Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Глава 10

Он поправил шлем и вырулил на шоссе, ведущее на Майоргу. Ему объяснили, где живёт Сальданья, единственный из родителей Школьного совета, который в вечер собрания ушел из бара в то же время, что и учителя, и имел возможность вернуться в школу.

Он не знал, что может узнать в этой беседе. В отличие от содержательных, точных и сдержанных слов учителей, с которыми он говорил, он подозревал, что для человека, живущего и работающего на земле, то грубое и одинокое напряжение, с каким возделывает землю, не зная, принесут ли его усилия плоды, в итоге определяет форму выражения мыслей, в которой по большей части преобладают односложные слова, энергичные движения головой для согласия или отказа, многократные повторения слов собеседника без высказывания своего мнения: этакая кротовая осторожность, приправленная сельской хитростью.

Он спокойно и без приключений проехал десять километров до зоны по другую сторону Леброна, где были разбросаны усадьбы, окружённые участками в восемь - десять гектаров, большую часть которых занимали посадки кукурузы, табака, помидоров, заливные луга и фруктовые деревья - все те культуры, что прежде не могли здесь расти из-за нехватки влаги, пока тридцать лет назад не построили оросительную систему. Все эти культуры, прежде неизвестные в Бреде, вскоре стали чувствовать себя здесь как дома, словно на протяжении веков росли на этих плодородных землях, где требовалась лишь вода, чтобы эти земли стали давать небывалые урожаи.

Дом Сальданьи, стоявший рядом с шоссе, нельзя было спутать ни с каким другим: добротное строение из двух срубов, с крыльцом и террасой, с громоотводом и спутниковой антенной, говорившими о том, что это - жилой дом, в отличие от других подобных строений - мощных, грубых, темных, больше похожих на склад, чем на место отдыха после рабочего дня.

Кроме того, пространство между домом и дорогой , хотя и выглядело пустынным, не так давно было садом, что любой другой земледелец Бреды посчитал бы бессмысленным расточительством, и уже своим расположением, шириной и контурами потрёпанных цветников сад выдавал размах, которого обычно не было у тех, кто использует свои земли только под сельское хозяйство.

Несколько тенистых деревьев, стебли роз, необрезанная сирень, остатки гераней и других декоративных растений, выносливых, чтобы противостоять смерти - с тем же упрямством, с каким красивая женщина противостоит последствиям кораблекрушения в надежде восстановить всё своё великолепие, как только её подберёт корабль и капитан пригласит на обед в кают-компанию, - придавали дому вид скорее особняка, чем жилища сельского жителя.

В глубине виднелся давно не чищенный бассейн, в котором плавали опавшие листья, сияя на солнце, как маленькие золотые монетки, не желающие тонуть. Купидо заметил, что половина просторного участка засажена кукурузой, уже начавшей терять рыльца, а ее острые, как шпаги, листья приобрели серовато-бурый оттенок; другую половину участка записали плодовые деревья - яблони, груши, персики, с которых уже обобрали плоды.

В целом усадьба производила такое впечатление, словно ее хозяин, не отрываясь от земли и ее корней, в то же время был знаком со многими удобствами города и умел ими пользоваться: здесь были и сад с бассейном, и спутниковая антенна, и громоотвод, и кондиционер, и в то же время - прекрасный пейзаж, тишина и независимость.

Совмещение сельского хозяйства и достижений цивилизации, которое в других местах давно уже не казалось чем-то странным, здесь, в Бреде - городке, где первые каменные постройки были оборонными сооружениями, строгими и суровыми, не было места никаким диковинкам и новшествам. Крестьяне, которых знал Купидо, были людьми упрямыми, угрюмыми и молчаливыми, любившими хвастаться, что могут раздавить осиное гнездо своими мозолистыми руками, даже не почувствовав ни единого укуса, забить теленка ударом кулака или съесть в один присест целый килограмм вяленой говядины без всяких неприятных последствий для желудка.

Он слез с велосипеда и окликнул хозяина сквозь решетчатую калитку. На крыльцо вышел мужчина неопределенного возраста с густыми, рано поседевшими волосами. Он пригласил его войти, и детектив преодолел разделявшие их тридцать метров.

Он был одет в одну из тех синих рубашек, какие пару десятилетий назад носили лишь строители и рабочие на заводах, откуда они распространились повсюду и нашли применение у крестьян, оказавшись необычайно удобными. Однако, что-то в его облике делало его непохожим на обычных крестьян: то ли сильные, но чистые руки, то ли гладко выбритое лицо, не вязавшиеся с его грубой одеждой.

Детектив назвал свое имя и профессию и рассказал, что привело его сюда. Он по-прежнему стоял, придерживая за руль велосипед, а Сальданья молча слушал, стоя на крыльце. Возле одной из колонн раскачивался на ветру свисавший с крыши провод громоотвода.

- Кто вам платит за эту работу? - спросил он наконец. - Школьные учителя?
- Нет. Отец одного из учеников.
- Но ведь не ученика же убили, - сказал тот.

Купидо ошарашенно посмотрел на него, не понимая, что тот хочет сказать; а впрочем, тему было не привыкать к бессвязности подобных заявлений.

- Проходите, - сказал он внезапно. Махнув ему рукой, он открыл дверь в дом.

Оставив велосипед у крыльца, детектив последовал за ним. Он согласился выпить стаканчик пива и, следуя за хозяином на кухню, окинул взглядом дом. Вопреки его ожиданиям, здесь не было никакого деревенского декора: ни старинных ручных мельниц, ни коллекций заржавленных ключей, ни натюрмортов с овощами, фруктами и охотничьими трофеями, ни инструментов, которыми все уже забыли, как пользоваться, ни деревянных хомутов, ни пожелтевших фаянсовых блюд... Во многих крестьянских домах все это вызывало ностальгию по прежнему образу жизни, от которого, однако, хозяева всеми силами старались сбежать.

На стеллаже возле камина стояло около сотни книг; Купидо удивился, скользнув взглядом по их заглавиям: многих авторов он никак не ожидал здесь увидеть. Здесь были Толстой, Сервантес, Еврипид, Гарсия Маркес. Сняв с полки том писем Кафки и открыв его на странице с загнутым уголком, он увидел несколько фраз, подчеркнутых карандашом: "Я чувствую себя школьником, учитель расхаживает взад-вперёд, весь класс уже справился заданием и разошёлся по домам, и только я один, усталый и безутешный, не могу решить задачу по математике и надеюсь на помощь учителя.

Конечно, он пытается оправдывать себя, предъявляя несостоятельные претензии к учителям".
Закрыв его, он повернулся в сторону двери, из-за которой послышались шаги. Взгляд его остановился на фотографии в рамке под стеклом, стоящей на каминной полке, с которой улыбались сам Сальданья, его белокурая женщина и, очевидно, двое их сыновей: малыш четырех - пяти лет и мальчик-подросток.

- Моей жены нет дома. Она работает в Бреде и ждет, когда можно будет забрать из школы нашего сына, - пояснил он, предваряя его любопытство.

Купидо не хотел начинать разговор ни в форме допроса, ни в форме игры, как обычно делал, когда хотел подтолкнуть собеседника рассказать нечто такое, что он желал бы скрыть. Он понимал, что зачастую любопытство, которое он проявляет к собеседнику, оказывается слабее, чем ответное желание узнать, что он хочет спросить. Так что ему не было необходимости вести себя как дотошный инквизитор.

Разумеется, были люди, которые отказывались отвечать, но лишь немногие отказывались выслушивать его вопросы и проверить, на что не обратили внимание. А кроме того, он очень старался не выпячивать свое превосходство, которое в конечном счете исходит от любого человека, задающего вопросы, умело выбирающего темы, которые их интересуют, независимо от того, по какому руслу пойдёт разговор.

Однако, он чувствовал, что с Сальданьей эти стратегии не пройдут. Этот человек казался совершенно равнодушным к нему; не подозрительным, не заинтригованным, а именно равнодушным.
- Так о чем конкретно вы хотели поговорить со мной?

- В тот вечер, после собрания, вы вышли из бара в то же время, что и учителя. Вы не хотели оставаться с другими родителями из школьного совета, ведь так?

- Да, это правда. Я скоро ушел. Мне не о чем говорить с другими родителями. Да и учителя, признаться, не вызывают у меня симпатии.

- Но вы же состоите в школьном совете. И вступили в него добровольно.
- Да, конечно. Лучший способ убедиться, что они хорошо выполняют свои обязанности - это следить за ними изнутри.

Купидо снова удивлённо посмотрел на него. Как-то не принято было столь откровенно выражать вслух свое презрение к профессии, которую все средства массовой информации дружно восхваляли, всячески превознося ее важность, хотя в конечном счёте ни государство, ни общество ничего не сделали, чтобы поддержать ее достоинство и добавить ей престижа и уважения.

Одним словом, публичное восхваление, личное презрение. Таково было неразрешимое противоречие: почему в то время, когда наконец возобладало историческое согласие о распространении образования на весь народ как лучшее оружие для его освобождения и процветания, главные герои при этом находятся на самом низком уровне социального одобрения?

- Что вы имеете против этой школы?
- А вам разве не рассказали?
- Нет.

- Кроме всего прочего они убили моего сына.
- В школе? - ошарашенно спросил Купидо.

- У вас ведь нет детей.
- Нет, - ответил Купидо.

Сальданья посмотрел на него таким взглядом, словно все еще был на крыльце, а детектив - внизу, возможно, уже сожалея, что пригласил его в дом, и раздумывая, найдут ли его горькие слова отклик в душе этого бессемейного человека, который явился к нему в дом в велосипедном трико, и которому платят именно за то, чтобы он не верил ни единому его слову. Тем не менее, он все же заговорил:

- Я знаю, мой сын был трудным парнем. С малолетства он не знал покоя. Он был из тех детей, кому надо все хватать и пробовать, подтаскивать стулья к окнам, чтобы высунуться наружу, и все время лезть к печке, словно в ней спрятаны сокровища. В гостях такие дети сводят с ума хозяев. Мне самому бывало с ним трудно, но в конечном счете он всегда слушался, если с ним поговорить спокойно.

Он посмотрел на Купидо, желая убедиться, что тот все правильно понял. Детектив сдержанно кивнул.

- Уже в младших классах ему было нелегко учиться. Он остался на второй год. Но когда он перешёл в старшие классы, проблемы еще больше усугубились. Он не любил учиться, и никто не мог объяснить ему, что это необходимо, что всем нам приходится делать много такого, что нам не нравится.

За плохими оценками вскоре последовали целые часы в коридоре, когда его выгоняли из класса. Это наказание, которое для других было бы болезненным и унизительным, для него означало полную свободу, потому что там никто за ним не следил. Под конец он даже сам стал провоцировать учителей, чтобы они выгоняли его из класса. В первый раз его исключили из школы на три дня за то, что он оскорбил учителя, который, как он считал, первым его унизил.

Не думайте, что я пытаюсь его оправдать. Я лишь хочу уравновесить вину. В следующем году он желал избавиться от школы еще сильнее, чем учителя от него. Со стороны я видел, что не в силах контролировать ситуацию; уж как я просил его взяться за ум и набраться терпения, хотя в душе уже знал, что его разочарование непоправимо. Однажды.. - он запнулся, сомневаясь, стоит ли продолжать.

- Продолжайте, - попросил Купидо.

- Однажды, на уроке, который вел завуч, случилось нечто такое, чего я не могу забыть. Мой сын принес в школу сколопендру. Живую, хоть и в стеклянной банке. Его всегда тянуло к подобным тварям. Каким-то образом Корона об этом узнал и заявил, что, если кто-то принес в школу насекомое, пусть немедленно вынесет и выбросит в унитаз. Вас когда-нибудь кусала сколопендра?
- Нет.

- Это очень больно, как укус сороконожки. А потом навсегда остаются шрамы, вроде тех, что остаются после точечных операций, - объяснил он, немного помолчав. - Мой сын спрятал ее в карман брюк. Он терпел боль от ее яда, но не хотел подчиниться учителю. Когда он пришёл домой, его бедро распухло и покраснело, но он не издал ни единого стона.

Сальданья посмотрел на фотографию, стоящую на полке, и продолжил:

- Чуть позже его окончательно выгнали, и, как того требует закон, им пришлось искать для него новую школу. Все более или менее приличные школы закрыли для него свои двери. Полагаю, оттуда позвонили нашему директору, чтобы выяснить, что за фрукт этот парень - все эти маленькие мирки, знаете ли, очень связаны между собой. И если кого-то исключили из школы - для системы образования такой ученик все равно что для общества - человек с судимостью: на нем несмываемое пятно, и ни в одно приличное место его не примут. Вы должны знать это лучше, чем я.

Купидо промолчал, не желая отвечать на этот провокационный вопрос. И так было ясно, что он все знает. С его пальцев еще не сошли чернильные пятна, полученные в судебных архивах Бреды, и он знал, каких усилий стоило таким людям устроиться на работу. И сколько людей искали возможность переехать в другой город, где их никто не знает..

- В этой самой школе, откуда его исключили, мне предложили отправить его в интернат, подальше отсюда. Этот интернат находится где-то далеко на отшибе, и там очень суровая дисциплина, почти как в тюрьме или колонии, содержатся там совсем неуправляемые дети. Я отказался, понимая, что это не выход. Другим вариантом были старые школы при кладбище - единственное место, куда его брали. Вы их знаете?

- Да, - ответил детектив. Эти школы находились в Здравнице Епископа, самом криминальном районе Бреды. При упоминании об этом районе все тут же вспоминали анекдот, родившийся тридцать лет назад из-за ошибки наборщика, перепутавшего несколько букв. И в итоге в день его открытия этой тогдашней новостройки на первой странице местной газеты красовался заголовок: "Приглашаем всех в Задницу Епископа".

В здании его новой школы было всего восемь классных комнат, в которых никто даже не озаботился провести ремонт, а потому там всегда было сыро и пахло запустением. Это была маленькая старая школа, с вечно закопченными стеклами, грязными стенами, исписанными всевозможными ругательствами, с крыльцом, на ступенях которого то и дело справляли большую и малую нужду, с преподавательским составом, который постоянно менялся, не выдерживая хамства школьников и их родителей, ютящихся в этом гетто разрушающихся трущоб, куда Бреда выбрасывает все, что мешает ее затхлой благообразности. Так, изрядная часть населения этого района рано или поздно оказывалась в тюрьме или в борделе.

- Быть может, мне не стоило отдавать его в ту школу, хоть он и пробыл там меньше года. Но я подумал, что ему будет полезно увидеть другую жизнь и других людей, куда более обездоленных, чем он, которые живут намного хуже. А кроме того, это был его последний школьный год. В следующем году ему предстояло поступать в институт.

Он замолчал, чтобы промочить пересохшее горло изрядным глотком пива. Казалось, он собирался с силами, чтобы перейти к самой болезненной части своего рассказа.

- Но мой сын был еще слишком юн, чтобы правильно понять эти уроки. В первые месяцы мы пытались его расспрашивать, как у него дела в школе. Он почти не жаловался, стал гораздо спокойнее; казалось, эта перемена его изменила. Нас, конечно, удивляло такое его смирение, но мы обманывали себя, что таковы все подростки: они тоскуют, когда мы радуемся, зато кажутся счастливыми посреди полного краха.

Когда мы поняли, что с ним происходит, было уже слишком поздно. Мы перепутали причину и следствие. Сначала мы ни о чем не подозревали, потому что всегда давали ему немного денег; но потом он стал воровать вещи из дома. А еще он таскал продукцию с нашего участка: фрукты, которые мы собирали, сперва килограммами, потом - ящиками. Когда он нам об этом рассказал, мы даже восхитились, какую он проявил изобретательность, когда все это прятал.

Позднее началось уже откровенное воровство, из дома стали пропадать ценные вещи, которые были слишком глубоко запрятаны, чтобы, мы вовремя заметили их пропажу. Все покатилось по наклонной. Ему было шестнадцать лет, и оказалось, что уже несколько месяцев он колется. Зажигалка, ложка и шприц, найденные в кармане его куртки. Мы с женой всеми силами старались вытащить его из этой трясины.

Мы ни днем ни ночью не спускали с него глаз, ни на минуту не оставляли его одного. Мы все уши ему прожужжали, какой вред он наносит самому себе, но так и не добились ничего: он лишь стал еще более беспокойным и озлобленным, и успокоить его могла лишь доза. Под конец нам пришлось запереть его в подвале, и там он, кажется, бился головой об стену.
Когда же мы окончательно убедились, что ничего не сможем сделать, мы поместили его в наркологический центр.

В том числе и для того, чтобы он перестал нас так ненавидеть. И снова было уже слишком поздно. Быть может, случись это сейчас, он мог бы остаться в живых и вести более-менее сносную жизнь, но четыре года назад ещё не было эффективной терапии.

Он снова замолчал, допил остатки пива и продолжил свой рассказ с откровенностью, выдававшей его боль, которой он в то же время упивался - рассказ о том, как несчастье обрушилось на их дом, чтобы разбить вдребезги все мечты о счастливой жизни и все надежды выбраться в люди и перестать быть простым крестьянином, покрытым грязью и потом, поставляющим городам пропитание в обмен на монеты, которые ревниво прячет под камнем.

Он начинал свой рассказ с безразличием человека, подозревающего, что его собеседник не может понять и принять его мотивы, однако молчаливое внимание Купидо заставило его голос отозваться новой болью. Теперь он уже не просто рассказывал свою историю; казалось, сейчас он вновь переживает свои страдания.

- В первое время после его смерти мы пребывали в таком оцепенении, что не могли ни о чем думать. Было тяжко жить в опустевшем доме, смотреть на его пустой стул за обеденным столом, заходить в его опустевшую комнату. Нам было так больно, что мы, даже не пытались это осмыслить. Но с течением времени понемногу я смог выяснить причины и найти виновных. Свою вину я знаю.

Но я также знаю, что, если бы в первой школе к нему бы отнеслись иначе, если бы его не выгнали, с ним не случилось бы всего остального. Вот уже четыре года, как я оплакиваю моего сына и не могу себе этого простить. И никто не вправе требовать, чтобы я простил их. Никто не вправе требовать, чтобы я об этом забыл или хотя бы смирился. В школьном совете, решившем его исключить, были Де Молинос, Нельсон, Ларрей и многие другие. Потом я узнал, что Ларрей среди них был единственным, кто предлагал дать ему еще один шанс. За это я до сих пор ему благодарен.

***
Покинув усадьбу Сальданьи, Купидо, как и собирался, свернул на южное шоссе, не обращая внимания на усталость в ногах и легких; это шоссе являло собой череду крутых подъемов на Юнке и Вулкан, где рука человека еще не добралась до дикой природы.

К тому же, подъем в гору требовал от него напряжения всех сил и особой сосредоточенности, что мешало посторонним мыслям лезть ему в голову. Сейчас ему нужно было как-то уложить в голове слова Сальданьи, проанализировать связи между школьными учителями и единственным из родителей, состоявших в школьном совете, кто имел возможность выстрелить в тот вечер в затылок Ларрея.

Чтобы завершить первую часть расследования, он должен поговорить со всеми, кто так или иначе замешан в этом деле, как всегда поступает хороший врач, который, прежде, чем ознакомиться с результатами анализов, снимками и радиограммами, расспрашивает пациента о симптомах и его собственных подозрениях, образе жизни, аллергиях, перенесенных операциях, много ли он раньше болел. И, как хороший врач, он прежде всего должен поставить правильный диагноз, чтобы не начать неправильное лечение, побочные эффекты от которого могут принести больше вреда, чем пользы.

Он действительно испытывал чувство растерянности и не знал, каким путем идти. Он не представлял, какие были мотивы этого убийства, кто это сделал, почему выстрелил. Он повидал достаточно всевозможных преступлений, чтобы понимать, что двух одинаковых не бывает, что из них не получится вывести общую норму. Каждое из них отличается от предыдущего, каждое имело совершенно особую степень тяжести и требовало своего наказания.

В некоторых случаях бывало нетрудно обнаружить мотивы убийства; в других - напротив, легко было найти не мотивы, а самого убийцу. Но на этот раз одно наложилось на другое: ни у кого, казалось, не было причин стрелять в Ларрея. Да, бесспорно, кое-кто из свидетелей не жалел усилий, поливая тех, кого ненавидел, и тратя на это куда больше времени, чем на похвалу тех, кого любил, словно ненависть занимала в их мыслях намного больше места, чем дружба. Однако, конкретно про Ларрея никто ничего плохого не говорил.

Однако, его работа заключалась в том, чтобы разоблачать видимость. Он знал, что жизнь слишком длинна, чтобы не совершать никаких ошибок или не причинять никому вреда, знал, что все так или иначе хранят секреты разной степени постыдности и многие в состоянии предпринять некоторые шаги, чтобы сохранить это в тайне.

Его профессия, как и несколько других, позволяла ему знать разнообразие мотивов, побуждающих человека причинять вред другим людям и заставляла задавать себе вопрос: как продолжать заниматься своим делом и не терять остатки надежды, необходимые для того, чтобы верить в лучшее. Погружаясь в самые глубокие закоулки душ стольких людей, он обнаружил, что иногда границы добра и зла они переходят с большой лёгкостью, даже самые обычные, спокойные и неприметные.

Иногда он вспоминал утверждение Уорхола, что у каждого человека в определённый момент есть возможность получить свои пять минут славы. Он не верил в это утверждение. Наоборот, он верил, что если что и есть у каждого человека, так это возможность навредить другим за эти пять минут, если они уверены в своей безнаказанности. И только отсутствие поблизости подходящего оружия удерживает их от преступления.

В этом деле, которым он сейчас занимался, кому-то представилась такая возможность, и он без колебаний ею воспользовался. Все указывало на то, что это кто-то из тех, с кем он говорил в последние дни; перед глазами стояли
красивое лицо Нельсона, растерянное и испуганное - Риты, выражение раненой жертвы на лице Де Молиноса, подозрительное - Хулиты Гусман, потухший взгляд Сальданьи, равнодушно-невозмутимое лицо Короны и энергичная мимика Моисеса.

За исключением наблюдателя, чье присутствие в школе было неконтролируемым, неуместным и странным, остальные шестеро в тот вечер вышли из бара раньше остальных, и каждый, как все они утверждали, в одиночку отправился домой. Любой из этих семерых мог проследовать за Ларреем в кабинет.

Он доехал до одного из бесконечных прямых подъёмов на шоссе, которое кажется едва поднимающимся, высота издалека кажется совсем небольшой, но по прошлым поездкам он знал, что она выматывает, потому что обманчивый вид не давал ему подобрать сбалансированный расход сил. Для прогулок ему никогда не нравились длинные прямые дороги: они подчёркивали монотонность полей, исключали сюрпризы за поворотами и притупляли внимательность велосипедиста или автомобилиста, что было опасно.

Однако, он направился прямо к нему, крутя педали и не вставая с седла, наклонив голову, подгоняемый ветром, дующим в спину. Даже так он поднялся почти без сил. Он остановился отдохнуть на вершине, которая в отличие от склона, по которому он поднимался, неожиданно обрывалась с другой стороны, а спуск был таким крутым, что создавалась впечатление того, что если набрать скорость, прежде чем спуститься можно оторваться от земли и взлететь над полями злаков.

Орошаемые земли остались у него позади, воды Леброна, растекшиеся болотами, сошли на нет еще несколько километров назад, стекая в последние арыки, питавшие заливные луга и поля люцерны и засухоустойчивых культур, таких, как подсолнечник и соя, возвещая о переходе к более бедным и пустынным землям, бесплодным холмам, уставшим от борьбы с геологическими силами. А вдалеке, в в тридцати километрах к северу, вздымались в небо горы-близнецы Вулкан и Юнке.

На несколько минут он задержался на вершине холма, рядом с желобом, глядя на белесый туман и зеленые пятна кустов, более неприхотливых, жизнеспособных и стойких, чем деревья. Полюбовался видом на деревню , название которой с детства его пугало и завораживало: Силенсио. Затем развернулся и покатил обратно, в сторону Бреды.

Он не знал, в каком направлении двигаться. Единственная возможность была поискать в банке Хулиана Монастерио и выяснить, есть ли у кого-нибудь из этих семерых ячейка в банковском сейфе. Если всплывет чье-то имя - возможно, дальнейший путь будет ясен. Но для того, чтобы банк выдал ему эти данные, необходим судебный ордер, о котором ему, детективу, не имеющему других связей с властями, кроме дружбы с лейтенантом полиции, не стоило даже мечтать.

Только Гальярдо мог ему в этом помочь. Но для этого пришлось бы ему рассказать, откуда он узнал про пистолет, а значит, втянуть в это дело своего клиента, хотя сохранение его инкогнито было главным условием контракта... Слишком много препятствий, чтобы с этим справиться. По крайней мере, - подумал он, - лейтенанту тоже выгодно держать в тайне имя владельца оружия: не такая уж уж высокая цена за возможность найти виновного. Да, пожалуй, - подумал он наконец, когда показались первые дома Бреды. Нужно только уговорить клиента, чтобы он согласился начать этот торг.

Усталый, он выбрался из седла, уже в гараже, посмотрел на счётчик и убедился, что проехал почти семьдесят километров. Неплохо, хоть в этот момент у него было ощущение, что, если он сделает еще хоть шаг, ноги у него просто отвалятся.

Вернувшись домой, он принял горячий душ и разогрел себе готовый обед, из тех, которые в последнее время все чаще покупал в магазине. Прежде, чем набрать номер Хулиана Монастерио, он прослушал сообщения на автоответчике. Клиент его опередил: он хотел срочно поговорить и просил позвонить ему как можно скорее.

Он снял трубку после первого же звонка. В голосе собеседника слышалось явное нетерпение.
- Нам нужно срочно поговорить. Кое-что случилось. Вы можете прийти в магазин?
- Буду через десять минут.

Оставив на столе немытую тарелку, он отправился в магазин. Дверь была уже заперта, но Хулиан Монастерио это предвидел и отпер ее, едва увидев его через стекло витрины.

За прилавком стояли два стола, уставленные компьютерами, у некоторых был снят верх, и, хотя в этом магазине торговали самой сложной техникой, он сохранял статус мастерской, где ручная механика еще не исчезла из списка естественных человеческих задач.

В углу громоздилась куча старых аппаратов - возможно, еще прекрасно работающих, однако, уже устаревших и с недостаточной памятью и ускорением, чтобы потянуть новые сложные программы. Купидо мимолетно подумал, что другого пути, пожалуй, и нет: чтобы идти вперёд, человеку приходится оставлять кучу отходов. Чем больше совершенствуется цивилизация, тем быстрее растут груды оставляемого ею мусора. Мусор - последняя цена, которую приходится платить за успех.

- Сегодня утром ко мне домой приходила полиция. Мужчина и женщина, совсем молодые. Они знают, что пистолет был вынесен из суда незаконно, но не знают, кто его забрал. Они опрашивают всех, кто работал там сорок лет назад, а также их детей.

- Что вы им ответили?
- Единственное, что мог сказать. Что я ничего об этом не знаю, и что я никогда не слышал, что у моего отца было оружие.

- Вы считаете, они вам поверили?
- Думаю, что да.

Купидо слегка кивнул, несколько успокоенный. Однако, он сомневался, что Гальярдо так легко отступится. Он слишком хорошо его знал и знал, что он снова и снова будет долбить в одну точку, пока не получит ответы.

- Потом я стал думать дальше. И я не уверен, что никто из товарищей отца или его коллег не знал, кто вынес пистолет. Да, многие из них уже умерли, а другие могли ничего не знать. Но что, если все же найдётся кто-нибудь, кто об этом помнит?

Детектив знал, что оба подумали об одном и том же: перед их глазами предстала хрупкая и безобидная с виду фигура, представляющая, тем не менее, нешуточную угрозу: один из тех немощных стариков, обременённых кучей болячек, что почти не выходят из дома, а если это и делают, то всегда прогуливаются по одному и тому же маршруту; из тех, что забывают имя собеседника или принять лекарства и не помнят, что случилось позавчера, зато хранят в своей окаменевшей памяти допотопные анекдоты и события, случившиеся несколько десятилетий назад: луч солнца, блуждавший по столу в рабочем кабинете, который он занимал в далеком прошлом; заключенный, которого он назвал по имени; помнит он и имя последнего владельца пистолета, который, при всей своей невиновности, все равно нарушил закон, спрятав его в книгу.

- Если кто-то что-то об этом помнит, - ответил он, - нелегко будет их убедить, что вы ничего не знаете. Я знаю этого лейтенанта. Его так легко не проведешь.

Хулиан Монастерио безнадежно опустил голову, и детектив снова почувствовал к нему прилив сострадания, к его беспомощности перед проблемой, с которой он никогда не сталкивался, к его подавленности, в состоянии которой любая новость заставляет вздрагивать.

- В таком случае, что мне делать?
- Торговаться, - ответил детектив, понимая, что тот может превратно истолковать его слова: ведь клиент умолял о спасении, а он предлагал ему почётное поражение.

- Боюсь, мне нечего им предложить.
- А я думаю, есть что, так же, как и им.

- И что же я могу им предложить? - спросил он, разводя пустыми руками, чтобы тот видел, что в них ничего нет, даже обручального кольца на пальце, от которого остался лишь белый ободок незагорелой кожи.

- Вы мне сказали, что в тот день, когда ваша ячейка в сейфе осталась открытой, кто-то ждал у входа в бункер, но вы даже не посмотрели на этого человека, а потому не можете сказать, кто это был и как выглядел.
- Да.

- Лейтенант отдал бы все на свете, лишь бы узнать, откуда взялся пистолет. Потому что тот, кто его взял, тоже должен иметь ячейку в банковском сейфе. Если выяснить, у кого они есть, вычислить вора будет нетрудно. В городе не так много людей, которые могли выстрелить в Ларрея. Если у кого-то из них есть ячейка в банке, это было бы весьма показательным совпадением, не находите?

- Но ведь мое имя в этом списке тоже будет, - возразил Хулиан. - А уж после утреннего визита они точно будут знать, кто был владельцем оружия. И обязательно спросят, почему я не сказал им раньше, как только обнаружил его пропажу. Не думаю, что они меня за это похвалят - после всего случившегося.

- Так я вам и предлагаю: поторговаться. Сообщить им об этом не под протокол, без свидетелей, не подписывая никаких бумаг. Сообщить ему, что знаете, откуда украли пистолет, но не знаете, кто это сделал. Он сможет это узнать и собрать все лавры. А взамен мы потребуем, чтобы настоящий владелец, у которого украли пистолет, полностью остался в стороне.

- Чтобы они даже не называли публично мое имя?
- Чтобы даже не называли публично ваше имя.

- И они на это согласятся? - спросил он с той же подозрительностью, что и в первый день, пока не убедился, что на этот раз удача на его стороне. - Закон на это пойдёт?

- Закон находит компромиссы и с менее честными людьми, чем вы, - сказал Купидо.

Иногда ему приходилось работать с людьми, которые ему откровенно не нравились, которые скрывали какие-то сведения или просто проявляли к нему безразличие, как к любому наемному работнику, которого наняли травить тараканов или убить ставшую ненужной собаку, и с которым стыдятся даже разговаривать, стараясь как можно скорее прекратить с ним отношения. Но к Хулиану Монастерио он с самого начала проникся симпатией, которую у него всегда вызывали беспомощные и обиженные люди. Еще не успев как следует его узнать, он уже понял, что его проблемы не ограничиваются одной лишь кражей пистолета, и что грозящая ему кара была бы слишком жестокой по сравнению с его виной.

- Вы уверены, что они оставят меня в покое? - допытывался Хулиан.

- Я уверен, что с лейтенантом можно договориться. В, любом случае, он тоже рискует, если вы будете по другую сторону баррикады.

Хулиан Монастерио поднялся, по-прежнему глядя на улицу сквозь стекло витрины. Улица была почти пуста: он заметил лишь нескольких спешивших прохожих. Он подумал о своей дочке. Если он не поспешит, он не успеет повидаться с ней, расспросить, как у нее дела с новой учительницей, и поцеловать ее прежде, чем она снова уйдет в школу.

- Я подумаю, - сказал он, повернувшись к Купидо. - Дайте мне день, чтобы подумать, и завтра я вам отвечу.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547636

Переводчики: passiflora, Yngigerd