Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Capítulo 21

Вот уже два дня дул сильный пронизывающий ветер; холодный и неустанный, он, казалось, задался целью сорвать всю листву с деревьев, стихая лишь время от времени, чтобы полюбоваться оголенными ветвями и толстым ковром опавшей листвы.
Но этим утром ветер, казалось, утих, и чистая прохладная свежесть наполнила эфир; последние облака поднялись высоко в небо, и сквозь них пробивались солнечные лучи.
Наконец-то он смог отправиться на утреннюю прогулку.

После окончания особо сложного дела он любил посвятить следующий день долгой изнурительной поездке на велосипеде. С утра он надевал шорты, брал бидон с водой, другой - с глюкозой и рассовывал по задним карманам крошечные бутербродики и энергетические галеты.

Приготовившись к заезду по тщательно спланированному накануне маршруту, которого он, однако, далеко не всегда придерживался, предпочитая направлять колеса куда глаза глядят, он чувствовал, что эти семь часов езды, эти сто тридцать километров, которые ему предстояло проехать, горячий пот и встречный ветер, бьющий в грудь и в лицо, помогут ему очиститься от лживых слов, накопившихся в нем за время расследования.

Во время, этих последних поездок ему казалось, что, как черепаха, втянув голову в панцирь, ползет через грязное пересохшее русло, слегка покачиваясь на выбираясь из него по возможности чистой, так и он навсегда оставляет позади очередную полосу несчастий и злоключений; ему казалось, что он снова вернулся в тень безвестности, из которой ненадолго вышел.

Если ему доведется кому-то рассказывать - из уст в уста, в письмах или в толстом романе в тысячу слов - что ему приходилось делать в последние четыре недели, он знал, что ему, по сути, неважно ничего, кроме финального резюме; что самые важные роли в его повествовании достанутся Ларрею и Моисесу, Рите, Хулиану и Альбе Монастерио, потому что самыми интересными всегда бывают невинные люди, которых все считают виновными, и жертвы, которые оказываются героями. Такие люди всегда в конце концов становились для него, мрачного и одинокого частного детектива, чем-то большим, чем просто клиентами. Его всегда больше привлекали чувства, страсти, душевные потрясения, чем любая полицейская интрига.

Его профессия была подобна катализатору, необходимому для запуска процесса химической реакции, о котором все забывают, едва он выполнит свою роль; да он бы и сам с ироничной миной отказался бы, если бы ему предложили стать главным героем.

По сути, после того, как он догадался, что Альбу забрал Моисес, и позвонил лейтенанту, чтобы передать в его руки операцию по его захвату, все лавры и слава спасителя девочки и разоблачителя убийцы Ларрея достались Гальярдо и двоим его помощникам; в частности - слава "агента, который, рискуя жизнью, - как выражались избитыми фразами провинциальные журналисты, - уложил преступника двумя выстрелами в упор". Потому что этот вид насильственной деятельности Купидо совершенно не интересовал. Нет, она его не пугала, но и не привлекала.

Ему приходилось прилагать немало усилий, чтобы выбраться невредимым из этой трясины и не корчиться от отвращения всякий раз, когда приходилось сталкиваться с подлостью и ненавистью.
Теперь он вновь убедился, что для того, чтобы убить человека или причинить ему вред, не нужна ни война, ни мафия, какая-либо другая организованная преступность, а вполне достаточно стремления к выгоде или жажды власти.

Он вновь убедился, что противоречивые чувства, разлагающие душу, приносят больше вреда, чем любое оружие. В Западной Европе, где он жил, так хорошо вооруженной против эпидемий, катастроф и прочих неожиданностей, где не было никаких войн и в ближайшем будущем не предвиделось, и где уже одно то, что целое поколение мужчин и женщин прожило жизнь, не слыша взрывов, казалось сбывшейся утопией, военная служба перестала быть обязательной. И, тем не менее, даже в такой ситуации оказывается, что для человека, официально сделавшего выбор перед обществом в пользу мирной службы, не желая прикасаться к оружию, достаточно банальной ненависти, чтобы нажать на курок.

Он как раз заканчивал свои приготовления, когда позвонил лейтенант Гальярдо.

- Вчера я, встречался с твоим клиентом, Хулианом Монастерио, - сообщил он. - В его магазине. Я сказал ему, что он должен был передать нам пистолет в первый же день, когда его обнаружил, но это уже дело прошлое, так что не стоит беспокоиться. Мы уже никогда не узнаем, каким образом его заполучил наблюдатель. Вот именно - наблюдатель! - воскликнул он.

- Спасибо, - сказал Купидо, понимая, что его ежедневная работа не исключает сострадания, и что странная, дружба между офицером полиции и частным детективом будет продолжаться.

- С ним была та девочка, его дочка. Мне кажется, он хороший отец. И хороший человек, - добавил он чуть тише, чтобы этих слов не слышал никто в офисе.

- Да, он хороший человек, - согласился Купидо. - Думаю, он больше никогда не захочет иметь дело с оружием.

- Очень на это надеюсь. Кстати, ты можешь в любое время прийти сюда и забрать документы на свою лицензию. Ее тебе предоставили. И я очень надеюсь, что тебе никогда не придётся ею воспользоваться, - сказал он на прощание.

Редко когда он чувствовал к клиенту такое желание его защитить, какое вызывал у него Хулиан Монастерио; редко когда он был так уверен в невиновности нанимателя. И поэтому он искренне радовался, что способствовал его благополучию. Вчера он видел, как они с дочкой и с той учительницей шли из школы домой, и по его неторопливой походке было ясно, что он никуда не спешит и ни от кого не убегает, преисполненный внутренней безмятежности, как будто они оба, сами того не зная, давали друг другу заряд веры, уверенность в том, что, несмотря ни на что, даже в этой профессии, где царит почти полный пессимизм и правит зло, тоже можно найти что-то хорошее и благодатное.

Он и так уже опаздывал.
Закончив одеваться, он спустился в гараж, где держал велосипед. Он собрал его, проверил, кап вертятся педали, и в скором времени оставил позади это селение, которое теперь именовалось городом, как будто в слове "селение" было что-то устаревшее и постыдное.

Он чувствовал себя превосходно. Ветра почти не было, и солнце в небе раскинуло свои лучи, словно пики, пронзая ими облака, чтобы неожиданно засиять между ними.
Он добрался, до небольшого плато и, с новой силой вертя педали, стал подниматься в гору, над которой царили пики Юнке и Волькана. Машин на шоссе почти не было, и не было слышно шума моторов. Когда на каком-то участке, при спуске, он задержал дыхание и перестал крутить педали, он услышал лишь тихий шелест резиновых шин своего велосипеда, скользящих по асфальту.

Все вокруг было одето в роскошный осенний пурпур. Он поднимался, все выше; красная, шевелюра виноградников уступила место заповедному лесу "Патерностер". Там, на фоне темной, гнетущей стены, Заповедника, ярко горели красным и оранжевым кроны деревьев, покачиваясь под легким ветерком, отчего казалось, что дубы и каштаны охвачены пламенем.
Сейчас, по прошествии многих лет, изменения в природе стали оказывать на него столь же волнующее действие, как женщина, меняющая наряды.

***
Он только что закончил перекапывать клумбы в саду, расчищенные еще несколько дней назад. Сейчас все уже было готово для посадки новых цветов: сорняки были выполоты, земля удобрена, крупные комья разбиты и удалены мертвые корни; теперь она была готова к принятию дождевых червей и семян.
Вот только сажать их будет уже не он.

Закинув лопату на плечо, он направился к дому, чувствуя при ходьбе знакомую ноющую боль в колене.
Утро было в разгаре. Как всегда, жена уехала на работу в город и повезла в школу младшего сына; до их возвращения оставалось ещё несколько часов. Он был один, опустошенный и усталый; у него больше не было сил, чтобы гнать прочь мысли о петле. Ему требовался длительный отдых - такой долгий, что, когла он проснётся, вокруг уже не будет никаких причин для кошмаров. За эти последние четыре года он страдал больше, чем за все сорок восемь лет прожитой жизни.

Уже довольно давно резкий порыв ветра оборвал заземляющий кабель громоотвода, и теперь он болтался, ударяясь о стену, чем и привлек его внимание. Теперь он знал, что ему хотят сказать. Другой конец кабеля сорвался с высоты, извиваясь, как змея, и слегка хлестнул его по лицу. Он убедился, что он легко скользит и обладает достаточной прочностью, которую дает сочетание пластика и меди. Он без проблем выдержит его вес.

Он вошел в дом и, даже не заглянув в гостиную, чтобы посмотреть на фотографии, стоящие на камине, повернувшись спиной к тому, что оставлял позади. Вместо этого он спустился в погреб.
С потолочных балок свисали всевозможные плоды, собранные в прошлом месяце; дыни, висящие в сетках на четырех подпорках; зеленая фасоль, перевитая веревками; связки чеснока, виноградные гроздья, перец - болгарский и чили, ветви лавра. На полу, разложенные на парусине, сушились фиги, яблоки, айва и картошка. Смесь фруктовых ароматов наполняла погреб пьянящим сладким духом.

Раньше, когда был жив его старший сын, и у всех был отменный аппетит, он собирал много фруктов со своих деревьев - сияющих, словно лакированных, крутобоких, как разноцветные электрические лампочки. Деревья гнулись под тяжестью спелых груш, персиков, черешен и яблок.

Всех этих припасов хватало до самого Рождества. Но в последние годы, хоть урожаи и уменьшились, и они оставляли себе намного меньше, чем прежде, в конце концов им приходилось выбрасывать изрядную часть запасов, которые они с женой и младшим сыном не успевали съесть. Сухофрукты сваливались в комок, который невозможно было разжевать; груши и айва становились горькими на вкус; черный виноград начинал пахнуть дымом, а черешня ссыхалась так, что оставались одни косточки.

Когда был жив его старший сын, такого не случалось. Когда был жив его старший сын, все съедалось задолго до конца сезона. Когда он еще был здоров, он приходил домой, кипящий энергией, всегда голодный, и, если обед или ужин запаздывали, он спускался в погреб и вдоволь наедался фруктами. Но в последние годы уже не имело смысла запасать столько фруктов.

Очень медленно, почти с опаской, он затянул скользящий узел на веревке, несколько раз убедившись, что он хорошо скользит, прежде, чем закрепить его на потолочной балке.

***
- Во имя, Отца, и Сына, и Святого Духа...
- Аминь, - хором ответили дети, неизменно перекрестившись, когда закончились уроки.

Она понимала, что не стоит молиться в неположенные часы, тем более, если, как
в ее случае, трое детей были неверующим. Ее уроки всегда начинались и заканчивались этим жестом - крестным знамением. Это было явное нарушение правил, но она не была готова от него отказаться, потому что была уверена, что должна защитить свою работу от внешнего зла.
Все - и учителя, и родители - прекрасно знали об этом ее единственном требовании, и даже Нельсон ничего не говорил по этому поводу, и родители троих учеников-атеистов тоже не возражали.

Однако, их молчание ее тревожило даже больше, чем любые протесты. Она начинала подозревать, что было в нем этакое равнодушие спокойного и уверенного в себе человека к её убеждениям, что плевать он хотел на ее фанатичные доводы, а потому и не вступал с ней в споры, считая религию сказками для идиотов или манией чокнутых старух.

Потому что трое учеников, не принимавших участия в молебствии, отнюдь не принадлежали к тем крикливым, грязным и бескультурным маргинальным семьям, презирающим все, что имеет отношение к церкви; даже напротив: все они - и, в частности, Марта - были лучшими учениками, старательными, умными, чистоплотными, а потому их дезертирство возмутило ее намного сильнее, чем уход каких-нибудь троечников.

Она еще могла примириться с тем, что некоторые рядовые солдаты переходят на сторону врага; но она не могла смириться с тем, что это делают блистательные генералы. Куда катится этот мир, если самые лучшие, самые трудолюбивые и образованные, самые добрые и милосердные, с таким равнодушием отрекаются от христианской доктрины - не по причине ненависти или презрения к ней, а просто из равнодушия? Таковы были ужасные последствия так называемой свободы совести.

Думая, обо всем этом, о частом несоответствии видимой набожности и реального поведения, она порой даже восхищалась людьми, которые, не имея никакого духовного наставника, оказываются более достойными, добрыми и справедливыми, чем их более верующие собратья. И тогда она думала, что неважно, какую веру ты исповедуешь; важно, как ты исполняешь заповеди этой веры.

Но эти периоды веротерпимости длились недолго, и вскоре все вновь возвращалось на прямую дорогу, ведущую от Бреды к Синаю. Она считала себя уже слишком старой, чтобы сомневаться в том, что для нее всегда было непреложной истиной, чтобы менять свои взгляды и верования и не сойти при этом с ума, а потому всякий раз упрямо возвращалась к жестким догматам катехизиса. И тогда она воображала себя римской весталкой, что бдительно хранит священный огонь, в то время, как за пределами храма буянят варвары: пьют, блудят и богохульствуют.

Дети цепочкой вышли из класса, и она направилась в кабинет, чтобы подготовить кое-какие текущие документы. Нельсона в, кабинете не было, зато она немного удивилась, обнаружив там Де Молиноса, поскольку после своей отставки он избегал сюда приходить. Он неподвижно стоял, глядя в окно, сложив руки за спиной, как часто делал - характерный жест семинариста, от которого он не мог избавиться, даже когда с кем-то разговаривал; казалось, он что-то прячет, или у него болят почки.

Он даже требовал от учеников, чтобы они держали руки за спиной, хотя в их случае не казалось, что они что-то прячут: Хулите Гусман они напоминали других учителей поры ее детства; тогда у нее было такое чувство, что эта поза таит в себе угрозу, будто в любую минуту учитель может размахнуться и внезапно ударить по лицу, а ученик даже не поймёт, за что его ударили.

Лишенный своей прежней власти, теперь он показался ей старым и слабым, что вызвало у нее приступ жалости. Она со скрежетом подвинула стул, чтобы оповестить его о своем присутствии.

- А, это ты, - сказал он.
- Я, - ответила она, виновато опустив, голову, желая, скрыть написанный у нее на лице стыд, который охватывал ее всякий раз, когда он отказывался рядом: она чувствовала, что предала его, согласившись остаться на должности секретарши, когда его сместили с директорского поста.

- А где Нельсон?
- В мэрии. Сегодня вечером там собрание, посвященное развитию внешкольной деятельности. Они хотят ее расширить, - объяснила она, решив, что ему будет приятно, если он узнает об этом раньше остальных.

- Тогда скажи ему ты, когда он придет: завтра я задержусь на пару часов, - сказал он. - У меня прием у врача.

- Что-то серьезное? - заботливо спросила она.
- Ничего особенного. Обычная рутина, - сухо ответил он.

Безмерное чувство одиночества охватило ее, когда Де Молинос вышел из кабинета.
Хоть она, порой и отлынивала от работы, однако, именно школа поддерживала в ней бодрость и желание жить. Школа была ее миром, единственным местом, где она могла общаться с себе подобными. И пусть ей казалось немыслимым наладить общение с ключевыми фигурами - то есть, детьми, чем она напоминала, себе тех второсортных придворных художников, на чьих полотнах лошади и борзые выглядят лучше, чем монархи, которые им покровительствовали, - однако, это не помешало ей установить дружеские связи кое с кем из коллег.

Де Молинос и его жена, Матильде Куаресма, на протяжении многих лет были самыми близкими ее друзьями, с которыми она предавалась воспоминаниям, шутила, обсуждала недуги и интриги, сплетничала о родителях школьников или общих знакомых. У нее нет ни мужа, ни детей, ни семьи, а теперь в ее жизни не будет и их тоже.

***
Это было ужасно: ни одна из его лучших мыслей не родилась из диалога с кем-то из окружающих; ни один из его проектов не был плодом сотрудничества. Если он когда и думал, что положение директора школы даст ему свободу действий, дружбу и более глубокие отношения с коллегами, то он жестоко ошибался.

Скорее напротив.
Да, новая должность тешила его тщеславие, подняв его ступенькой выше над его коллегами, зато сделала его еще более одиноким. За месяц своего директорства он убедился, что товарищество и солидарность - слишком хрупкая и деликатная вещь, котора может жить лишь вдали от власти, неизменно омрачающей любую дружбу.

Ни введённая им новая манера управления, ни его дружелюбие, ни готовность принимать решения если не сообща, то, хотя бы, советуясь со всеми, нисколько не помогли ему сократить разверзшуюся пропасть между ним и его прежними товарищами. Да, он отменил устаревшие жесткие порядки Де Молиноса, которого всегда осуждал за то, что тот превратил школу в казарму, но никого, казалось, это не обрадовало.

Он ценил ее больше всех на свете, а получил от нее лишь презрение. По правде говоря, он даже не пытался поговорить с Ритой наедине, прекрасно понимая, что такой возможности ему больше не представится. Он видел, как отец этой девочки ждет ее в выхода, и как они все трое идут домой.

Как и вначале, у него остался лишь Моцарт. Он вошёл в студию и запер дверь, чтобы жена не вошла и не помешала ему. Он так наговорился в школе, так старался быть любезным со всеми, что хочет по крайней мере дома побыть часок в тишине и уединении.

Но в этот вечер у него не было желания играть, и он даже не достал кларнет из футляра. Униженный, убежденный в собственном ничтожестве, он лишь поставил диск с его музыкой, приготовившись внимать совершенству, которого сумел добиться ее творец, несмотря на кажущуюся легкомысленность.
Откинувшись на спинку шезлонга, он закрыл глаза, чтобы, ничто его не отвлекало, в полной уверенности, что лишь музыка - истинный, дар, ниспосланный человеку независимо от его заслуг.

***
- Пойдем скорее.

Он открыл дверь и слегка дернул за поводок. Щенок не хотел идти в дом, напуганный запахами лекарств и полумраком длинного коридора, открывшегося перед ним. Он мягко подтолкнул щенка ногой и запер дверь. Щенок сделал шаг, потом снова остановился и, улучив минутку, выпустил струю мочи прежде, чем ему успели помешать.

- Не будь такой свиньёй, - упрекнул он щенка, без особой, впрочем, суровости.
Он еще успеет показать щенку его спальное место, его миску и объяснит, что можно и чего нельзя делать в доме.

- Ты кого-то привёл? - спросил из гостиной отец.
- Да.

Он направился к двери и принес в гостиную щенка. У него еще не было имени. Как это было в случае с Бруно, он не хотел спешить, пока не найдёт самого подходящего имени.

- Еще одна собака? - спросил отец.
- А почему нет?

После ужасной смерти Бруно он был уверен, что больше никогда никого не заведет. Но несколько дней назад школ ный сторож принес в школу двух щенков кокер-спаниэля какого-то своего родственника, которых тот никак не мог продать. Он не хотел оставлять их себе, но и выбросить рука не поднималась. Последние - и весьма неотвязные - новости о нападении собак на детей останавливали многих родителей. В итоге сторож решил одного щенка оставить себе, а другого предложил любому, кто захочет взять.

Целый день он сомневался, но наутро все же решился. С тех пор, как выяснилось, кто убил Ларрея, и когда покончил с собой тот, кто ударил его по лицу, ему казалось, что вся боль и все несчастья остались позади, и эти страницы его жизни окончательно закрылись. Внезапно ему показалось, что все это было так давно, и все то, что делало его несчастным, на поверку оказалось мелким и незначительным.

Теперь он должен научиться жить без грандиозных проектов и великих надежд, без возможности преуспеть в своей профессии, без каких-либо перемен, если не считать визитов в парикмахерскую и в бордель с очередностью в две недели. И этот щенок цвета корицы, что сейчас термя о его ботинки, станет ему хорошим товарищем.

- Петра опять разбила тарелку.
- Может, она сама упала?

- Нет, друг мой! Думаю, онс нарочно их бьет. Скоро нам есть будет не на чем.
- Да не переживай ты из-за этих тарелок, папа, - примиряюще ответил он. - Я каплю тебе новые.

- Она думает, что раз мы с тобой мужчины, а она женщина, значит, она может вертеть нами как пожелает, - не уступал отец. - Была бы жива твоя мать, она бы не давала ей воли.
- Что поделаешь, папа, - вздохнул он. - Чего нет, того нет.

Сейчас, когда внешняя его жизнь, казалось, полностью устаканилась, его с каждым днем все больше раздражала обстановка в собственном доме, причем, причины для раздражения могли быть самыми глупыми.
Жалобы отца с каждым днем становились все более невыносимыми. Вечно он был всем недоволен, его раздражала каждая мелочь, и даже нембутал ему не помогал, так что он даже не особо волновался, если иногда вечером отец превышал дозу и капал в стакан на две-три капли больше предписанного.

Да, безусловно, это был его отец, и сердце его обливалось кровью, глядя, как его пожирает рак с той жадностью, с какой огонь пожирает сухое полено; сердце сжималось при виде его лица с глубоко запавшими глазам, при виде его головы, так глубоко ушедшей в плечи, словно у него не хватало нескольких позвонков. Но с каждым днем было все труднее выносить его капризы. Порой он думал, что больной сам себя загнал в ловушку своих страданий, и, будь это трижды его отец, у него нет права доставлять неприятности остальным, как будто они чем-то виноваты в его страданиях.

И поэтому он иногда тоже представлял свою смерть - представлял ее сладкой и красивой, как в кино, где из рук героя так живописно падает на пол книга или фотография, а сам он остается неподвижно сидеть в кресле, как будто уснул.

***
Он проснулся, сидя в кресле, в котором задремал. В последнее время такое с ним часто бывало: стоило наклонить голову, вернувшись из школы - и тут же забывался на несколько минут тревожным сном.

Он зажмурился и глубоко зевнул. Затем открыл глаза, все еще ошалелый после кошмарного сна, в котором ему приказали рубить огромный лес садовыми ножницами.
На стене, прямо напротив него, висели два портрета: его собственный и его жены.

Он посмотрел на год - 1978, и на подпись художника - Алькантара. Картины были подарены им на десятилетнюю годовщину свадьбы, но также это была попытка сохранить традиции и привилегии семьи Куаресма. Потому что в этой семье никогда не было художника, который бы их увековечил. Были лишь унылые чёрно-белые фотографии, без печатей и дат, без подписей, указывавших, кто на них запечатлен.

Однако в семье Куаресма уже несколько поколений стояли перед мольбертом, демонстрируя тем самым свою родословную и богатство. Однако, ему казалось, что эти портреты слишком откровенно приукрашены, подобно блеску фальшивых монет, и эта чрезмерная красивость создавала болезненный контраст с потрескавшейся от времени эмалью. Посмотрев на свое лицо, он подумал, что этот портрет недолго останется на стене, и после его смерти кто-нибудь потихоньку оттащит его на чердак.

Жена появилась в дверях со словами:
- Я собираюсь в гости к сестре. Я уже несколько дней ее не видела.
- Хорошо, - ответил он. - Можешь не брать ключи. Я никуда не уйду.

После отставки с поста директора у него было много свободного времени; он больше не проводил нудных совещаний, но при этом не знал, чем заняться. После уроков он надевал пиджак и уходил домой, почти ни с кем не прощаясь. Сколько раз он проклинал свою работу, мечтая поскорее уйти на пенсию, но в последние дни все чаще задумывался, что ему будет ее не хватать.

Он знал людей, которые сорк лет мечтали отдохнуть от детей, а когда наконец их желание сбывалось, начинали чувствовать себя парализованными, едва способными пошевелить рукой, как будто у них сломана ключица. А вскоре они обнаруживали, что именно то, что их так раздражало, на самом деле и делало их счастливыми. Несмотря на вожделенный отдых, именно в этот день они начинали медленно умирать, не в силах привыкнуть к своей беспомощности и забыть о том, что никто больше не слушается и не подчиняется человеку, чья профессия сама, по себе заставляет слушаться и подчиняться.

Конечно, он не будет так уж страдать от приступов ностальгии по своей бывшей работе! Но он подозревал, что ему все же будет не хватать этой самой работы, которой он отдал сорок лет своей жизни, и в, которой, несмотря на все трудности, еще возможно было поддерживать дисциплину, логику и порядок против тотального наступления хаоса.

***
- В восемь?
- Да, в восемь.

- Я буду ждать тебя дома.
- Мне бы хотелось, чтобы ты пришла ко мне.

Она улыбнулась, хоть и по снимала, что он по ту сторону телефона не мог видеть ее улыбки. Она была очень рада, что он пригласил ее к себе домой; она уже давно этого ждала, и ей казалось, что после этого приглашения все будет понятно и хорошо.

- Ты хочешь прийти? - спросил он, потому что она по-прежнему молчала. Но сколько в этом молчании было доверия!
- Очень, - ответила она наконец.
- В таком случае, до восьми. А потом прямо отсюда пойдём в кино.

Иногда она боялась, что окажется одной из тех женщин, имеющих много мимолетных связей, потому что не смогли найти своего единственного. Однако, она не считала себя легкомысленной, хоть и имела в прошлом связь с двумя мужчинами, совершенно непохожими друг на друга, один из которых был женат. Она была не из тех женщин-авантюристок, что бросаются на любого мужчину.

Беда в том, что все ее отношения с мужчинами, неизвестно, почему, всегда заканчивались ссорой. Она не могла, как некоторые ее подруги, ложиться в постель с десятью разными мужчинами, никого из которых они почти не знали, и ни один из них не оставил в их жизни и в теле иных следов, кроме полузабытого удовольствия. Нет, в силу ее характера, романтические отношения не могли кануть в Лету или потерять для нее интерес через пять минут после расставания.

Теперь же она чувствовала какую-то странную уверенность, что все у них будет хорошо. Она не представляла, есть ли в мире такое место, куда один из них не последовал бы за другим; не было никаких причин для безнадежности или цинизма. С первой встречи она убедилась, сколь ничтожными становятся любые проблемы, когда они вместе.

Конечно, их ждут впереди какие-то трудности, но с каким мужчиной их не бывает? Сколько пар живут настолько безупречно, что ни разу не поссорятся, не почувствуют себя обиженными или не захотят сбежать из этого ада, в который, кажется, превратились их отношения?

***
- Не могу поймать эту программу, - пожаловался Эрнесто. - Не могу найти, где она прячется.
- Дай я попробую.

Хулиан Монастерио сел за компьютер и принялся стучать по клавишам, пока его помощник, перегнувшись через стол, внимательно слушал за его движениями. На экране всплывали длинные столбцы символов, цифр знаков, совершенно непонятных доя человека, незнакомого с таинственным содержимым его нутра.

Время от времени он останавливался, читал данные, стирал их и снова вводил, выжидая, словно охотник, выслеживающий в лесу дичь, то и дело замирая, прислушиваясь к каждому шороху.

Он ненавидел людей, создающих вирусы. Причем, не столько из-за причиняемых ими неудобств и помех в работе, сколько за то, что они таким подлым способом, удаленно и анонимно, вносят хаос и конфликты в окружающий мир. А также за то беспричинное зло, что влечет за собой этот механизм вреда и путаницы: ведь создатели вирусов не получают никакой выгоды оттого, что что компьютеры начинают сходить с ума, и что слова, бывшие прежде простыми и ясными, способными выражать мысли, желания и чувства, вдруг превращаются в какие-то нечитаемые иероглифы.

- Вот он! - воскликнул он, указывая "мышкой" на линию букв и цифр, которая, казалось, ничем не отличалась от остальных. - Наш дружок застрял в кишках.

Он вставил в процессор диск и снова застучал по клавиатуре, кивая после каждого сообщения, всплывавшего на экране.

- Все кончено, - сказал он наконец, вставая, чтобы уступить место служащему. - Больше он не будет пакостить.
- Скажи, как ты это сделал, - взмолился тот. - Я уж было совсем потерялся.
- Завтра, - ответил Хулиан. - Сейчас я спешу, и так уже опаздываю. Запри сегодня магазин, - попросил он, надевая пиджак.

Он остался с Ритой, чтобы сводить Альбу в кино, и не хотел опоздать на встречу ни с одной из них, как не хотел и спешить, чтобы не нарушить покой, окружавший его в последние дни.
Теперь наконец все было решено, и будущее больше не представлялось стеной, верх которой усеян острыми стеклами, на которуюор должен вскарабкаться.

Больше он никому ничего был не должен. Трагедия с пистолетом в конечном счёте закончилась для него не так и плохо. Никто, кроме Купидо и лейтенанта, не знал, где наблюдатель взял оружие. И Рита, конечно, тоже этого не знала, и лучше ей никогда этого не знать: Хулиан успел понять, как много значил для нее Ларрей, и боялся, что, если он ей об этом расскажет, между ними навсегда ляжет тень.

Он думал о том, что, если мужчина и женщина их возраста встретились и решили жить вместе, они должны понимать, что оба несут груз прошлого с его тайнами, которых не могут раскрыть, чтобы не нанести вреда своим отношениям. Он никогда не доверял тем женщинам, которые, дожив, до зрелости, не совершили ни одной ошибки, а кроме того, их ошибки давали ему право иметь собственные. Что же касается остального, то, если любовт требует определённых обязательств и желания любить, то он готов взять на себя любые обязательства. Он знал, на какие можно пойти ради женщины, которую любишь.

Что же касается Альбы, то он надеялся, что тот вечер не повлечёт за собой непоправимых последствий. Налицо были все признаки, что этот ужасный эпизод сможет сыграть роль пружины, которая, будучи сжатой до предела и погрузив девочку в самые глубины мрака, затем распрямится и вознесет ее к свету. Теперь он понимал, что больше всего его дочку напугало отнюдь не физическое насилие, а несчастье и тревога, что в любой момент она может потерять близких. После такого страха никакой другой не смог бы поразить ее сильнее.

Придя домой, он открыл дверь своим ключом. Росио дождалась его и тут же распрощалась до завтра.

Альба бегом бросилась к нему по коридору, и он наклонился, чтобы поцеловать ее. Когда она улыбнулась, он заметил, как на ее десне мелькнуло белое пятнышко. Удивленный и обнадеженный, он встал перед ней на колени, взял в ладони ее лицо и поднял его, чтобы лучше рассмотреть на свету. Мягко оттянув пальцами ее нижнюю губу, он убедился, что это вовсе не приставшая крошка хлеба и не остатки молока или йогурта.
Наконец-то это свершилось! У нее начал пробиваться резец, которого они ждали уже несколько месяцев.
Коснувшись его пальцем, он почувствовал на припухшей десне маленькую пилку растущего зуба.

- Ну-ка, прикуси немножко! - попросил он.

Хулиан Монастерио слегка вскрикнул от неожиданной боли и отдёрнул палец.
- У тебя растет новый зуб! - воскликнул он, обнимая ее. - Теперь тебе больше нельзя никого кусать. Ты уже большая девочка.

Они прижались щекой к щеке, и он услышал дочкин смех. Он тоже встал на четвереньки, вдыхая свежесть счастья и облегчения. Затем поднялся на ноги.

- Пойдём одеваться, - сказал он. - Рита скоро придёт.

Завязывая шнурки на кроссовках, вдруг вспомнил старую загадку тридцатилетней давности, которую когда-то загадал ему отец.

- Знаешь, у какого зверя больше всего зубов? - очень серьезно спросил он.
- У льва?
- Нет.

- У крокодила?
- Нет.

- У акулы?
- Нет.

- У волка?
- Нет.

- У собаки! - воскликнула она, начиная терять терпение.
- Нет.

- Ладно, сдаюсь!
- У мышонка Переса!

Альба на миг озадаченно нахмурила бровки, а потом ее мордашка вдруг такой счастливой улыбкой, что в эту минуту она показалась Хулиану Монастерио настоящим вундеркиндом.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547760

Переводчики: passiflora