Готовый перевод Oblomov / Обломов: Oblomov / Обломов

Илья Ильич Обломов лежал утром в постели, в своей квартире, на Гороховой улице, в одном из больших домов, население которого стало бы на целый город.

Это был мужчина возрастом около тридцати двух-трех лет, среднего роста, приятной внешности, с темно-серыми глазами, но его черты лица не выражали какой-либо определенной идеи, какой-либо сосредоточенности.

Мысли свободно гуляли по лицу, порхали в глазах, садились на приоткрытые губы, прятались в складках лба, а затем вовсе исчезала, оставляя на лице лишь спокойный свет беззаботности.

С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки одеяния.

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки, но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души, а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки.

И даже поверхностно наблюдающий, равнодушный человек, взглянув на Обломова вскользь, по итогу мог бы сказать:

"Добрый и простодушный товарищ!"

Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы с приятными размышлениями, улыбаясь.

Лицо у Обломова не было ни румяным, ни смуглым, ни положительно бледным. Безразличное или казалось таким, может быть, потому что он сильно растолстел, что было необычно для человека его возраста, – то ли из–за недостатка физических упражнений, то ли из-за отсутствия свежего воздуха, то ли из-за того и другого, трудно сказать.

Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому свету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

Его движения, даже когда он был взволнован, оставались сдержанными, все еще сохраняя мягкость и некую грацию, вперемешку с ленью.

Если его разум был встревожен, его глаза затуманивались, на лбу появлялись морщины, и он погружался в сомнения, печаль и страх; но его беспокойство редко принимало форму какой-либо определенной идеи и еще реже превращалось в решение.

Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

Как хорошо домашний костюм Обломова сочетался с спокойными чертами его лица и изнеженным телом!

На нем был халат из персидской ткани - настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кисточек, без бархатной отделки, и такой просторный, что он мог обернуться в него дважды.

Рукава, по истинно азиатской моде, становились все шире и шире от плеч к кистям.

Хотя этот халат утратил свою первоначальную свежесть и кое-где сменил естественный блеск на тот, который был приобретен за годы верной службы, он все еще сохранял яркость своего восточного колорита, а материал был таким же прочным, как и прежде.

Халат обладал в глазах Обломова огромным количеством неоценимых качеств: он был мягким и гибким, он был таким легким, что он не чувствовал его веса, и он повиновался малейшему движению его тела, как преданный раб.

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и свободу.

На нем были длинные, мягкие, широкие тапочки; когда он опускал ноги на пол, вставая с кровати, он неизменно наступал в них, не глядя.

Лежать не было для Обломова необходимостью, как это бывает у больного или у человека, которому хочется спать; или делом случая, как это бывает у человека усталого; или удовольствием, как это бывает у ленивого человека: это было его нормальное состояние.

Когда он был дома — а он был дома почти всегда, — он всё время пролеживал, и всегда в одной и той же комнате, где мы его застали, которая служила ему спальней, кабинетом и приемной.

У него было еще три комнаты, но он редко заглядывал в них, разве что по утрам, да и то не каждый день, а только когда его слуга подметал кабинет, что случалось не каждый день.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/86556/565794

Переводчики: imi_student_18, imi_student_6, imi_student_3, imi_student_5