Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Глава 7

Когда Нельсон ему сказал, что с ним хочет поговорить частный детектив, Мануэль Корона направился прямо к нему, чтобы с самого начала дать ему понять, что ему нечего бояться и нечего скрывать. Тем не менее, он решил подождать, когда увидел его в конце коридора, входящим в класс, где Де Молинос, должно быть, размышлял о своем провале, закрывшись чуть ли не на замок, и даже не выходил во двор или выпить кофе.

Он был уверен, что не ошибается, представляя, как тот расхаживает между рядами парт, опустив голову и заложив руки за спину, бормоча вполголоса злобные ругательства в адрес Нельсона. Корона, несомненно, ему бы сочувствовал, если бы провал Де Молиноса в каком-то смысле не потянул бы за собой и его самого, о чем знали лишь они двое.

Дело в том, что Де Молинос не раз обещал ему наедине, что сделает его своим преемником, когда минуют эти два года; тогда он легко займет освободившийся пост директора - сразу после блистательного прощального банкета, на который будут приглашены все нынешние и бывшие учителя, которые еще живы; за накрытым столом, когда подадут кофе и ликеры, мужчины закурят трубки, а дамы - сигареты, как бывает на свадьбах, когда будут вслух прочитаны благодарственные телеграммы от провинциальных и городских властей и, наконец, провозгласив торжественный тост, вручат Де Молиносу золотые запонки и серебряный дуб с выгравированными на подставке его именем и надписью: "42 года, отданных благородному делу образования".

Поначалу он слушал эти обещания с некоторой долей скепсиса, потому что до этого надо было еще дожить. Однако, вернувшись из отпуска, он вдруг сообразил, что это - предпоследний школьный год старика. Так что перспектива сменить его на посту и покинуть классы с изматывающими конфликтами, оказалась вполне реальной и не столь уж отдаленной, чтобы превратиться в твердую уверенность в будущем комфорте.

Он уже представлял себя в директорском кабинете, с чистыми от мела руками, в чистой рубашке с белым воротничком без следов пыли, которую неизменно взметали возившиеся во дворе школьники, вдали от этих детей, которым приходится орать в самое ухо, чтобы они тебя услышали. Он уже представлял, как отвечает на телефонные звонки, сидя в директорском кресле, как принимает инспекторов, всегда чисто и элегантно одетых. А еще он представлял почтительные взгляды своих коллег и родителей, полные преклонения перед властью; сколь бы ничтожна ни была эта власть, она неизменно внушает благоговение.

И вот теперь, после поражения старика, это будущее стало для него крайне маловероятным, ибо Нельсон продержится на директорском посту, по меньшей мере, четыре года, а кроме того, он и сам понимал, что при прочих равных с Нельсоном ему не тягаться. Он не обладал ни красноречием Нельсона, ни запасом анекдотов, чтобы рассказать в нужный момент, ни его физической привлекательностью, ни его манерой обворожительно улыбаться при встрече, ни его даром убеждения, который, собственно, и помог ему победить в голосовании среди родителей.

А когда наконец настанет день, когда он исчерпает все свои ресурсы и больше не сможет никого обмануть - тогда он, Мануэль Корона, будет уже слишком стар, чтобы сменить его. Он не может так долго ждать, он просто не выдержит. С его ожирением и больным сердцем, вынужденным работать, как проклятое, гоняя кровь по всем этим клеткам, составляющим сто двадцать кило его тела, он уже через десять - пятнадцать лет станет стариком, и уже скоро настанет время, когда он будет ложиться спать, не зная, проснётся ли утром или уснет навсегда.

А между тем, по сравнению с Нельсоном у него не такое богатое прошлое, полное приключений, пробуждающих ностальгию; у него нет даже тех горьких воспоминаний, которые все же лучше, чем полная пустота. За плечами у него было детство, когда единственным его другом была собака; горькое, безрадостное и незавидное отрочество толстого мальчика, когда приходилось терпеть злые шутки одноклассников; молодость, когда ему пришлось поколесить по разным городам и селениям, и нигде не захотелось остаться; он переезжал из одной деревни в другую, и с каждым днем его воспоминания становились все более смутными.

Оглядываясь назад, он чувствовал себя одним из тех вечных странников, что путешествуют не ради удовольствия, а по насущной необходимости - они даже не могут вспомнить, что видели в каждом городе: в каком из них великолепный кафедральный собор, а в каком они встретили красивую женщину, с которой проговорили всю ночь; зачем, если они знают, что никогда больше не вернутся в эти города, не увидят собор и не встретятся с этой женщиной. Все его прошлое было запутанным клубком, из которого время от времени вылезает давно забытая иголка, чтобы побольнее уколоть.

Имена бывших учеников, предметы, которые он вел, коллеги, с которыми из года в год приходил и уходил из школы в один и тот же час, унылые пансионы или скудно обставленные съёмные квартиры, где он жил, узкие шоссе, по которым добирался, однотипные классные комнаты, даты - все это спуталось в невнятный клубок, из которого невозможно было извлечь ничего, что могло бы свидетельствовать, что его жизнь хоть в чем-то была следствием не случая, а его собственного выбора.

И теперь, глядя вперёд, когда его грядущее директорство накрылось медным тазом, столь любовно выстроенное им будущее оказалось неосуществимым. Теперь его жизнь пройдет так же, как шла в последние годы, потому что уже мало что можно изменить.

Он продолжит заботиться о своём отце, пока болезнь, разъедающая его внутренности, не потеряет терпение и не закончит своё дело. Будет продолжать преподавать в той же школе, на работе, которая его утомляла и неизбежным образом пачкала, потому что он не верил, что кризис рождаемости, который позволил бы ему досрочно выйти на пенсию, повторится. Каждый учебный год в школу записывалась толпа детишек, как будто они рождались не от любви мужчины и женщины, а спонтанным образом. Он продолжит жить один, рядом не будет женщины, которая бы не испытывала отвращение или презрение к нему и его телу, всегда столь нелепому от как будто взбесившихся гормонов. Будет продолжать обманывать своё одиночество случайными походами к проституткам, от которых он всегда выходил разочарованным, потому что никогда не было связи между силой его желания и удовлетворением, которое он получал. Будет продолжать жить в том же тёмном дряхлом доме и умрёт на той же кровати, на которой сейчас спал.

Поэтому он повернул вспять и вернулся в зал, где ждала молодая учительница, которую им прислали из Провинциального управления на место Ларрея. Она была в зале одна: Нельсон, видимо, вышел во двор или в кафе. Девушка листала журнал по образованию, который выписывала школа, и который никто не читал.

Несколькими минутами раньше, когда Нельсон поручил ему показать новенькой трассу и расписание уроков, он крайне удивился, обнаружив, что новый учитель физкультуры - женщина. Потому что, если студенты-практиканты, приходившие к ним для стажировки - парни чуть старше двадцати лет, молодость которых безжалостно подчеркивала дряхлость основного персонала школы, не были редкостью, то он даже не представлял, что преподавателем физкультуры окажется девушка.

Физическое воспитание всегда представлялось ему средоточием силы, быстроты, энергичности и способности преодолевать бегом огромные расстояния, а это все, в его представлении - чисто мужские качества. К тому же, она была очень красива. У нее были светлые волосы чуть ниже плеч и тот чудесный бронзовый загар, полученный не в солярии или на поле. Он никогда не мог добиться такого оттенка: нездоровая бледность как-то сразу сменялась апоплексический краснотой. Она отличалась той самой хрупкой красотой, которой он всегда восхищался. Ее облик не имел ничего общего с его представлением о женщине-спортсменке - сильной, мужеподобной, с хриплым голосом и огромными ногами, которых не выдержат никакие каблуки.

- Тебя зовут Виолета, верно? - спросил он, хотя прекрасно помнил ее имя.
- Да, Виолета.

- Если хочешь, пойдём в твой кабинет. Это рядом со спортзалом. Там хранятся все вещи, которые отныне станут твоими.
- Пойдемте, - ответила она. Она нагнулась, чтобы поднять маленькую спортивную сумку, стоявшую у ее ног, и последовала за ним.

- Мы даже не представляли, что учительницей физкультуры будет девушка, - сказал он приветливо.
- Почему?

И тут он понял свою ошибку: это замечание, сказанное с целью проявить галантность, выразить удивление и восхищение, в его устах неожиданно обернулось упреком, презрением к ее женскому полу и тем, что женщины называют сексизмом, в то время, как на самом деле это - всего лишь традиция.

С ним часто такое случалось при общении с более молодыми людьми, ему было сложно понимать их и быть понятым ими, как будто они говорили на разных языках, полных ловушек, или на одном языке, но с разницей в пятьсот лет, за которые слова приобрели новые оттенки значений, которые он не понимал.

Он всего лишь хотел быть вежливым, он даже не пытался ухаживать, потому что прекрасно понимал, что видит в нем такая девушка: его некрасивость, а также все комплексы и маленькие неприятные проявления, которые она за собой влечет.
Когда счастливый случай сталкивал его с какой-нибудь из этих цыпочек, он представлял, сколь ужасное впечатление осталось бы у нее после проведенной с ним ночи: тюфяк, продавленный его тяжестью, запах пота и кожного сала, одышка и шумное пыхтение.

- Ну, не так часто встретишь девушек в этой сфере, - объяснил он.

-Веришь, нет, - она перешла на "ты", - Но теперь всё изменилось. Физкультура больше не ассоциируется с детьми в форме, стоящими рядами или с казарменной дисциплиной. Теперь это совсем другое.

- Конечно, конечно, теперь все иначе, как и везде. Но я говорю не об этом. Я постоянно слышу от твоих коллег жалобы на беговую дорожку: летом им жарко, зимой - холодно, да еще и приходится заставлять детей соблюдать порядок на открытом воздухе.

- Но если ты готов выкладываться больше, чем они, бегать вместе с ними до изнеможения, то можешь быть спокоен. В сущности, то же самое можно сказать и о преподавании любого другого предмета: весь вопрос в том, чтобы сжигать калории, а не сидеть сиднем в кресле.

Он не знал, адресованы ли эти слова лично ему, с его тройным подбородком и животом, свисающем до ляжек, огромными боками, но эти ее слова вызвали в нем внезапное раздражение. С её непоколебимой самонадеянностью неопытной девчонки она здесь наверняка не задержится, и уж точно не получит постоянную работу. Но он не стал с ней спорить, пораженный своей внезапной к ней ненавистью.

Они прошли к маленькому кабинету, который прежде занимал Ларрей, и он отпер дверь ключом. Хотя полиция все здесь осмотрела, ничего в кабинете, казалось, не изменилось. На столе и в шкафу был полный порядок, вешалки для одежды пустовали, а в подсобке наличествовал весь спортивный инвентарь: маты, канаты, кони и подставки, кольца, хоккейные клюшки, мячи, ракетки, теннисные мячики, сетки и скамейки. Все это мирно дремало, подобно игрушкам внезапно умершего или пропавшего ребёнка.

Он видел, как Виолета скрестила руки на груди и медленно повела плечами, как будто замерзла. Впервые с ее лица исчезло выражение уверенности в своих способностях и привлекательности.

- Я не боюсь ни детей, ни беговой дорожки, - сказала она. - Я боюсь... Тот, прежний учитель... Почему его убили?

Этот вопрос его удивил, потому что на свежих губах девушки проступила решительная твердость, какой не было у других его коллег. Любому другому он мог бы объяснить это несчастным случаем, нелепой случайностью, ошибкой или кражей, но ей было явно недостаточно его ответов, потому что с ее губ готов был сорваться вопрос: а не может ли это повториться? Что я здесь делаю, занимая место, оставленное им? Что я вообще здесь делаю?

- Один парень, которому предложили эту работу до меня, отказался. Он боялся заменить учителя, умершего таким образом.

- Право, не стоит беспокоиться, - ответил он, ощутив при этом постыдное удовлетворение, видя, как выражение непреклонной твердости исчезло с ее лица. - Это было слишком странно, чтобы найти причину, но мы все уверены, что и преступника, и его мотив следует искать вне стен школы.

Девушка послушно закивала, словно соглашаясь, и он был польщен, чувствуя себя её защитником. Он открыл папку и показал ей расписание уроков классов, в которых она должна преподавать, учебный материал и подробную программу занятий на неделю, разработанную Ларреем.

- Когда мне начинать?

- Сейчас, после перемены. Но если ты устала, можешь подождать до завтра.

- Сейчас. Чем раньше, тем лучше. Я взяла с собой спортивную форму, - сказала она, наклоняясь к спортивной сумке.

Она ушла в раздевалку и через несколько минут предстала перед ним в новом облике. На ней был элегантный, красный с серым спортивный костюм, а волосы были собраны в хвост, который очень ей шел, подчеркивая свежесть ее лица. Корона почувствовал, что те несколько минут, когда она ждала от него информации, и между ними словно бы наметился мостик взаимопонимания, развеялись, как дым, и теперь девушка снова видит в нем лишь старшего коллегу, толстого и скучного, которому больше нечего добавить по интересующей её теме.

Теперь, в спортивном костюме и белых кроссовках, казалось, ей не терпится поскорее покинуть кабинет и удрать на беговую дорожку, словно она была красивым молодым животным, готовым бегать наперегонки с детьми. Внезапно он сообразил, что разница в возрасте между ней и ее учениками гораздо меньше, чем между ней и им. Появления этой девочки, только что выпорхнувшей из университета, оказалось достаточно, чтобы напомнить ему, что, смеясь и балагуря со своими коллегами, он совсем забыл, какие они старые все в этой школе.

Звонок неожиданно возвестил об окончании перемены. Девушка подошла к столу, чтобы свериться с расписанием, и сказала:

- Третий "А", Ну что, я пойду во двор и начну.
- Конечно.

Он остался неподвижно сидеть на стуле, стыдясь своих грязных рук, липких от пота и пыли, уже скопившейся в запертом кабинете. Как ему сейчас не хватало влажных салфеток, которые он держал в ящике стола у себя в кабинете. Всегда одно и то же: постоянная личная борьба с грязью бренного мира, а посмотришь вокруг и удивишься, что есть люди, которые чувствуют себя счастливыми посреди этой самой грязи.

У него всегда вызывало недоверие, когда по телевизору показывали детишек из стран Третьего мира, играющих среди соломенных хижин, в окружении мух, шелудивых собак, мусора и дерьма, которые, однако, выглядят вполне счастливыми, белозубо улыбаются и смеются так заразительно, что никакая телекамера не обманет.

Как будто окружающая нищета и грязь были чем-то безобидным, неспособным запятнать их невинность. То же было и с Ларреем, и с той девушкой, что только что вышла из кабинета и которая, одетая в спортивный костюм, казалась еще свежее, чем в уличной одежде, в которой он ее впервые увидел. Как им удается оставаться такими чистыми и счастливыми, - подумал он с ноткой зависти, - несмотря на столь тесное общение с потными, грязными, несчастными людьми?

Быть может, другие и не врали; быть может, он действительно был единственным, кто ненавидел Ларрея. Это была вполне здоровая, управляемая, ненависть, помогавшая ему чувствовать себя живым; это была страстная, глубокая ненависть, ибо никого так не ненавидят, как человека, воплощающего собой идеал, к которому мы стремимся, зная, что никогда его не достигнем; это была ненависть урода к красавцу, ненависть одинокого несчастного человека к другому, который прямо-таки купается в лучах счастья.

Его спокойная профессиональная деятельность, без лени и амбиций, семейное благополучие, которое подобно ореолу окружало его по утрам, когда он появлялся в школе, физическое совершенство, которое он поддерживал - то совершенство, которое ещё более очевидно от того, что человек не делает ничего, чтобы его сохранить, - всё это, несомненно, причиняло боль тому, кто, подобно ему, никогда не сможет достичь этого.

Часто, когда он сравнивал его лучезарное благополучие и свою мутную жизнь, он всегда испытывал неприятное беспокойство. Несмотря на часы, проведённые в спортзале, пот от усилий, физические контакты с детьми, Ларрей никогда не выглядел грязным. Наблюдая за ним, он пришёл к выводу, что чистота не столько зависит от того, как часто ты моешь руки или стираешь одежду, сколько является внутренним личным качеством, как густота волос или особенности метаболизма.

Есть люди, которые всегда выглядят аккуратными, хотя не моются постоянно, как будто их тела не выделяют влагу и чешуйки кожи. В свою очередь, другие, из числа которых он не мог себя исключить, кажутся грязными почти сразу после выхода из ванной: волосы снова становятся вялыми и жирными, нос тут же покрывается чёрными точками, кожа тут же начинает блестеть, выделяя всё, что есть внутри, а одежда кажется пыльной и засиженной мухами.

Услышав приближающиеся по коридору шаги, он сразу понял, что идут к нему, поскольку медленный и неуверенный ритм шагов говорил о некоторой растерянности человека, который не знает школы, и ему приходится то и дело останавливаться, читая таблички на каждой двери. Он открыл папку и сделал вид, будто читает: это был не его кабинет, и он боялся, что незнакомец может подумать, будто он здесь прячется.

Примерно так и было, он задержался в кабинете, потому что если полчаса назад он сам отправился к нему навстречу, то сейчас, после разговора с девушкой, он лишился решительности первого импульса. Он хотел бы остаться здесь ещё немного, в тишине, не ощущая рядом присутствия других людей, наедине со своей апатией и малодушием, далёкий от всех конфликтов, которые в нём провоцировало общение с окружающими.

Вот почему детектив так хотел поговорить с ними четверыми? Никто из них не был из тех сплетников, что так любят снова и снова пересказывать трагические истории, свидетелями которых они стали. То, что они вчетвером обнаружили труп Ларрея - всего лишь случайность, которая ничем не поможет следствию. И вот теперь шаги приближались, он все больше боялся способа, которым незнакомец приближался к нему, тона, которым он будет задавать вопросы, настойчивости, с которой будет искать его взгляд.

Он представлял реакцию троих своих коллег на его допрос, если можно это так назвать. Словно воочию увидел он дружелюбного, но осторожного Нельсона, ускользающего сквозь пальцы с такой же естественностью, с какой избегал всевозможных щекотливых подробностей. Увидел Де Молиноса, неохотно отвечающего на вопросы, а возможно, и вовсе не желающего разговаривать с человеком, если он не одет в полицейскую форму.

А Рита, близкая подруга Ларрея? Наверняка этот тип из тех, что с мужчинами разговаривают совсем иначе, чем с красивыми женщинами, избегая в их присутствии грубых слов, как будто те могут их ранить. Но он уже был там, слышал деликатный стук в дверь и чей-то голос:
- Можно войти?- и чье-то лицо проснулось в дверь.

- Войдите, - ответил он, не поднимая глаз от бумаг. Он помедлил несколько секунд, затем закрыл папку и посмотрел на человека, который направлялся к его столу. Остановившись посреди комнаты, тот представился, назвав свое имя и сомнительную профессию.

- Я ждал вас. Хотя не думаю, что смогу вам помочь. Я не так хорошо знал Ларрея, - добавил он, подумав про себя, что не знал не только Ларрея, но и понятия не имел о страстях, желаниях и несчастьях других своих коллег, с которыми он проработал бок о бок десять лет.

- Но у вас, как у завуча, должно было сложиться профессиональное мнение о его работе, - предположил детектив.

- Да, конечно. Профессиональное. Он был хорошим учителем. Никогда не пропускал уроки, никогда не болел, никогда не опаздывал. Несмотря на то, что его предмет считается одним из самых маловажных, он пользовался уважением у всех нас. А также у родителей.

- Это был его кабинет? - спросил он, оглядывая помещение, зарешеченное окно, стеллажи, почти пустой стол, подсобку для хранения инвентаря, как будто его размеры или убранство могли поведать ему что-то такое, чего не видели другие.
- Да.

- В то утро, когда вы его нашли, Нельсон попросил вас троих проводить его до кабинета.
- Да, - повторил он.

- Как я понял, он позвал с собой Де Молиноса как бывшего директора, и вас - как завуча. Ну а Риту для чего?

Итак, ты уже догадался. Быстро, - подумал он. Даже человек со стороны заметил, что в этой четверке не хватало Хулиты Гусман, даже если Нельсон и собирался заменить ее Ритой. Однако, он собирался заменить не старую секретаршу, слишком хорошего работника, чтобы Нельсон с его склонностью к беспорядку, мог бы отказаться от неё. Никто ничего не сказал, и после убийства Ларрея это дело приостановилось. Но он был уверен, что именно его хотели сместить с поста завуча, назначив на это место Риту.

- Я не знаю, - ответил он, немного вызывающим тоном. - Полагаю, у него были на это причины.

Он замолчал, опасаясь новых вопросов, которые могли поставить его в тупик, и собираясь с силами, чтобы напустить на себя смелость, за которой пытался скрыть свою слабость, но ухмыльнулся, что детектив придержал свой вопрос, словно решив отложить его до другого момента.

- Вчера вечером, на собрании, вы не заметили в Ларрее ничего странного?

- Нет, в нём нет. Единственной странностью было то, что директором выбрали Нельсона. Но никто не возразил и не сказал, что выборы были нечестными. Мы живем во времена демократии, так ведь?
- Конечно.

- Потом мы пошли в бар, чтобы немножко выпить, и все было нормально. Ни Нельсон не проявлял откровенной радости, ни Де Молинос не выглядел слишком расстроенным. Хулита Гусман ушла первой, а скоро начали расходиться и остальные. Ларрей ушёл вместе с Ритой. Не было ничего странного, ничто не предвещало несчастье, - подчеркнул он, весьма довольный своим объяснением. Он очень надеялся, что все закончилось, и вопросов больше не будет.

- Вы проводили Де Молиноса до самого дома?

Завуч понимал, что тот имеет в виду: взаимное алиби. Он догадывался, что этот вопрос Купидо уже задал старику.

- Нет, мы шли вместе несколько минут, пока нам было по пути. На следующий день начинались занятия, а наша работа очень трудная, хоть многим она и не кажется таковой. А сейчас, возможно, даже труднее, чем когда-либо. Из управления нам неустанно шлют деловые письма, всевозможные правила и инструкции, заставляя нас выполнять работу врачей, средств массовой информации и социальных служб.

Вплоть до нянечек: многие воображают, что мы должны менять штанишки описавшимся детям. Родители, вместо того, чтобы почтительно ждать у дверей школы, шастают по коридорам, врываются в классы без стука, как к себе домой, и ведут себя с каждым днём всё наглее! Трясутся над своими отпрысками, как над какими-то вундеркиндами! А эти школьники растеряли последние остатки дисциплины. Вы видели рисунки на задней стене?

- Нет.
- Вся стена исписана ругательствами и оскорблениями. Вот для чего мы их учим писать.

Он мог бы и дальше перечислять все нападки на свою профессию, но увидел, что детектив не слишком настроен слушать его бесконечные жалобы. Видимо, ему больше не о чем было расспрашивать, а посему он поблагодарил завуча и ушёл, при прощании не выглядя разочарованным.

Прежде, чем вернуться к себе в кабинет, он свернул в учительский туалет, чтобы вымыть руки. Он чувствовал себя старым и усталым; струйки пота уже потекли у него по шее и из подмышек, галстук немилосердно жал шею, мешая дышать и сдавливая, как в тисках, подкожный жир. Он плюхнулся в свое кресло и принялся листать бумаги, которые должен был просмотреть, не в силах сосредоточиться на них и с нетерпением ожидая звонка, возвещающего об окончании уроков.

***
Он отпер входную дверь и, снимая пиджак, посмотрел в сторону гостиной. Одного беглого взгляда всегда хватало, чтобы понять, убиралась сегодня Петра или же манкировала своими обязанностями, отговариваясь тем, что отец не отпускал ее ни на минуту. Его ужасно злило, когда, вернувшись домой к обеду, он обнаруживал, что обед не готов, белье линяет в стиральной машине, а постели в спальнях не убраны.

Но все было в порядке: пол сиял чистотой и по нему скользили солнечные зайчики от окна; комнаты были проветрены, взбитые подушки разложены на креслах и на диване, продавленном посредине тяжестью его тела, что придавало ему странную форму лодки.

Вымытый до блеска пол или, возможно, визит детектива в школу, после которого он все еще не мог прийти в себя, напомнили ему о Бруно, королевском спаниеле, который был у него больше трех лет назад. Он неотрывно смотрел на плиты пола, как будто пес по-прежнему лежал на них, глядя на него снизу вверх и виляя хвостом в приветствии.

Какую же глубокую нежность, какой не чувствовал ни к кому из людей, вызывал у него этот мягкий теплый клубочек, что бросался в прихожую ему навстречу, горячо выражая свою преданность, с какой лизал его пальцы. Щенку было неважно, толстый он или худой, неважно, что от него пахнет потом и пылью, которую он приносит на себе из школы, и что в последние часы делали эти руки, которые он теперь вылизывал.

Бруно с первой минуты очаровал его своим ласковым нравом и безусловной преданностью. Когда он сидел в кресле или на диване, тот сидел у его ног, вскидывая голову при каждом его движении, молчал, когда он молчал, жалобно скулил, когда он должен был уйти, заперев его в доме, радостно вертелся, как волчок, слыша его шаги на лестнице, и бросался ему навстречу, стоило ему отпереть дверь.

Однако, в дом Бруно принес не он. Его подарили отцу его коллеги на атомной электростанции в день выхода на пенсию. Один из его коллег подумал, что ему все равно больше нечем заняться, а этот малыш нескольких недель от роду, почти грудничок, смирный, породистый, очень симпатичный, станет доя него лучшей компанией, чем серебряное блюдо, подаренное дирекцией, или часы, купленные вскладчину.

Собака помогла бы ему не закрыться дома, а выходить на улицу и соблюдать распорядок дня, который не позволил бы ему потерять счёт времени, взять на себя небольшую ответственность, которая сможет смягчить переход от работы на станции к тянущимся свободным часам, которыми он располагал сейчас. Отец запихнул блюдо в сервант, так, чтобы его было видно без проблем и пробормотал: "Часы". Их всегда дарили тем, кто уходит на пенсию, чтобы они не забывали, что времени у них осталось мало.

Что же касается собаки, она ему понравилась даже меньше, но он не решился отказаться от неё при коллегах, не понимая, шутка это или просто недоразумение с благими намерениями. Он страстно ждал пенсию, чтобы ничего не делать, чтобы без угрызения совести тратить всё время, которое ему осталось, чтобы безвылазно сидеть дома, курить, иногда выпивать, валяться в кровати и смотреть по телевизору научную фантастику и фильмы-катастрофы, которые его так впечатляли.

Он рассказал, что, возвращаясь домой после праздника, он готов был выкинуть щенка из окна машины, когда тот со своего места на полу у заднего сиденья пробрался вперёд, запутался в его ногах и не позволил ему нажать на тормоз, в результате чего отец чуть не вылетел с дороги. Но он взял щенка, запихнул в пластиковую сумку с блюдом, готовый подарить его или оставить где-нибудь в районе заповедника Эль Пстерностер на съедение кабанам.

Хватило трех дней, чтобы он привязался к щенку и решил оставить его себе, несмотря на все протесты отца и его предостережения, что скоро ему надоест за ним ухаживать. Он не мог выгнать из дома существо, с которым с первой минуты нашел общий язык, такое невинное и преданное, за всю свою жизнь не сделавшее никому ничего плохого.

Он взял на себя все обязанности по содержанию, противостоя некоторой стеснительности, когда выходил с ним гулять в первые дни: высокий толстый мужчина ведёт на поводке маленького щенка, терпеливо и смешно ожидает у дерева, пока тот поднимает лапу, когда другие животные подходят обнюхать его, лицемерно улыбается хозяевам, иногда притворно ругает его чрезмерно высоким голосом. И всё это в Бреде, в маленьком провинциальном городе, который никак не может избавиться от своего деревенского прошлого и представлений, что собака - это животное-паразит вроде ящерицы, не заслуживающее такого внимания.

Потом он стал подыскивать ему имя, которое бы отличалось от кличек других собак, живших на их улице. Это оказалось нелегко, потому что ни одна из пресных банальных кличек не подходила этому теплому, мохнатому и прожорливому созданию,

Несколько дней он перебирал наиболее боагозвучные, пусть и бессмысленные звукосочетания, испанские и иностранные слова, грубоватые и утонченные прозвища, названия растений и животных, природных явлений и всех планет, героев древних мифов и современных кинофильмов, названия всевозможных минералов и экзотических мест, а также самые красивые имена для собак.

Иногда он называл его каким-нибудь именем, которое в первую минуту ему понравилось, но потом он решил от него отказаться. А потом, однажды вернувшись из школы, он вдруг понял, что нашел для щенка имя, о котором прежде даже не думал. Он назвал щенка Бруно, потому что это слово точно оттеняло его чёрную масть, пусть и с рыжими подпалинами, его мягкую шерсть и отчасти - его характер, веселый и ласковый.

Казалось, имя сделало его взрослее, и Бруно начал усваивать основные правила гигиены и поведения. Его живой ум, благодаря которому он все схватывал на лету, был еще одним поводом для восхищения. Он никогда не думал, что собака может так слушать, подняв голову и преданно глядя на него, пока он не кончит говорить, как будто понимает каждое слово. В школе, кстати, было немало учеников, чья память и способность к обучению не шли ни в какое сравнение с собачьей.

На протяжении четырех лет - всего лишь четырёх лет, слишком короткая жизнь даже для собаки! - Бруно был для него одновременно маленьким ребёнком, о котором нужно заботиться, и верным другом, скрашивавшим его одиночество и заполнившим душевную пустоту. А потом случилось то, что случилось: висящее окоченевшее тельце и этот мальчишка...

Он вошел в прихожую, поздоровался с Петрой, готовившей в кухне обед, и направился в комнату отца.

- Как ты сегодня себя чувствуешь? Когда я уходил, ты еще спал.

- Я почти не спал всю ночь, - пожаловался отец; он был одним из тех больных, которые очень не любят признавать, что им стало хоть чуточку лучше, отрицая любое улучшение самочувствия. - А потом меня разбудила Петра своим стуком и хлопаньем дверей. Думаю, она нарочно это делает.

- Да нет, папа. Просто кто-то должен убираться в доме и содержать его в порядке, а это невозможно делать без шума.
- Но ведь не обязательно включать радио и эту ужасную музыку.

- Хорошо, я поговорю с ней, чтобы, она включала тише.
- Она и ухом не поведет. Такое впечатление, что в этом доме распоряжается она, а не мы.

Он раздраженно прищелкнул языком. Каждый день повторяется один и тот же разговор, и этому не будет конца. Он сам сказал помощнице, что в десять утра она должна его разбудить, чтобы он принял лекарства, но если бы отец узнал об их сговоре, он бы отказался их принимать.

К тому же единственным средством, чтобы он спал по ночам, было не давать ему спать днем. Первую половину ночи он еще спал, а потом, ближе к рассвету, вставал и начинал бродить по дому, как призрак, гремел цепью унитаза, включал телевизор, что-то жевал на ходу, а видя, что сын не собирается вставать, заходил к нему в комнату и начинал жаловаться на боли и на бессонницу.

Возможно, Петра и пользовалась его слабостями ради собственного удобства, но они не могли обойтись без неё. Она уже много лет работала у них в, доме, и уже стала чем-то вроде английского дворецкого, который делает покупки, убирает, гладит, впускает или не впускает посетителей, напоминает о важных датах и сроках коммунальных платежей и правит домом так, что в, конце концов становится незаменимым для тех, кому служит. Петра жила в том же доме, в тёмной квартире цокольного этажа, и эта близость давала им возможность в любое время вызывать её по любому поводу. А кроме того, она была превосходной кухаркой.

- Ты принял лекарства? - спросил он. На ночном столике стояли флаконы с надписями "Нембутал", "Сантак", "Преднисона", успокоительными...
- Да.
- Тогда пойдём обедать. Я помогу тебе встать.

Он под руку проводил его в столовую. Сквозь ткань пижамы он чувствовал его болезненную худобу - результат болей и химиотерапии. Он чувствовал, что его суставы еще двигаются, но сухожилия совсем истончились и при напряжении странно твердели, отнимая немало сил, которые были ему нужны, чтобы отсрочить неизбежное. Так птица цепляется за ветку дерева, вырванного с корнем ураганом.

Они сели за стол, накрытый Петрой; отец с нетерпением посмотрел на кастрюлю с дымящейся едой, и струйка слюны потекла из уголка его губ. Это была единственная радость, которая у него осталась: радость вкусовых сосочков на языке; это была единственная часть тела, еще способная посылать и получать точные сигналы от мозга.

Врач говорил, что одним из наиболее частых побочных эффектов химиотерапии является потеря вкуса, возможна также потеря аппетита, потому что любая еда приобретает привкус металла. Однако, с его отцом этого не случилось. При виде накрытого стола лицо отца озарилось радостью.

Положив овощи, отец не стал дожидаться, пока он тоже сядет. и начал жевать с глухим чавканьем, напоминающим кваканье лягушек в луже. Его удивлял аппетит отца, его голод, которого не заглушали ни боли, ни лекарства, словно еда была для него самым эффективным противоядием против наступления рака. Он много раз спрашивал, не была ли его болезнь следствием тридцатилетней работы в ядерном центре, но лечащие врачи утверждали, что здесь нет прямой очевидной связи.

В другие дни отец пользовался моментом, когда они оставались вдвоем, чтобы вволю пожаловаться на свои боли, на Петру и на несправедливость мира, судя по новостям, которые он смотрел по телевизору. Но сегодняшний обед прошел почти молча, и они открывали рты лишь для того, чтобы заглатывать еду со своей обычной жадностью. Когда они доели овощи, он поднялся, чтобы принести второе блюдо.

Вернувшись в столовую с блюдом жаркого, он на миг застыл, внезапно уставившись на голый череп отца, полностью облысевший из-за химиотерапии, на его челюсти, пережевывающие кусочек хлеба. Ничто другое в нем не предвещало так явственно близость смерти.

Желтоватая бледная кожа, испещренная темными венами, лишенная того здорового блеска, каким отличаются обычные мужские лысины; оттопыренные уши, кажущиеся еще больше из-за отсутствия волос, проступающие сквозь тонкую кожу швы между чёрными костями, наглядно показывая строение черепа.

Внезапно он почувствовал такую жалость, что блюдо с жарким задрожало у него в руках. Жалость к отцу и к себе самому, ибо явственно увидел свое безрадостное будущее, когда он останется совсем один; будет сидеть за этим самым столом, накрытым этой самой пожелтевшей скатертью, с этими самыми приборами, опираясь ногами на этот самый ковер, уже обтрепавшийся по краям, повторяя изо дня в день один и тот же сюжет.

Он позволил отцу положить себе еды, а тот старался скрыть, как дрожат его руки, когда отпивал воды из стакана, тщательно вытирал губы и расставлял на столе посуду с геометрической точностью. Затем он отрезал кусочек мяса и положил в рот, но, несмотря на то, что всегда возвращался домой из школы со зверским аппетитом, сейчас он почему-то не чувствовал голода.

Мясо показалось ему жестким, волокнистым, застревающим в зубах; он так и не смог его проглотить, сколько бы ни пережёвывал. Посмотрев на отца, который заглатывал куски с таким удовольствием, что казался сонным, он понял, что причина не в жесткости мяса, а в недостатке слюны в его пересохшем рту.

***
- Думаю, у нас уже кое-что есть, лейтенант, - сказал Ортега, один из двоих его молодых помощников, которым предстояло помогать ему в этом деле. Рядом с ним стояла агент, первая женщина в его подчинении.

- Рассказывай.
- Единственный ФН-1900 в Бреде зарегистрирован в архивах суда. Он был конфискован у кофейного контрабандиста в 1962 году. К нему - коробочка с патронами и глушитель.

- И глушитель?
- Да.
- Это объясняет, почему никто не слышал выстрела. Да и дата выпуска совпадает с датой выпуска патрона.

- А вот дальше следы его теряются. В следующем году он еще фигурирует в ведомостях инвентаризации, а в 64 - уже нет. Мы искали его следы, но его не продавали в том году с оружейного аукциона.
- Тогда?

- Мы думаем, его взял кто-то из сотрудников. Такой пистолет - настоящая драгоценность, чудо точности для оружия такого размера, просто находка для коллекционера, - сказал он с воодушевлением, выдававшим его страсть к оружию.
Гальярдо посмотрел на женщину и заметил у нее какой-то намек на ироничную улыбку при виде рвения товарища. - Мы хотели поговорить с одним из двух судей, работавших там в то время. Второй умер семь лет назад. Он нам рассказал кое-что интересное.

Он посмотрел на свою коллегу. Кажется, он сомневался, передать ли ей слово, чтобы она продолжила рассказ, но, видя, что она молчит, продолжил сам:

- Видимо, его коллега, большой любитель оружия, был весьма педантичен в этих вопросах. Он уверяет, что иногда позволял кому-либо из надежных доверенных людей оставить у себе оружие, которое им понравилось. Он сказал, что подписывал какую-нибудь чисто формальную бумагу, и оружие переходило к новому владельцу. Однако, от этих бумаг уже ничего не осталось.

- Старые методы, да? - спросил он, потому что ему не хотелось, чтобы этот агент, а в особенности, женщина (им обоим не было еще и двадцати восьми лет, так что оба еще даже не родились, когда конфисковали пистолет) догадались, что он, офицер, старше их на пятнадцать лет, не имеет никакого представления об эпохе, о которой идёт речь.

- Да, старые методы.
- И нет никакой возможности найти эти квитанции?

- Мы думаем, что нет. Нынешний судья нас тоже в этом уверял. Если хотите, мы можем продолжать запросы, но, видимо, в архивах ничего с тех времен не осталось, - вмешалась женщина.

- Ну, что ж, поищем еще немного. Но я уже отправил туда человека. А для вас есть другая работа.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на обоих агентов, так не похожих друг на друга, и эти различия лишь подчеркивала одинаковая форма и одна и та же среда, в которой они вращались. Ортега был из тех мужчин, что почти не чувствуют холода и в любое время года носят одежду с короткими рукавами, выставляя напоказ свои бицепсы и словно намекая, что он мог бы быть опасным, если бы не был таким дисциплинированным и честным. Андреа же была почти хрупкой, и лейтенант подумал, какими качествами она восполняет свою хрупкость, что смогла поступить в Корпус.

- Вы хорошо поработали, - похвалил он. - Надеюсь, мы чего-то добьемся, потому что, если мы найдем владельца оружия, возможно, мы найдём того, кто из него выстрелил. Добудьте мне сведения о людях, работавших в судах в 1963 и 1964 годах. Нужно будет поговорить с ними со всеми. С теми, кто еще жив.

- Мы это уже сделали, мой лейтенант, - перебила женщина, кладя перед ним пачку печатных листов. - Когда мы там были, мы подумали, что это может быть полезно. Гальярдо снова ощутил смесь беспокойства и удовлетворения, слыша, как она называет его "мой лейтенант", что в ее устах приобретало явно интимный тон.

- Спасибо, - сказал он, наклоняясь к ней, чтобы забрать бумаги: дюжина имен с адресами, по которым эти люди жили тогда, и годы их работы в суде.

Агент стояла совсем рядом, почти касаясь бедром стола; ему не давала покоя ее близость, пока он листал материалы дела.
Сначала, когда она пришла в отделение, ему не понравилось, что на эту должность взяли женщину, поскольку боялся, что она станет источником конфликтов и всяческих осложнений с другими агентами, которые все были мужчинами.

Однако, через несколько месяцев ее работы его прямо-таки пленили её готовность не жалеть сил на службе и тренировках, ее понимание и организаторские способности. Ему нравилась ее серьёзность, с какой она относилась к поручениям, даже самым банальным; нравилось, с какой решимостью она произносит формулу официального задержания, что так отличало ее от усталого равнодушия ветеранов; нравилась даже ее манера водить машину, ее внимание к каждому движению; нравилась настолько, что он даже сам пускал ее за руль своей машины и позволял ей ее вести, чего больше не позволял никому и никогда.

К тому же, когда она одевалась в штатское платье, не столь строгое, как полицейская форма, она становилась весьма привлекательной женщиной. Не раз он видел, как она говорит с Ортегой за пределами отделения. Хотя они были очень разными, он спрашивал себя, не связывает ли их нечто большее, чем служебное товарищество, и весьма удивился, обнаружив, что один из возможных ответов ему совсем не понравился. Возможно, с его стороны было ошибкой так часто оставлять их наедине: молодых мужчину и женщину, колесящих по пустынному ночному шоссе. Ничего, когда они покончат с этим делом, он подумает, как изменить ситуацию.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547631

Переводчики: passiflora, Yngigerd