Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Capítulo 12

- Ты хочешь ещё о чем-то поговорить со мной? - спросил Гальярдо, протягивая ему руку.
- Видите ли, мне кажется, время, от времени у нас неизбежно возникают разногласия.

Купидо назначил встречу на нейтральной территории: в кафетерии "Европа". Прошло три года после происшествия в "Патерностере", и теперь отель по выходным снова был полон, особенно с тех пор, как его включили в мишленовский список.
Он не хотел идти в участок. Он даже осмелился предложить ему прийти без формы, потому что предложение, которое он собирался ему сделать, предполагало некоторое нарушение суровых военных законов, к которым
Гальярдо относился с таким уважением.

- Ну, что ж, не могу сказать, что рад тебя видеть, - с легкой, иронией произнес он, даже не пытаясь скрывать любопытство и нетерпение. - Всякий раз, как ты появляешься, на нас сваливается прорва работы.

- Вы же прекрасно знаете, как я вам необходим.

Гальярдо улыбнулся, не разжимая губ, опускаясь в глубокое кресло в кафетерии.

- Ненадолго, - сказал он. - Для частных детективов остается не так много возможностей. Ваша профессия зародилась в средневековье, когда гражданскими преступлениями вынуждена была заниматься армия, и умрет уже в ближайшие годы, когда эти функции переложат на нас. Если тебя это хоть немного утешит, нам обоим придется искать другую работу.

- Не думаю, что вас расформируют, - возразил детектив. - Вы - единственное учреждение, кому платят жалованье с тем охотнее, чем меньше у вас работы.

- Ошибаешься, - возразил тот. - Будущее - за лабораториями и спутниковой связью, за аденином и джипами. За всем этим дерьмом с инициалами вместо имен.

Официант подал кофе. Гальярдо подождал, пока он отойдет, и продолжил:

- В конечном счёте, наши действия сводятся к контролю за соблюдением правил дорожного движения, наблюдению за порядком на улицах и сопровождению важных лиц. Если возникает какое-то загадочное дело, нас к нему стараются не подпускать. Из Мадрида нам неустанно повторяют: ни во что не лезьте. Сейчас звёздный час настал доя техников из лабораторий: они берут образец кожи или волос и через несколько часов сообщают тебе, кому он принадлежит, какого он пола, сколько ему лет, чем он питается, каковы его привычки, кем были его родители, и есть ли к него дети. Просто отвратительно! А нам остается лишь поехать и забрать преступника. Все дедуктивные методы и поиски неизвестного давно в прошлом. Тем не менее, подозреваю, что еще есть разные темные истории, где без нас не обойтись. Так о чем вы хотели поговорить со мной? - спохватился он.

- Об учителе, которого убили в школе.

- Ты тоже влез в это дело? - спросил лейтенант со смесью неудовольствия, что детектив вторгся на его территорию, и любопытства к тому, что он может рассказать.

- И что же?
- У меня есть информация, и я хочу поделиться ею с вами.

Лейтенант покачал головой, как будто сбылись его худшие опасения.
- Я это предвидел, - сказал он. - Такая скрытность не оставляет предполагать ничего другого.

- Так чего же вы хотите? Чтобы я предложил это в письменной форме?
- Не трогай меня за яйца, пожалуйста. Право, ты не детектив, ты торгаш. А всего хуже, что ты всегда предлагаешь чужой товар. Так какого черта ты продаёшь сейчас?

- Нечто такое, что приблизит вас к капитанской звезде, - с улыбкой ответил он, словно не заметив его вспышки.
Как и другие его знакомые агенты, Гальярдо метался между двумя крайностями: либо разговаривать, как министр, соблюдая все нормы и правила протокола, либо ругаться, как каторжник, давая, волю своей любви к площадной брани.

- Кончай свои штучки! Что ты знаешь?
- Я вам скажу, но при одном условии.
- Ты же прекрасно знаешь: есть вещи, которыми я не могу торговать.

- Вы же знаете, что в первую очередь я служу тому, кто мне платит, - ответил он. - И я, уверен, что он совершенно не повинен в случившемся.
Он осознавал чрезмерную торжественность своих слов, но при этом понимал, что такой язык, взывавший к столь же устаревшим, сколь и незыблемым правилам поведения - лучший способ его убедить.

Лейтенант долго смотрел ему в глаза; Купидо даже показалось, что слишком долго.

- В последние годы в этой стране все считают, что можно договориться с законом и изменить правила игры. Но чтобы тебе было ясно, я не намерен давать тебе больше, чем ты, можешь предложить, - произнес он наконец.- Надеюсь, твоя информация хоть чего-то стоит? Итак, что за условие?

- Его имя должно оставаться в тайне. Оно никоим образом не должно просочиться в прессу. За ним стоят люди, по которым это ударит еще сильнее, чем по нему. Дети. Мой клиент, - произнес он, хотя это слово всегда звучало для него немного странно, - готов понести личную ответственность за свою ошибку, которая не должна была иметь никаких последствий. Да, не должна была, - подчеркнул он.

- Какое-то преступление?

- Преступление? Нет, - соврал он.
Ведь он знал, что хранение оружия без лицензии является преступлением. В то же время, для человека, имеющего лицензию, это было бы, всего лишь небольшим административным нарушением. Но в данный момент это было неважно.

- Я сделаю все, что смогу.

Купидо слегка кивнул: этого ему было достаточно.

- Я знаю, откуда взялся этот пистолет. Тот самый бельгийский ФН модели 1900 года, с глушителем.

Глаза лейтенанта вспыхнули алчной радрстью. Учитывая запутанность подсказок, отсутствие интуиции, которая, подсказала бы верный путь, зашедшее в тупик расследование, эта новость стала для него неожиданным подарком.
- И откуда же? - нетерпеливо спросил он.

- Из ячейки в банковском сейфе, где он хранился. Мой клиент по ошибке оставил ячейку открытой или плохо ее закрыл. Это был один шанс на тысячу, даже на миллион - но это случилось. Кто-то взял пистолет оттуда прежде, чем служащие заметили открытую ячейку. Возможно, это был человек, ожидавший у входа в бункер, но мой, клиент не знает, кто это был. Он даже не посмотрел в его сторону.

Детектив рассказал все известные ему подробности: смерть матери, наследство, дата кражи, пистолет, спрятанный в книге, название банка - и попытался объяснить, почему владелец не заявил о пропаже:

- Ему и в голову не приходило, что кто-то воспользуется им таким образом. Он не из тех людей, что ждут от остальных только гадостей и все время держат оборонительную позицию. Зато он из тех людей, что иногда оставляют двери открытыми, - закончил он.

- Как его зовут?

- Хулиан Монастерио. Его отец работал в том суде до самой своей смерти много лет назад. Кажется, кто-то из служащих подарил ему этот пистолет, который с тех пор стал предметом семейного достояния. Для него этот предмет не имел никакой иной ценности, кроме памяти. Его имя вам должно быть известно: двое ваших агентов должны были его выяснить за последние дни.

- И он молчал? - возмутился лейтенант.

- Конечно, и дальше будет молчать! Дело уже слишком далеко зашло, чтобы так легко отступить. После всего случившегося, кто поверит в эту историю: что банковский сейф был плохо закрыт, и кто-то спер оттуда пистолет, спрятанный внутри книги, оставив на месте все остальное: деньги и мешочек с драгоценностями и золотыми монетами? И, тем не менее, вся эта история - правда. А кроме того, этот человек настолько сбит с толку, что сомневается в каждом своем шаге. Несколько месяцев назад его бросила жена, и он остался один с шестилетней дочкой.

- Согласен, согласен. Растерянный безутешный отец, стремящийся защитить свою дочь. Как и тысячи других отцов, поскольку женщины обнаружили, что тоже могут покинуть семейный очаг, не боясь, что мы вернем их мужьям в наручниках. Но твое предложение не такое уж и заманчивое, - торговался он. - Это еще ничего не проясняет.

- Могу помочь вам кое-что прояснить. Человек, укравший пистолет, тоже имеет свою ячейку в банковском сейфе. Можно проверить, есть ли у кого-нибудь из ваших фигурантов ячейка в банковском сейфе.

Лейтенант поудобнее устроился в кожаном кресле. Свет ламп играл на его намечающейся лысине, на которой Купидо с трудом представлял треуголку. Гальярдо сумел привыкнуть к новой полицейской форме, с которой убрали темные и кроваво-красные нашивки. Сейчас на лице его витало какое-то странное удовлетворение и расчет, и детектив понял, что он согласится на любое его предложение.

- Эти данные можно потребовать только через суд, - сказал лейтенант. - Мне потребуется пара дней, чтобы добыть эту информацию и объяснить им, для чего мне нужен этот список. Нет ничего хуже банков, когда нужно добыть информацию о клиентах. Хотя, нет вру, - поправился он. - Хуже только ты.

- Вам не на что жаловаться, - ответил детектив. - Я всегда даю взамен больше, чем требую.

***
Все утро он работал без отдыха, решая множество мелких текущих задач. Приближался час дня - тот самый час, когда Альба выходила из школы. Он обещал сегодня встретить ее вместо Росио. Попросив Эрнесто запереть магазин, он пошел короткой дорогой, отделявшей его от школы.

Во дворе уже собрались матери, ожидавшие своих детей. Хотя там был и какой-то мужчина, женщин было все же больше, как будто забота о детях по-мрежнему оставалась исключительно женской обязанностью. Почти все они были молоды, болтали, сбившись в стайки, и выглядели беззаботными и счастливыми. Возможно, так оно и было; быть может, их и впрямь вполне устраивало спокойное существование в то время, как их дети захватили ведущие роли и навязали им свой режим и образ жизни.

В прежние годы, в тех редких случаях, когда он забирал Альбу из сада, они всегда возвращались домой пешком, и это было очень приятно. Дочке очень нравилось идти рядом с ним, он рассказывала ему обо всем, что случилось за день, как похвалила воспитательница ее рисунок, или как она поссорилась с подругой.
Теперь, когда они остались одни, эти прогулки будут повторяться все чаще.

Прозвенел звонок, и дети высыпали во двор. Первыми выбежали самые маленькие; они немного ошеломленно озирались кругом, словно вышли из театра или кино на незнакомую улицу. Но вскоре они выискивали в толпе взрослых знакомые лица, вся их растерянность тут же улетучивалась, и они со всех ног бежали к маме, чтобы им улыбнулись, обняли, поцеловали, сказали что-нибудь ласковое. Чуть позже начали выходить ученики средних классов и вели себя совершенно иначе. Эти болтали между собой и ни до чего больше им не было дела; они с легким презрением поглядывали на малышей, которые даже домой не могли дойти без родителей.

Альба вышла одной из первых, и Хулиану Монастерио хотелось верить, что она ждала его. Он наклонился, чтобы поцеловать её, снял у нее со спины тяжёлый рюкзак, который, видимо, был настоящей пыткой для ее хрупкой спинки, и они направились прочь со двора, держась за руки.

- Как твои дела в школе? - спросил он.
- Хорошо, - ответила она с тойслаконичностью, с какой замыкалась в себе, когла её пытались расспрашивать о ее чувствах или пережитом опыте.

- Сегодня ты тоже была с Ритой? - спросил он.

Девочка подняла свои огромные глаза с длинными ресницами, про которые он всегда говорил, что они похожи на веера, и радужкой цвета опавших тополевых листьев, посмотрев на него, раздумывая, что он знает о ее новой учительнице, чтобы, называть ее по имени, и насколько доверительные отношения установились между ними, если в прежние годы мама знала всех ее воспитателей и всегда разговаривала с ними сама.

- Да, - односложно ответила она.

- И что же вы, делали? - не отставал он, стараясь показать интерес, вызванный на самом деле исключительно страхом и беспокойством.

- Немножко поговорили.

Прекрасно, просто прекрасно, - подумал он, отдаваясь волне благодарности к этой учительнице. Он сомневался, стоит ли у нее спрашивать, о чем они говорили, потому что ему не терпелось узнать, как Рите удалось так быстро разрушить стену отчуждения, которую возвела вокруг себя его дочь, но он сдерживался. Ему не хотелось ее смущать.

- Думаю, что она немножко моя подруга, - добавила она вдруг, все еще осторожно и немногословно, еще сама в это не веря. Но этот маленький шажок был первым шагом к победе.

- Вот и хорошо! - воскликнул он. - А знаешь, давай мы с тобой перед тем, как пойдем домой с Росио, зайдём куда-нибудь перекусить. Хочешь?
- Давай.

Они выбрали столик на террасе и заказали вермут для него, стакан лимонада для Альбы и блюдечко оливок. Хулиан Монастерио смотрел, с каким аппетитом его дочка их надкусывает, пачкая руки и рот жидкостью из-под оливок, с интересом наблюдая за группой девочек, игравших в парке по другую сторону улицы.

- Почему бы тебе немножко не поиграть с ними? - спросил он.
Альба покачала головой, не сказав ни слова.

- Иди поиграй, - настаивал он. - А я посмотрю на тебя отсюда.
- Я их не знаю.
- А это важно? Познакомитесь и подружитесь.

Он уже собирался расплатиться и уйти, чтобы вернуться в магазин раньше, чем Эрнесто его запрет, как вдруг увидел идущую по тротуару Риту. В руках у нее была синяя папка. Поравнявшись с ними, она остановилась, чтобы, поздороваться.

- Как дела, Альба? - спросила она, погладив ее по голове.

- Хорошо, - чуть слышно ответила девочка.

- Пьёшь лимонад?

Девочка кивнула, не говоря, ни слова и стараясь не смотреть ей в глаза.
Хулиан Монастерио выждал пару секунд, чтобы, вмешаться:
- Заказать тебе вермут? Или, может, пиво?

Рита было запротестовала, испугавшись, что он превратно истолкует его замечание, попытавшись наспех отговориться, но Хулиан Монастерио поднялся и указал ей на стул рядом с собой.

- Полагаю, после нескольких часов в школе, вдоволь наговорившись с детьми, тебе не лишним будет промочить горло, - сказал он, немного удивленный собственной решительностью.

- Согласна.

Она села рядом с ними и, прежде, чем официант принес заказанные напитки, сделала Альбе несколько комплиментов, на которые девочка почти не отвечала, как будто решила, что сейчас, когда рядом отец, ей нет необходимостью поддерживать беседу.

Рита, однако, не выглядела расстроенной. Она по-прежнему вела себя терпеливо и дружелюбно, расценивая ее легкие кивки или качания головой как замену более сложных фраз.

Хулиан Монастерио наблюдал за ними, откинувшись на спинку стула. Ему вспомнились ее слова во время их первой встречи:
"И дома тоже разговаривай с ней как можно больше, расспрашивай, как у нее дела в школе, какие у нее подруги, что было на уроке, как она себя ведёт".
Такое впечатление, что учительница питает к девочке искреннее сочувствие и желание помочь, идущие от сердца, что нельзя было объяснить исключительно профессиональным интересом.

Иногда ему самому приходилось притворяться дружелюбным перед каким-нибудь ребёнком с синдромом Дауна или с какими-нибудь другими проблемами, прекрасно понимая, насколько фальшива эта его доброжелательность, и что все, самих этих детей, отдают отчет, что его дружелюбие - ненастоящее. Перед этими несчастными созданиями он всегда чувствовал себя неловко. В то же время, симпатия Риты к его дочке казалась неподдельной.

- Почему бы тебе немножко не поиграть? - повторил он, когда официант принес выпивку.

На этот раз Альба согласилась на предложение, как будто роняла, что этим двоим нужно поговорить о чем-то таком, чего она не должна слышать. Он помог ей спуститься на улицу и вернулся на террасу. Его дочь подошла к группе девочек, игравших в классики, начерченные на песке, и присела рядом с ними, погрузим руки в песок, но не решаясь заговорить с ними: видимо, она ждала, что кто-то из девочек сам подойдёт к ней и пригласит поиграть. В эту минуту Хулиан Монастерио подумал, что она решила занять в этом мире такую позицию: никого и ни о чем не просить, чтобы не нарваться на отказ, и брать лишь то, что ей предлагают.

- Как у Альбы дела? - спросил он.

- Непросто, - сказала она, глядя, как Альба сидит в одиночестве по ту сторону улицы, без особой надежды ожидая, пока ее пригласят поиграть. - Сегодня мы немножко поговорили. О ее игрушках. А еще она сказала, что очень любит купаться в бассейне и в море.

- Да, это так. В воде она чувствует себя намного увереннее, чем на суше. Раньше мы каждое лето выезжали на месяц к морю. Но в этом году, когда мы остались одни, мне это показалось неудобным, - добавил он, чувствуя, что ступил на конфликтную почву, на которую не пускал никого.

- Именно в эти месяцы Альба стала меньше говорить? - спросила Рита.

Она никогда не была одной из тех девчонок-болтушек, что трепятся в очередях или залах ожидания, развлекая взрослых. Но, действительно, когда ушла ее мать, - продолжал он, с удивлением заметить, что не назвал её по имени, Дульсе, или "бывшей женой", и вообще избегает каких-либо намеков на их близость, - она стала еще более молчаливой. Полагаю, что мы оба виноваты в том, что это допустили.

- Ее мать живет в Бреде?
- Нет, она уехала в другой город. Раз в две недели она приезжает и берет Альбу на выходные.

Такой ответ явно ее удивил, потому что обычно при разводе как раз мужчина собирает чемодан и уходит, оставив детей на попечение жены. На нее вновь нахлынула волна сочувствия к нему и желание помочь ему.
По дороге в школу что-то словно подтолкнуло ее.

- Полагаю, не все так просто, - сказала она. - Вас ждут трудные времена.

- Трудные? Мне всегда трудно, - ответил он, не глядя на неё и не спуская глаз с дочки, которая одна играла в песок. - Но терпеть можно. Это как с куском дерева, наполовину погруженным в воду: если смотреть сверху, может показаться, что от него осталась лишь половина, но на самом деле он целый. Так и я: промокший, но целый. Не помню, как это называется, но ты должна знать.

- Полагаю, это называется рефракцией.

- Рефракция, - медленно повторил он незнакомое слово. - Ты смотришь на ситуацию с самого ее начала и видишь себя, разбитым или покореженным. И тогда ты протягиваешь руку к своей ране и, не веря своим глазам, обнаруживаешь, что, несмотря ни на что, по-прежнему цел, что все у тебя на месте: внутренности и гланды, сердце и кости.

Он замолчал, удивленный собственной откровенностью, что так скоро ступил на скользкую почву, забыв о подозрительности, всегда разделяющей незнакомых мужчину и женщину. Он поднял стакан с вермутом, не столько, чтобы утолить жажду, сколько для того, чтобы скрыть свою растерянность перед этим доверием, что зародилось между ними во время этой случайной встречи.
Стакан был пуст.

Впервые после ухода Дульсе он говорил с кем-то так спокойно и доверительно, не пытаясь искать утешения и сочувствия, представляя себя раненым зверем, который стонет, чтобы его погладили, но при этом без той фривольности, что порой встречается у разведенных мужчина и женщин, которые шутят над собственной несложившейся семейной жизнью и рассказывают пошлые анекдоты с такой натужной радостью что выглядит это смешно.

Впервые он решился поговорить о своей бывшей жене с незнакомым человеком, которомв он смог рассказать о своем прошлом все как есть, не пытаясь ничего подправить и приукрасить. Впервые он осознал, что прошлое осталось позади, навсегда запертое в духоте этих летних месяцев, и больше не сможет отравлять своими миазмами его будущее, словно гниющий труп.

На миг, однако, ему подумалось: не была причиной такой непринужденности обычная привлекательность этой девушки? Рита ему нравилась, даже очень нравилась; нравились еп по-детски коротко подстриженные ногти без маникюра, нравились веснушки на носу и щеках; нравилось, как она подносит стакан ко рту; пусть ее губы и казались слегка пересохшими, и она время от времени облизывала их языком, словно обещавшим нежность и сладость поцелуя.

Но она - почему она слушала его с таким вниманием? Он не мог сказать, была ли это симпатия или обычная профессиональная вежливость, которую она была вынуждена проявлять в эти полчаса, но что-то в ее взгляде, в наклоне головы, в манере слушать и говорить, задавать неосторожные вопросы подсказывало ему, что ее к нему интерес явно выходит за рамки профессионального.

Сначала Рита слушала его с удивлением, недоумевая, как она здесь оказалась, сидя на террасе и попивая аперитив с почти незнакомым мужчиной. Она даже не помнила его имени, только фамилию Альбы, и, хотя в этот полуденный час она очень старалась его вспомнить - ведь она видела его в списке учеников, напротив имени дочери - при прощании с ним она по-прежнему не знала, как его зовут.

Но что было действительно странно и в то же время успокаивало - это то, с каким достоинством он рассказывал о своей сложной личной ситуации. Доверие между ними установилось каким-то естественным образом, без каких-либо усилий с их стороны. И, несмотря на печальную суть, его рассказ не звучал удручающе, поскольку честность и деликатность сглаживали неловкость, которую она могла почувствовать.

Ее удивление росло с каждой минутой - уже потому, что их беседа не имела ничего общего с обсуждением ежедневной рутины. В школе существовал негласный, договор о невмешательстве в частную жизнь своих коллег - а это понятие включало любые вопросы, касавшиеся личных чувств, семейных отношений и идеологических взглядов - иными словами, под запретом оказывались почти все важные вещи.

Там запрещалось задавать вопросы, в которых мог содержаться минимальный намек на личные конфликты или чье-то душевное состояние. Так что все разговоры сводились к прогнозам погоды и новостям спорта, к обсуждению всевозможных болезней, жалобам на лентяев и хулиганов, не желающих учиться и соблюдать дисциплину и сетованиям на бесцеремонное вмешательство родителей. Хотя тогда она еще думалала, что большинство родителей не слишком склонны вмешиваться в жизнь школы.

Поэтому - а быть может, вследствие этого - в школе не существовало, за редчайшими исключениями, настоящей дружбы. Дружба у нее была с Густаво Ларреем, но он мертв. Долгое время, она считала - и напрасно! - своим другом Нельсона, потому что тогда верила, что, если люди ежедневно общаются, друг с другом по нескольку часов, между ними неизбежно возникает привязанность.

Но - нет. В школе она поняла, что сорок человек могут жить бок о бок двадцать-тридцать лет и никак между собой не взаимодействовать, если не считать чисто протокольной вежливости. И сама она тоже в конце концов поняла, что школа - не место для нежных чувств и бурных страстей. Только с детьми, с перепуганными учениками, которых приводили к ней в кабинет, она могла дать волю своей нежности, коснуться их плеча при приветствии, ободряюще погладить по голове, прежде, чем начать занятия, приобнять кого-нибудь, если чувствовала себя усталой или умирающей от смеха.

Когда, в самом начале, она так же непроизвольно касалась плеча кого-нибудь из коллег, она чувствовала, как напрягались их руки, а сами они смущенно отстранялись, словно подобные жесты, казались им слишком экстравагантными и неуместными. Таким образом, ей пришлось научиться сдерживать свои чувства, и теперь она не сомневалась, что и сама уже начала себя вести, подобно членам Очень Серьезного и Респектабельного Братства Умеренности.

Еще и благодаря этому контрасту между сухим школьным протоколом и душевностью этой беседы, ей так понравилась встреча с отцом Альбы. Они сердечно распрощались, и она, прежде, чем уйти, поцеловала девочку, которая уже вернулась к ним, устав напрасно ждать, пока другие девочки позовут ее поиграть.

- На днях я снова приду за Альбой, - сказал он ей на прощание. - Думаю, мы можем увидеться в этом же кафе.
- Конечно, буду очень рада, - согласилась она.

При прощании никто из них даже не упомянул о следующей встрече, но у нее было тайное предчувствие, что скоро они снова увидятся, и что эта новая, встреча не ограничится простым приветствием.

Затем, удаляясь по тротуару, она чувствовала в душе странную лёгкость, и причиной тому была не только двойная порция вермута. Оказавшись мнррд дверью своей квартиры, она удивилась, что дошла так быстро. Она не помнила, как шла, вспоминая лишь его слова и жесты.

В любом случае, она заметила, что глубина ее одиночества как будто стала мегьше за эти полчаса разговора. Со времени гибели Густаво Ларрея она пребывала в печали и убедилась - признавая всю степень своего эгоизма - как утешает ее знание того, что другому человеку еще хуже, чем ей. В любом случае, во время этой встречи она почувствовала себя, как слепой, сидящий на скамейке, который вдруг услышал стук трости по плитам тротуара, возвещающий о приближении другого слепого.

Как будто они узнали друг друга и заговорили.
Ей было двадцать восемь лет, и в ее профессиональном окружении, где считалось, что за любым доверием всегда стоит просьба о какой-то услуге, и ей не, потребовалось много времени, чтобы проникнуться здоровым и подозрительным скептицизмом к любой откровенности подобного рода.

Она переоделась, вымыла руки и, глядя в зеркало, внезапно обнаружила, что чувствует к нему благодарность, и что ей тоже хочется что-то сделать для него. Впервые в жизни ей понравился мужчина, казавшийся таким беспомощным, не таким сильным, как она сама. Она чувствовала, что ее уверенность может помочь ему в его слабости и растерянности.
- Хватит делать из себя старуху! - сказала она с кокетливой улыбкой своему отражению в зеркале. - Уж лучше этот двусмысленный материнский инстинкт.

Последние слова вызвали у него приступ боли, и он снова стиснул зубы.
Какую рану ему нанесли в прошлом, если ему до сих пор так больно вспоминать о ней? Казалось, она оставалась по-прежнему глубокой и зловонной, и никакое время не в силах было ее излечить.
"Не думай, не думай об этом, - повторяла она про себя. - Думай о чем-нибудь другом".
Она снова попыталась вспомнить его имя, не в состоянии воспроизвести его звуки или слоги, которые подходили бы к его лицу. Она знала, что у него совсем простое имя, хоть и не самое распространённое; она попыталась произнести его вслух, но напрасно. Она жила одна, и никто не мог услышать ее.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547739

Переводчики: passiflora