открыть ему дверь. Он старался держаться спокойно, и его голос звучал так же твердо, как и по телефону, но лицо выдавало явное беспокойство, а глаза не столь хорошо умели скрывать тревогу, как голос. Хулиан Монастерио подумал, что служащий так же, как и он сам, желает, чтобы ничего не случилось.

Он проследовал в бункер, и служащий показал ему ячейку; задвижка была исправна, но зависла в пустоте, не попав в гнездо. Он должен был закрыть ее потом, но, поскольку снаружи ждал другой клиент, он решил запереть одновременно обе ячейки. А потом забыл запереть первую. Он лишь заменял штатного директора на протяжении этого жаркого августа, пока тот был в отпуске, не знал всех тонкостей, и любая процедура требовала от него удвоенных усилий, что его несколько извиняло.

Его оставили одного, чтобы он мог спокойно проверить содержимое своей ячейки. Хулиан Монастерио посмотрел на видеокамеру на потолке: ее уже выключили. Тогда он спокойно поднял бумаги и увидел, что металлическое дно ячейки опустело. Книга исчезла.

Все остальное осталось нетронутым: маленький бумажник с двумя миллионами, мешочек с драгоценностями отца и тринадцатью золотыми монетами, тревожно зазвеневшими в тишине этой маленькой комнатки, едва он к ним прикоснулся.

Кто-то унес пистолет и оставил вещи, которые стоят в пятьдесят или сто раз дороже! Не веря своим глазам, он засунул руку поглубже и попытался вытащить все содержимое сейфа: вдруг книга просто завалилась назад, как часто бывает в ящиках письменного стола. Но каждая ячейка встроена в свой герметичный отсек со стальным дном, в котором нет никаких щелей и отверстий.

Сердце чуть не выпрыгнуло у него из груди. Зачем? И кто? Для кого оружие представляло больший интерес, чем деньги и драгоценности, в таком спокойном городе в мирное время? Разве что, подумал он с натужным оптимизмом, в попытке убедить самого себя, что человек, который забрал книгу, не знал, что в ней пистолет.

Ну, конечно же, так оно и было. Наверняка он не был профессиональным вором и не имел никакого отношения к преступности: вряд ли подобную личность заинтересовал бы Бароха или более ценные тома. Скорее, это был какой-то книголюб, который не решился украсть деньги или золото из страха перед полицией, которая тут же начнет расследование.

А вот книга - дело другое. Тот кто ее взял, был уверен, что никто не станет заявлять о краже книги; сейчас почти никто не читает. Он сам за последние несколько недель не открыл ни одной книги, даже тех низкопробных детективов, где все сведено к решению какой-нибудь банальной загадки, которые Дульсе еженедельно покупала для коллекции, пока ей это не надоело.

Когда же похититель откроет крышку и увидит ее содержимое, он, несомненно, избавится от него, возможно, даже придёт в ужас от содеянного. Среди тех немногих любителей чтения, которых он знал, не было никого, кто был бы склонен к насилию или был бы способен причинить вред. В большинстве своем это были спокойные воспитанные люди с медлительными движениями и близорукими глазами, многие из которых подвержены приступам меланхолии. Они бы не знали, что делать с пистолетом

Это было единственное разумное объяснение случившемуся, и это его успокоило. Он услышал из-за двери голос служащего:
- Все в порядке? Все на месте?

Пару секунд он колебался. Если он скажет, что что-то пропало, ему придётся объяснять, что именно, и, даже если удастся выяснить личность клиента, вошедшего в бункер после него, нет никакой уверенности, что книгу взял именно он, потому что до этого утра в бункер мог войти кто угодно. Это ничего ему не давало, поэтому он предпочел солгать, надеясь, что голос его не дрожит от предчувствия скорого и неотвратимого несчастья.

- Все на месте.
- Вы уверены?
- Разумеется.

Служащий вошёл в бункер, и они вдвоем заперли ячейку, убедившись, что на этот раз она точно заперта, и заперта надёжно. Затем каждый забрал и спрятал свой ключ. Не переставая извиняться, служащий проводил его до дверей и на прощание пожал ему руку, радуясь, что ничего непоправимого не случилось.

Хулиан Монастерио зашел в кафе и заказал завтрак. Пока его обслуживали, он нетерпеливо закурил первую сигарету за это утро. На него снова накатили сомнения, и объяснения насчет вора-библиофила, которыми он успокаивал себя несколько минут назад, теперь казались слабыми и неубедительными, наивной попыткой защититься, чтобы совсем уж не впасть в уныние.

Выпив горячего кофе, он стал подумывать, не пойти ли ему и в самом деле в полицию, чтобы все рассказать. Он пренебрег советом Марии, своей разумной старшей сестры, и спрятал пистолет в банковском сейфе. А теперь может быть даже опасно заявлять в полицию, потому после всей этой серии противоречивых поступков кто угодно может заподозрить его в нечистых намерениях, несвойственных добропорядочному гражданину.

К нему сразу возникнет множество вопросов, на которые он не сможет ответить: чье это оружие? как оно к нему попало? почему он не передал его им раньше? с какой целью он спрятал его в банковском сейфе? кто еще о нем знал?

Он поднялся было с табуретки, но тут же снова сел. В конце концов, Бреда - спокойное место, - подумал он, подыскав новый аргумент, чтобы потянуть время и ничего не предпринимать. Да, безусловно, Бреда - столица коварства, но при этом все же спокойное место, это вам не большой город с его разгулом преступности. Никто здесь не ходит по улицам с пистолетом в кармане. Тот, кто украл книгу, увидев ее содержимое, наверняка выбросил его в Леброн или зарыл в землю. Зачем кому-то здесь нужен пистолет?

Затем он направился в магазин, настроившись на работу, потому что накопилось много дел, а Эрнесто не мог принимать важных решений, не посоветовавшись с ним.

Он был хорошим помощником, и у них были прекрасные деловые отношения. Ему было двадцать пять лет, и два года он работал в его магазине. Он был смуглым, высоким, чуть полноватым, с намечающейся ранней лысиной, которой со временем предстояло занять всю верхнюю часть головы. Малоподвижная работа за компьютером еще больше способствовала его полноте, и он буквально обливался потом, когда требовалось прилагать какие-то физические усилия.

Но он был очень хорош во всём, что касалось программ, лучше, чем могло было подумать, глядя на его диплом с весьма средними оценками. Он его нанял вскоре после того, как тот закончил обучение, и время от времени очень просил не уходить, чтобы ввязаться в авантюру с открытием своего дела, как это обычно бывает со многими технарями, когда они понимают, что знают больше тех, кто им платит.

Потому что ни один другой тип компаний не развивается и не устаревает с такой скоростью. Двух лет достаточно, чтобы всё программное обеспечение, которое считалось прекрасным и точным решением, оказалось устаревшим. А двух месяцев отсутствия на работе достаточно, чтобы из эксперта превратиться в новичка, которому срочно необходимо переучиваться.

Он сердечно его поприветствовал, положил портфель на стол и спросил, есть ли что-то срочное. За весь вчерашний день он так и не заглянул в магазин. После истерики Альбы на эскалаторе в гипермаркете он посвятил ей весь вечер: отвёз ее в бассейн, а затем они сходили в кино, на фильм о Манолито Гафотасе.

Эрнесто, не отрываясь от компьютера, в котором ковырялся, указал ему на список срочных дел, лежавший на столе.

Он рассеянно пролистал их, все еще не придя в себя после случившегося час назад, не в силах сосредоточиться. Он чувствовал себя слишком взвинченным, и его взгляд бегло скользнул по записям, задержавшись на одном слове, которое Эрнесто написал несколько раз: "ПК", - именно так, без всяких точек, означавших сокращения или инициалы.

Неожиданным образом эти две буквы открыли тропку, позволившую перейти из расстроенного состояния в рабочее. Он вдруг подумал, как может за несколько лет измениться смысл слова, при том, что фонетика его не меняется. Когда он познакомился с Дульсе, он был связан с Партией Коммунистов, факт, который всегда скрывал от матери.

Он не был из тех заметных активистов, которые проводят половину свободного времени в штаб-квартире, не говорил речи на собраниях, которые время от времени посещал, не обклеивал папку наклейками и не носил на свитере значки с символикой, не поддерживал связей с местным партийным руководством, ограничиваясь коротким вежливым кивком.

Он всегда отказывался вносить своё имя в какие-либо списки и максимум, что он делал - это расклеивал плакаты во время выборных кампаний, когда нужны были любые руки. Но он был участником в основном молчаливым и верным, пока мало-помалу не ощутил себя достаточно скептичным и разочарованным, чтобы наличие членского билета стало простой нелепицей. На протяжении всех этих лет буквы ПК имели одно значение, которое все использовали и понимали безошибочно: Партия Коммунистов.

Теперь, однако, он был уверен, что для большинства это означает только Персональный Компьютер. И это значение было показательным для всего того, что происходило на улице, что для людей было знакомым и важным, а чему они не придавали значения или игнорировали: технология против политики, виртуальные игры и домашнем комфорте против контактов - порой жёстких и неприятных - с внешним миром, имитация против камня, индивидуализм против старого общественного договора. Парадоксально, но превращение всего мира в большую деревню делало каждого человека всё более одиноким.

Эрнесто уже закончил работать с компьютером и теперь смотрел на него, ожидая указаний. Он снова просмотрел список срочных дел: разные заявки на ремонт персональных компьютеров, заказ от компании на замену и настройку оргтехники, несколько запросов на подключение Интернета. Ничего особо сложного, чего нельзя было бы сделать за день плюс пара часов сверх.

К вечеру он был совершенно вымотан, зато работа заставила его на какое-то время забыть об украденном пистолете, и, уже лежа в постели, он подумал, что проблема сама собой разрешится со временем, или просто растворится в потоке дней, что его тоже вполне бы устроило. Он уже все чаще забывал о Дульсе, не вспоминая о ней часами; а через несколько недель он неизбежно забудет - или не забудет, но вспоминать будет уже без боли - что его мать умерла.

Наконец, он заснул, думая, что несомненно, обменял бы все блага мира и эпохи, в которой ему довелось жить, на хотя бы малую толику порядка. Несколько лет назад один его товарищ по партии задал ему вопрос:
- Если тебе придется выбирать между хаосом и несправедливостью - что ты выберешь?

Он попытался уклониться от ответа, потому что сам вопрос уже таил в себе ловушку. Но его друг не отставал, и в конце концов он ответил именно так, как тот хотел: что предпочел бы хаос. Иногда он вспоминал этот свой ответ, зная, что солгал.

Да, тогда были другие времена, но даже тогда он предпочел бы несправедливость, ибо несправедливость - устойчивая и понятная моральная категория, против которой можно бороться. А вот против хаоса не существует ни эффективного оружия, и никогда не поймёшь, где настоящий враг, а если беспорядки наконец-то все же заканчиваются, то им на смену приходит еще большая несправедливость, чем та, которой хотели избежать.

Сейчас, однако, он не лгал. Он бы променял продолжительность жизни, развлечения, компьютеры, новые медикаменты, чтобы остановить болезнь, анестезию, бытовую технику, уверенность в безбедной старости, путешествия... на чуточку больше порядка в своей жизни.

Чтобы жить в логичном мире - не обязательно райски счастливом, просто последовательном и логичным - где бы постель дочки все время была сухой, где бы любимая жена не бросала его непонятно почему, где розы обладают запахом, а фрукты - вкусом, и где никому не нужен пистолет.

***
Несколько дней спустя он снова приехал в дом матери. Было воскресенье, последнее в августе.

После того, как он оставил открытой ячейку в банке, он с особым старанием относился к открытию и закрытию дверей. Действие столь простое, повторяющееся столько раз за день, за неделю, за год, что и в конце концов становится рефлекторным, чтобы перейти в разряд неосознаваемых и освободить наш мозг для более важных задач, что было бы невозможно, уделяй мы внимание каждому шагу и жесту.

Но сейчас он снова стал заострять внимание на нём каждый раз, иногда в навязчивой манере. Иногда он даже возвращался с полпути, чтобы проверить, оставил ли он дверь закрытой, потому что в его голове не отложился момент поворота ключа, и удостовериться, что её нельзя открыть.

Это ведь так просто, - думал он, - однако, как много можно выиграть или потерять, оставив открытым или закрытым дом, хранивший все, что копилось в нем пятьдесят лет, или маленький сейф, где лежал пистолет.

Открывая дверь, он знал, что она откроется, и что нужно трижды повернуть ключ, чтобы войти. Ему позвонила Мария и сказала, что уже забрала свою часть вещей, и теперь он может забрать свои. Оставалось решить, что делать с квартирой: сдавать внаем или продать.

С каким-то странным беспокойством он обошел полупустые комнаты, нигде не задерживаясь, даже не присаживаясь на оставшиеся стулья. Что-то в этом доме словно стремилось его удержать - и в то же время выталкивало прочь: об этом безмолвно кричали оставшаяся ветхая мебель, потолки без люстр, которые забрала Мария, с которых теперь сиротливо свисали жалкие и грязные оголенные лампочки на проводах, несколько маленьких старомодных электроприборов и следы на обоях, где прежде висели картины. Это больше не твой дом, - казалось, говорили они.

Открыв шкаф, он увидел, что там еще осталось несколько маминых платьев, висевших на плечиках. Он не удержался, чтобы не погладить их, несмотря на боль, которую вызвали у него эти пустые оболочки, потому что, если другими , вещам просто прикасались, то платья со всей беспощадностью подчеркивали собственную пустоту, внутри которой прежде обитало живое тело, которого больше не было. Его пальцы наткнулись на молнию голубой блузки, и ему вспомнилось, как он помогал ей застёгивать её на спине. Теперь же все эти молнии, пуговицы, кнопки, крючки, одеваашие ранее ее тело, тоже оказались не у дел.

Он вытащил из шкафа старый чемодан и снова обошёл комнаты, складывая у него все, что собирался забрать: книги, среди которых уже не было той, в которой хранился пистолет; фотографии, украшения, старые бумаги и документы, письма, некоторые из которых он сам писал своей матери, старые виниловые пластинки, которые давно никто не слушал, какую-то детскую игрушку, которой Альба сперва заинтересовалась, а потом равнодушно бросила в угол.

Оставались картины и кое-какая мелкая мебель, но для их перевозки нужны были силы, которых у него не было.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547582

Переводчики: passiflora, Yngigerd