Готовый перевод The Invisible Empire / Невидимая империя: 1

Невидимая империя

Когда Генриетта и Хирам Паттерсоны появились в это воскресенье в церкви, забинтованная рука Генриетты лежала в бандаже из голубого платка. В тихом разговоре среди прихожан перед входом в храм Генриетта поведала нам, что ее лягнул мул, но не я одна заметила, какие настороженные косые взгляды бросает Хирам и как двое их мальчиков все время стараются держать мать между собой и отцом.

После новостей той недели среди конгрегации чувствовалась большая, чем обычно, подавленность. Мы с Робертом сели на третий ряд; Сара с мужем и тремя детьми заняли ряд перед нами; Лидия Филд, свои черные волосы она уложила под скромную соломенную шляпку, наблюдала с хоров. Красавица Айрис сидела впереди со своим кавалером Генри Флетчером. Луэллен в церкви не появлялась, а Софонсиба ходила в церковь для цветных.

Паттерсоны сели на наш ряд, я кивнула им. Хирам, чисто выбритый, прическа с аккуратным прямым пробором ровно посередине головы, степенно кивнул в ответ. Генриетта старательно избегала моего взгляда. Их старший взял псалтырь и стал листать.

Служба началась с песнопения «Создал Господь Адама»

Создал Господь Адама
В Эдеме поселил;
Как Моисей поведал
Там без жены он жил.

Я посмотрела наверх, на хоры, на Лидию. Она пела с закрытыми глазами, нежно, как ангел; само олицетворение женской покорности. Еще один ангел — Сара, мать, хранительница очага. И Генри Флетчер, конечно, видел в Айрис ангела, ниспосланного с небес увлечь его.

Я нашла руку Роберта и держала всю песнь.

Ее же сотворили
Нет, не из головы;
И посему не до́лжно
Ей направлять его
Бог мужу заповедал
Любить свою жену;
И жить по-христиански
И дом оберегать.
Жене же повелел Он
Покорной мужу быть
Во всем, пока навеки
Их смерть не разлучит.

Песнь закончилась, и преподобный Хайнс взобрался на амвон. Некоторое время он смотрел вниз, ни слова не говоря, блестя лысиной в свете церковного фонаря. Наконец он заговорил.

— В сей день воздаяния я беру слова из послания святого Павла Ефесянам, глава пятая, стих с двадцать второго по двадцать четвертый: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем».

Священник возложил руку на Библию.
— Братья и сестры, меч Господа карающего вознесен над головами строптивых жен, кои ходят меж нас сегодня. Они думают, их, коль скроются во тьме, мы не узрим. Но нет тьмы для Господа Бога Всемогущего, кроме тьмы мук вечных, на кои эти женщины обрекают самое себя. Бог увидел Еву, когда вкусила та от запретного плода; Он видит и вас теперь.

Бог видел, как в Бристоле, Коннектикут, папаша вбил зубы в глотку собственной восемнадцатилетней дочери, когда она принимала ухаживания от парня, которого тот не одобрял? Видел Он, как женатый мужчина Чарльз С. Смит делал ребенка одиннадцатилетней дурочке Эдит Уилсон в округе Остего, Нью-Йорк?

— Но сегодня мое обращение направлено не только к женам, — продолжал Хайнс. — Вас спрашиваю, братья: почему Адам был изгнан из сада? Не потому, что вкусил яблока! Говорю вам — изгнали его, поскольку своим разумением пожертвовал во имя разумения жены его. В тот же миг, как увидел Адам Еву с яблоком, которого вкусила она, знал он, что обречен. Грех Адама в том, что слишком любил он Еву. Любил так, что даже зная — нарушив волю Господню, совершила она тягчайшее из преступлений, не сумел спокойно смотреть, как она проклинает самое себя. Посему и вкусил яблока тоже, и обрек и себя, и все потомство свое вслед за ней.

Вот, из единственного потакания заблудшей женщине проистекло пять тысяч лет страданий.

Сегодняшнее мое слово к вам, жены, очевидно: покорись мужу своему. Он рожден для мудрости, какой ты не в силах объять; рука его суть рука Господа. Когда обращаешься ты против мужчины, обращаешься против величайшей силы во Вселенной. Если согрешишь ты, Господь требует исповеди твоей. Помни, Иисус простил даже женщину, пойманную на измене; он ждет твоего покаяния с распростертыми объятиями всепрощения. Но чьи сердца очерствели, тех ждут лишь ангелы смерти. Говори, и спасешься, или придержи язык, и будешь проклят во веки веков.

Мое сегодняшнее слово к вам, мужья, в особенности и настоятельнее всего к тем, кто знает о грехах жен своих, но молчит из любви, просто́: действуйте! На вас лежит бремя заповеди Господней быть главой жены своей. От этого зависит ваше спасение, ее спасение, спасение всего общества. Не думайте, что, защищая ее, так проявляете милосердие, большее, чем Адам проявил, присоединившись к Еве. Защищая зло, вы обрекаете злу и себя, и детей своих, и детей всякого мужчины мира сего.

По всей нашей стране в эти смутные дни, всем нам брошен вызов, как мужчинам, так и женщинам. «Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет».

Помолимся.

Преподобный Хайнс читал Молитву Господню, я, склонив голову, повторяла слова вместе со всеми, но уши у меня горели. Роберт молился рядом с закрытыми глазами. Я оглянулась через плечо на Лидию, на то, как напряженно она держит голову.

После молитвы преподобный призвал конгрегацию принести свидетельства.
— Сейчас самое время! Не бойтесь соседских пересудов. Не ждите, не думайте, мол, завтра, или на следующей неделе будет еще не поздно. Завтра или на следующей неделе вы можете погибнуть и гореть в аду; не дано человеку знать судный час его!

Он ждал. В церкви стояла тишина. Я смотрела, как дрожит золотая головка Айрис; Айрис — девчонка глуповатая. Я вспомнила все ее переживания из-за разговоров, какие разошлись, когда она надела красные панталоны на котильон. Ее преданность делу не шла дальше чтения контрабандных экземпляров «Вудхалла» или «Еженедельника Клафлина». Но она не поднялась.

Как, в итоге, и никто. Хмурый взгляд преподобного Хайнса яснее ясного говорил о его недовольстве.

После службы мы собрались под огромным дубом перед церковью, и я с подчеркнутой сердечностью взяла преподобного за руку. Поблагодарила за призыв к нашей совести и посетовала на малую отзывчивость прихожан.

— Помилуй Господь души их, — ответил тот. — Ибо я не в силах.

— Надеюсь, их молчание означает лишь внутреннее раскаяние, каковое предшествует публичному, — сказала я и отошла.

Пока Роберт жал руку Хайнсу, Лидия Филд тронула меня за плечо и напомнила, что кружку рукоделия надо собраться поскорее.

* * * *

Роберт — плотник: он своими руками построил наш дом на акре земли в миле от города.

Дом лучше, чем позволяют наши доходы, и в нем есть дополнительные спальни, пользоваться которыми у нас повода нет. На самом деле, дом как наши жизни — дело неоконченное, и таковым, может, и останется вовеки. По вечерам, закрыв лавку, Роберт укладывает дубовые полы, навешивает карнизы, подгоняет окна.

Я влюбилась в Роберта, увидев его за работой. Он и так не особо разговорчив, но в мастерской вовсе умолкает, только напевает под нос что-то бессмысленное и фальшивое, сам того не замечая.

Он наклоняется над верстаком, и, размеренно нажимая педаль, прогоняет длинную кленовую рейку через пилу. Изучает результат, измеряет, размечает и укладывает в стусло. В глазах спокойствие. На губах некая едва заметная прелюдия к улыбке, но еще не улыбка как таковая. Движения рук точны. Он берет торцовочную пилу. Не торопится и не волынит. На глаза падает прядь волос, он ее отбрасывает, она падает снова. По утрам я вытряхиваю опилки из его подушки.

После нашего возвращения из церкви, после ужина, Роберт снял воскресный костюм и ушел доделывать перила на лестнице в передней.

— Сегодня воскресенье, — сказала я, вытирая руки. — День отдохновения.

— Только мы не из тех, кто живет согласно Библии, правда?

На меня он и не взглянул.
— Мне стать женщиной, какие нравятся Джордану Хайнсу?

Он скинул с плеча брезентовый ремень, поставил на пол ящик с инструментом.
— Мне не нужен Джордан Хайнс, чтобы жить по совести. Но есть вещи сами по себе неправильные. Хладнокровно убить мужчину — очень неправильно.

— А убить женщину в порыве жаркой страсти — вполне нормально. И руку ей сломать — ничего страшного.

— Не передергивай, я так не говорил.

— Генриетта Паттерсон — мышь. Она и шагу из кухни не сделает без мужниного разрешения, ее-то за что? А теперь скажи, какого именно мужчину в этом городе убили?

— Сюзанна, я теперь виноват, если волнуюсь? Это все ненадолго, тебя же раскроют.

— За каждую, кого раскроют, поднимется сотня. Лору Ди Фейр из Сенека Фоллз растерзала толпа десять лет назад. На этом что-нибудь прекратилось?

Он опустился на колени около ящика и взял одну из выточенных на неделе балясин.
— Я женился не на Лоре Ди Фейр. По крайней мере, тогда я так думал. Я женился по любви и ради семьи, а не из мести и жестокости.

Я отвернулась и ушла в кухню. Он положил балясину и побрел вслед. Я остановилась у стойки спиной к нему. Он тронул меня за плечо.

— Я не то имел в виду, — сказал он. — Если у нас и не будет детей, у меня будешь ты. Вот почему я нервничаю. Я не вынесу, если тебя потеряю.

Я не видела своей женской крови больше месяца, но я не стану обнадеживать ни его, ни себя только затем, чтобы пережить еще одну потерю.
— Я не собираюсь сидеть сложа руки и смотреть, как женщина вроде Генриетты Паттерсон придумывает какого-то мула, когда весь город знает, что это был ее муж-пьяница.
Я повернулась к Роберту спиной и пошла в нашу комнату.

— Сюзанна!

Я закрыла дверь и упала на кровать, глаза сухие, в теле — внезапная тяжкая усталость. Он не пришел. Чуть погодя я услышала топот его ботинок внизу и щелчок рулетки, которой он измерял лестницу. Дина, наша кошка, запрыгнула на кровать и свернулась у меня под боком. День клонился к вечеру, я уснула.

Когда я проснулась, вечер уже наступил. Я сняла платье и натянула пару мужских штанов и мужскую же рубашку. Поношенные грубые ботинки, кожаные рабочие перчатки. Роберта я нашла в кухне — рукава рубашки закатаны до локтей, в руке хлеб с сыром. На столе лежала вчерашняя газета.

* * * *

«СЕСТРЫ ГНЕВА» КАЗНЕНЫ

Убийцы президента повешены в Филадельфии

Сброс осуществлен в шесть ноль три

«Правосудие свершилось» заявляет президент Хендрикс

Женские протесты подавлены

* * * *

Филадельфия, 22 июля

Последняя глава заговора с целью убийства президента закрыта.

В субботу, в шесть часов утра, двенадцать женщин, осужденных за государственную измену и убийство президента Кливленда, были преданы смерти. Во исполнение надлежаще утвержденного президентом приговора Военной Комиссии приговоренные были повешены за шею до смерти во дворе федеральной тюрьмы в Филадельфии, Пенсильвания.

В прискорбную сцену не вмешались никакие чрезвычайные происшествия или случайности, и ее провели в самом торжественном и спокойном ключе.

По словам свидетелей, последними словами Хелен Араминты Макрейди, предводительницы одетых в капюшоны женщин, напавших на президента в прошлом мае во время ежемесячного чаепития на лужайке Белого Дома, были: «Смерть растлителям».

Роберт поднял на меня глаза. Медленно прошелся взглядом по одежде. Ничего не сказал.

— Сегодня гуляю допоздна, — сказала я. — Не жди меня.

* * * *

Мы вшестером собрались в амбаре на земле Компсона в полночь. В тощих полях осталась лишь сухая, перекрученная солома от прошлогодней кукурузы; горелая скорлупа дома застыла в лунном свете, кирпичная труба стояла над ней, как часовой среди руин.

Софонсиба залезла в очаг, вынула из трубы наши плащи. Поспешила обратно в амбар, сияя смуглым лицом, раздала всем плащи и капюшоны.

Лидия привела лошадей, мы сели в седла и поскакали по Мэривилл Роуд на восток. Я наездница так себе — это Лидия с юности в седле — но с конем обращаюсь все же получше, чем Сара и Луэллен. Хотя все мы неплохо научились за последний год. Ночь стояла жаркая; воздух тяжелый, ни ветерка. Я чувствовала, как на затылке собирается пот. Стрекот цикад в дубах оглушал.

Ферма Паттерсонов лежала неподалеку от пересечения Быстрого ручья и Манахок, сорок расчищенных от леса акров плохо ухоженной земли, засеянной кукурузой и бобами. Мы привязали коней у дороги и молча пошли к обшарпанному дому.

Задняя дверь оказалась открыта. Мы прокрались через кухню, мимо комнаты, где спали мальчики, к комнате их родителей. Генриетта лежала на спине, баюкала на груди сломанную руку, и ждала нас, блестя в темноте глазами.

Софонсиба показала ей, чтоб не шумела. Паттерсон, воняя виски, громко храпел, потерянный для мира. Мы накинулись: на каждую руку по женщине, на лицо — подушку.

— Нет! — заныла Генриетта, — Не трогайте его!
Но больше напоказ.

— Мегера! — обратилась Лидия к Луэллен. — Убери-ка ее.
Луэллен стащила Генриетту с кровати. Патерсон вырывался, но мы мигом его связали и воткнули кляп. Лидия зажгла лампу; он увидел стоящие вокруг кровати фигуры в капюшонах и выпучил глаза.

Мы поставили его на ноги и вытолкали во двор.
— Прошу, не надо, — хныкала Генриетта.

Старший мальчишка, не больше восьми-девяти, проснулся и побежал за нами. Матери пришлось обхватить его здоровой рукой, чтобы придержать. Он стоял босыми ногами на земле и не спускал с нас больших глаз. Вышел младший брат, вцепился в мамину ночнушку.
— Мама? — спросил он.

— Чш, — ответила мать сквозь всхлипывания.

Сара и Айрис привели коней. Софонсиба пнула Паттерсона по ногам, и пьяный мужик тяжело рухнул. Катаясь в пыли, он ругался сквозь кляп, пока Лидия привязывала его к луке своего седла длинной веревкой.

Мы дотащили его до моста через ручей. Там раздели догола и привязали к перилам.

— Фигура у него далека от греческих идеалов, — ехидно улыбнулась Айрис.

— Тише, Тисифон, — гортанно отрезала Лидия.
Я уверена, Лидия легко смогла бы работать медиумом, причем это даже не было бы представлением, ибо я достаточно повидала ее в деле, чтобы знать — когда она вот так говорит, ей точно движет какой-то дух, не совсем ее собственный.

— Хирам Паттерсон. Мы — духи женщин, принявших смерть от мужских рук. Нам сказали, ты из хорошей семьи. Если так, пора тебе в следующее же воскресенье пасть на колени в церкви, исповедаться в грехах и молить прощения у твоей милой женушки. Ты на заметке. Мы будем наблюдать. Подведешь нас, и уж будь уверен — в округе Грин нет мест, где мы не достанем.

Лидия простерла руку, ткнула в него черный палец перчатки.
— Других предупреждений не получишь. У нас будут или добрые мужья, или никаких.

Она повернулась ко мне.
— Алекто, делай свое дело.

Софонсиба с факелом вышла вперед. Я достала опасную бритву и раскрыла лезвие. Увидев на нем отблеск факела, Паттерсон испустил задушенный вой и потерял власть над мочевым пузырем. На подол моего балахона брызнула моча. Я влепила ему пощечину.

В отвращении я присела перед ним на корточки. Он задергался.
— Стой спокойно, или тебе же хуже будет! — сказала я.
Ноги у него тряслись, как у паралитика. Когда я коснулась бритвой его паха, он упал в обморок. Тело обмякло и упало на лезвие. Потекла кровь, побежала вниз по ноге.

— Боюсь, я его зацепила, — сказала я.

— Заканчивай скорее.

Крови текло порядочно, но рана была далеко не смертельная. Я выбрила ему лобок и осторожно вырезала на груди круг с крестом.

Я уже убирала окровавленную бритву, закончив работу, когда Луэллен прошипела:
— Кто-то едет!

С полдесятка коней галопом неслись по дороге.

Софонсиба швырнула факел в реку, остальные бросились к лошадям. Моя лошадь шарахнулась от мельтешения наших плащей, вскинула голову и рванула поводья у меня из руки. Я, едва не упав ничком, ухватила их покрепче и неловко взгромоздилась в седло.

— Стоять! — заорал один из мужчин.
Прогремел ружейный выстрел; Сара запрокинула голову и камнем рухнула с лошади, запутавшись в стремени. Лошадь пустилась вскачь, таща Сару за собой.

Софонсиба вынула пистолет из-под плаща и пальнула в мужчин; от грома выстрела ее конь встал на дыбы и чуть ее не сбросил. Всадники встали на стременах и открыли ответный огонь. Луэллен и Айрис уже ускакали, Софонсиба пнула лошадь в бока и помчалась прочь. Я подумала о Саре и замешкалась, но Лидия схватила меня за плащ и потянула за собой.
— Поехали, — заорала она, и мы понеслись.

Мы скакали по дороге к Парсонс-Ноб, прочь от ручья. Мимо просвистела еще пара пуль. Мы перевалили гребень, и впереди я заметила Софонсибу, Луэллен и Айрис. Вместо того, чтобы догонять, Лидия резко заложила вправо, к роще.

— Сюда, — позвала она.
Я дернула поводья, и, едва не вылетев из седла, понеслась к ней под деревья.

Набежали тучи, поднялся ветер. В темноте я еле успевала разглядеть хлеставшие нас ветки; я пригибалась, уворачивалась и старалась не отстать. Сетью оврагов мы спустились к реке. Через десять минут бешеной гонки Лидия остановилась и подняла руку, мол, тише. В отдалении опять послышались выстрелы.

— Мужчины, видимо, засели на дороге, — сказала Лидия. — Нас как раз туда и хотели погнать. Луэллен привела наших прямо в ловушку.

— Они заговорят? — Все мы поклялись скорее умереть, чем предать.

Лидия повернула ко мне закрытое маской лицо.
— Луэллен нет. Софонсиба скорее всего нет. Айрис заговорит... если уже не заговорила.

— Чего?

— Думаешь, на нас случайно налетели? Их предупредили. Среди нас завелся предатель.

— Не может такого быть. Если они знали, почему просто не ждали нашего прихода у Паттерсонов?

— Не знаю.

Мы двигались на север вдоль реки, тихо пробираясь меж деревьев. Здесь все заросло так густо, что пришлось спешиться и вести лошадей в поводу, и в итоге мы ушли от реки подальше, чтобы не выйти на дорогу у паромной пристани.

В шелест листьев в крепчающем ветре изредка врывалось уханье совы. Холодало, явно собирался дождь.

Я думала, что с остальными женщинами. Сара, конечно, погибла. Софонсибу, если поймают, не церемонясь пристрелят. А остальные? Прошлой зимой мученицу Марию повесили в Трентоне. Губернатор поклялся «раздавить гадину женских террористических организаций» во всем штате. Издательство Виктории Вудхалл уничтожили; даже «Робкую Лилию» Блумер приходилось печатать тайком. После убийства президента каждый мужчина страны держался настороже.

Мой конь нервно заржал, вскинул голову, я взяла поводья крепче. Лидия подняла руку.
— Уиллетс Роуд, — прошептала она, передала мне поводья своего коня и прокралась вперед, глянуть в просвет между деревьев, в своем черном плаще точь-в-точь похожая на какую-то чудовищную ворону.

Вернулась.
— Чисто. Попробуем дойти до амбара. Там лошадей возьму я, и мы сможем пробраться в город еще затемно.

Мы снова вскочили в седла и поскакали прочь от реки, на запад. Дорога была пуста, подернутая облачной пеленой заходящая луна светила зловеще, кроны дубов чернели на фоне неба. Через двадцать минут, уже видя выступивший из тьмы дом Компсона, мы услышали лошадиный топот.

— Быстро! — шикнула Лидия и, пустив лошадь галопом, доехала до амбара ровно в тот миг, как отверзлись небеса и начался дождь.
Я не отставала. Мы соскочили с коней и втянули их внутрь. Сквозь усиливающийся ливень мы видели, как по дороге в сотне ярдов от нас, с той же стороны, откуда мы и приехали, рысью едут три всадника. Один вел за собой лошадь, у которой через седло было перекинуто что-то очень похожее на тело.

Дождь барабанил по крыше, просачивался сквозь щели в досках. Мы обе молчали. Лидия сняла плащ и запихнула под потник. Мой плащ вонял паттерсоновой мочой. Я присыпала его гнилой соломой в углу стойла и сунула капюшон за пояс штанов.
— Я отведу коней в конюшню Марты, — сказала Лидия. — Ты можешь вернуться в город пешком.

— Как думаешь, что это за люди? — спросила я. — Непохоже, чтобы из нашего города.

— Скорее всего, из Мэривилла. Может, взяли несколько и из города, но вряд ли много. Завтра узнаем.

— Не верю, чтобы это Айрис предала. Они начали стрелять, как только нас увидели. Стали бы, будь среди нас их информатор?

— Не рискну гадать, что может сотворить мужчина, — сказала Лидия.

Я опустилась на усыпанный соломой пол амбара и стала смотреть на блеск паутины в углу дверного проема.
— Я начинаю задумываться, сможем ли мы их когда-нибудь изменить.

Лидия повернулась ко мне; в голосе зазвенела ярость.
— Будь мужчины способны измениться, они бы до этого додумались много лет назад. Большинство исправит только смерть.

— Да как ты можешь такое говорить?

— Ты и твой драгоценный Роберт! Мы чем, по-твоему, занимаемся? Мы не меняем их — мы заставляем. Или они прекращают надругательства над нами, или будут наказаны.

— Это все от отчаяния. Если ты права, мужчинам и женщинам никогда не жить в мире.

— Как считаешь, способен Хирам Паттерсон изменить свой образ мыслей?

— Хирам Паттерсон, может, и нет. Но другие...

— На любого мужчину, которого можно убедить, остальные вознаградят презрением. Мир вращается вокруг Паттерсонов и Хайнсов.

Хотелось возразить, напомнить, что ни один не откликнулся на призыв Хайнса в церкви. Вместо этого я задумалась.
— Если дойдет до открытой войны между женщинами и мужчинами, женщинам не победить.

Она потянула капюшон у меня из-за пояса.
— Как думаешь, зачем ты это носишь?

В этот миг моя лошадь заржала и попятилась в темноту. Я обернулась и увидела мужчин на дороге. Они неподвижно сидели в седлах и следили за амбаром. Мы застыли. Я взмолилась, чтобы они ушли. Но они съехали с дороги и пошли к нам под проливным дождем.

Лидия схватилась за поводья, сунула ботинок в стремя и прыгнула на лошадь.
— Пробирайся через заднюю дверь. Держись леса. Я поскачу вперед и уведу их.

Не дожидаясь моих протестов, она пришпорила коня, пригнулась к его голове и вылетела из амбара. Мужчины замерли, ошарашенные; Лидия пронеслась мимо них и выскочила на дорогу. Один достал пистолет и выстрелил; я увидела вспышку в темноте.

Развития событий я ждать не стала. Выползла через заднюю стенку амбара и побежала, оскальзываясь в грязи заброшенного кукурузного поля Компсона, к линии деревьев в пятидесяти ярдах от меня. Я оглянулась только когда до них добежала; мужчины унеслись по Мэривилл Роуд в погоню за Лидией.

Я долго не останавливалась. Девчонкой я играла в этом лесу, носилась наперегонки с мальчишками, лазила по деревьям, строила крепости, воевала с генералом Ли, Наполеоном и злым королем Джоном в тысяче детских игр. Но хоть я и знала лес хорошо, в темноте и под дождем держать направление было непросто, и я заблудилась. Меня до сих пор ошеломляла смерть Сары. Может, то была замедленная реакция, или запоздалое осознание всего безумия нашей затеи, но вдруг оказалось, что я, мокрая до нитки, сижу под деревом и рыдаю.

Уже, наверное, ближе к рассвету кончился дождь и облака разошлись. Я огляделась и поняла, что до дома-то недалеко. Попыталась встать, но волной накатила тошнота, я уперлась рукой в ствол, согнулась пополам, и меня вырвало.

Опустошив желудок, я вытерла рот ладонью, и тут меня схватили сзади и повалили наземь.

— Сюзанна Меллер! А муж твой знает, что ты тут бродишь среди ночи?

Я повернула голову и увидела стоящего надо мной Эверетта Смита, вечно околачивающегося у галантерейной лавки и временами подрабатывающего у Роберта. В левой руке он держал бутылку, в правой — пистолет.

— В этакой мужской одежке, — Смит обвел пистолетом мой наряд, — кто-нибудь того и гляди примет тебя за злую девчонку.

— Ладно, Эверетт, ты меня поймал. Веди уж лучше к шерифу.

— Чего мне с твоего шерифа?

Он приложился к бутылке, опустошил и швырнул в сторону. Бутылка попала в дерево и разлетелась на осколки. Не отводя пистолета, он упал на колени, вцепился в край моей рубашки и задрал до шеи. Я попыталась убрать его руки, он врезал мне по лицу и придавил к земле.

Мы боролись в сырой лиственной трухе, но куда мне было против его силы. Он рвал на мне одежду, жарко дыша виски и обхватив меня за шею. Не в состоянии и двинуться под ним, я шарила вокруг в надежде найти камень или ветку. Рука наткнулась на горлышко разбитой бутылки.

Я не раздумывая вонзила его ему в горло. Он взвизгнул, вскочил, схватился за шею, а я чувствовала, как по щеке и плечу струится его горячая кровь. Смит упал навзничь, скуля, как раненый пес.

— Что... что ты натворила? — просипел он.
Его рука пыталась нащупать пистолет.

Я пнула оружие подальше. Смит закашлялся, затрясся и привалился спиной к стволу дерева. Через миг я опустилась рядом и попыталась остановить кровь — капюшоном, землей, листьями, собственными руками. Ничего не выходило. Я едва могла разглядеть его стекленеющие глаза. Я села и стала смотреть, как он насмерть истекает кровью.

* * * *

Я запихала окровавленный капюшон в пустую колоду и в рассеивающейся тьме побрела к дому. Ноги налились усталой тяжестью, но голова шла вихрем. Стоило закрыть глаза, я всякий раз видела, как запрокидывается от удара пули голова Сары. Я молилась, чтобы Лидия ошиблась насчет Айрис. Гадала, удалось ли сбежать остальным, понимая при этом, что если нет, для меня-то было бы лучше, если бы их убили. Но как же мне встретить новый день, с надеждой на подобную жуть и знанием, что меньше чем в полумиле от нашего дома лежит тело Эверетта Смита.

Добравшись до дома, я прокралась на кухню, разделась и смыла кровь с лица под кухонным умывальником. Зашла Дина, уселась и стала смотреть на меня с кошачьей невозмутимостью. Рубаху и штаны я швырнула в дровяную печь, где они тут же затлели на углях.

Когда я забиралась в кровать, Роберт поднял голову.
— Слава Богу, ты вернулась. Я всю ночь глаз не сомкнул. Это когда-нибудь кончится, Сюзанна?

— Это кончилось. — Я положила голову на его согнутую руку.

— Ты в порядке?

— В полном.

Он чмокнул меня в щеку и тут же уснул. Я лежала, ждала рассвет, держа руку на животе и размышляя, чего же я хочу — чтобы там был мальчик, девочка, или вовсе никого.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/86562/565841

Переводчики: M0nt