Готовый перевод The Hidden Queen (The Nightfall Saga, Book 2) / Скрытая королева (Сумеречная сага, книга 2): 2. Дань уважения (Олив)

Меня зовут Олив Свиток и я в ужасе.

Я делаю глубокий вдох, принимая страх. Доспехи Чадана сидят на мне словно сшитые на заказ и, когда я поднимаюсь на ноги, они не издают ни звука.

Доспехи Тазхан изготовлены в форме чешуек алагаев - бесчисленные и крошечные, они накладываются друг на друга слойками заостренной черной стали. Они изгибаются, как рубашка, и защищают, как щит. Чешуйки покрыты метками от демонов, и при ударе по ним пробегает рябь, как по воде вокруг камня, распределяя силу и уменьшая удар.

Символ Маджахов Чадана, одинокое копье, был убран и заменен моим собственным. Никакой подарок от маджахов никогда не вернет мне их долг, но есть что-то правильное в том, чтобы носить доспехи моего принца, наш общий герб с копьем и оливкой.

Поверх доспехов на мне простые черные одежды, распахнутые спереди, — скорее накидка, чем домашний халат. Она немного смягчает острые края и защищает костяные скамьи от острых металлических чешуек. Мой шлем обернут черным тюрбаном, а вокруг шеи свободно ниспадает покрывало из чистого белого шелка.

Красийская одежда служит такой же защитой от посторонних взглядов, как доспехи от ударов, создавая ощущение принадлежности к этому священному месту, когда я чувствую что-то иное. Я нахожусь за сотни миль от дома, среди племени врагов моих предков, но я не кажусь чужим. Мой тюрбан и покрывало выполнены в Маджахском стиле, как покрой моего одеяния и шнуровка моих сандалий.

Я выгляжу как мои тюремщики.

Всего несколько месяцев назад другая комната этого великого храма стала свидетелем самой унизительной сцены в моей жизни. Меня насильно забрали из моего дома, привезли сюда, как товар, и бросили на пол, как военный трофей. И когда Дамаджи счел мой язык дерзким, меня отхлестали кнутом, пока я, рыдая, не рухнул на пол.

Теперь тот же самый мучитель стоит передо мной, когда я подхожу к алтарю.

Тогда я был известен как принц пуш’тинг, “сын”, воспитанный как дочь герцогиней Свиток из трусости или, возможно, хитрости. Но независимо от того, прятала ли она меня от убийц или злонамеренно замышляла захватить трон моего отца, Маджахи не придали значения действиям матери, так же как и мне. Они делали все возможное, чтобы сделать из меня мужчину, не обращая внимания на то, кем я был на самом деле и чего хотел.

И это сработало. Лучше, чем кто-либо, включая меня, мог ожидать. Маджахи не приняли меня как женщину, поэтому я принял роль мужчины и сделал ее своей, заставив их принять меня. Теперь я стою перед ними как принц Олив, величественный в своих Тазханских доспехах, обладающий такой же славой, как и любой воин, чьи кости украшают этот храм.

Но, как и та избалованная принцесса, это не я. По крайней мере, не совсем. Я все еще играю роль, которую играл так долго, что уже не уверен, кем стану, когда перестану притворяться. И уж точно не принцессой Олив, девушкой, которая целыми днями искала одобрения матери или пустословила о придворной моде и сплетнях.

Пустыня закалила принца Олив. Будь то борьба с демонами или переживая избиения маджахов, когда я спал, я никогда не чувствовал себя в Копье Пустыни по-настоящему в безопасности, разве что когда засыпал на подушках рядом с принцем Чаданом. Теперь мой принц ушел, и я боюсь, что никогда больше не смогу чувствовать себя в безопасности. Но я могу вернуться домой и, возможно, найти что-то из того, что осталось под затвердевшей оболочкой принца Олив.

Я хочу избавиться от Копья Пустыни. От его призраков, демонов и мелкой политики. Я делил кровь и поддерживал связи со своими братьями по копью, но их лидеры всегда поступали со мной бесчестно.

И все же я должен сделать кое-что напоследок, проводить мою сестру и моего принца в их загробную жизнь, прежде чем начнется эта новая жизнь.

Я не очень верю в то, что смерть хранит тайны за пределами забвения, и я не верю в Эверама или Создателя, о котором говорят на Севере. Мать воспитала меня в здоровом скептицизме по отношению к священнослужителям и “священным” текстам. Уважай веру других, говорила она, но не верь никому, кто приписывает объяснимые события божественному началу или кто настолько тверд в своих убеждениях, что отказывается рассматривать противоречивые свидетельства.

Я не думаю, что Небеса на самом деле существует, а бездна - это просто слово, обозначающее насыщенный магией мир, который существует под поверхностью Ала. Я видел это собственными глазами, и это пугает, но ничто в этом опыте не говорит о влиянии более могущественной силы.

Я видел, как люди сражались из-за меньшего богохульства, но я достаточно мудр, чтобы держать подобные мысли при себе.

Мой принц и моя сестра верили в Эверама, даже если я не верю. Молитвы и ритуалы что-то значили для них, а они, в свою очередь, что-то значили для меня. Как я могу чтить тех, кого любил, не уважая их веру?

Даже если я не верю в Создателя, я верю в магию. Это поддающийся количественной оценке факт. Основная магия, которая исходит из центра мира, и магия костей героев. Я видела силу Шарик Хора в меточном видении. Мама сама была меточной ведьмой, и я провел бессчетное количество часов, изучая это искусство в Палате Теней, хоть у меня и не было ее таланта.

Мича и Чадан всю свою жизнь мечтали умереть во славе, чтобы их кости украшали этот священный храм. И я знаю, что жертва, принесенная ими в последний час, сделает силу их хоры могущественной и чистой. Какой сестрой, каким... другом я бы был, если бы не стоял на своем и не проследил за тем, чтобы их почитали так, как они того заслуживают?

Когда я подхожу к алтарю, я делаю Дамаджи Альэверану легкий поклон. Почтительный — едва заметный, но далеко не такой, какой выказывают Дамаджи даже самые могущественные члены племени Маджах.
– Я, Олив асу Ахман ам'Джардир ам'Свиток, буду говорить от имени мертвых.

В зале раздается ропот, вызванный дерзостью моего поверхностного уважения, а также при упоминании имени моего отца. Когда-то все Маджахи верили, что Ахман Джардир Избавитель. Многие верят до сих пор.

Альэверан имеет полное право требовать, чтобы я преклонил колени, но ему лучше знать. Я никогда добровольно не встану на колени перед этим человеком, и даже если — и это очень большое если — он сможет заставить шарума поставить меня на колени, он только потеряет лицо и поддержку, сделав это.

Альэверан хочет, чтобы я ушел так же сильно, как и я сам. Еще один последний танец, и мы сможем расстаться навсегда. Он отвечает еще более легким кивком, что все еще считается честью для публики, особенно после такого пренебрежения.

– Приветствую, сын Ахмана. – Дамаджи протягивает ко мне руку, а другую к Кафедре Свидетелей. – Говори правду, чтобы Эверам и все Его дети услышали.

Я держу спину прямо, выпрямляясь во весь рост, когда поднимаюсь на священную Кафедру Свидетеля, построенную из ребер, позвоночников и лопаток мучеников. Говорят, что кости обожгут руки любому, кто скажет неправду с благословенной кафедры. Часть меня задается вопросом, правда это или легенда, но я этого не узнаю. Сегодня я буду говорить только правду, чего бы это ни стоило.

– Перед тобой лежит мой внук, Чадан асу Марох ам'Маджа, – произносит Альэверан с чувством мраморной статуи. – Какую славу принес принц Чадан, чтобы заслужить свое место в храме из костей героев?

Он указывает на первое из трех тел на алтаре. Тюрбан скрывает то, что осталось от головы Чадана, благодаря чему мой принц кажется целым. Его напудренное лицо безмятежно, словно он мирно спит и может проснуться в любой момент. Его доспехи облегают меня, как платье на день солнцестояния, и все еще пахнут им. Я чувствую его присутствие даже сейчас.

Боль от этого грозит захлестнуть меня, но я слышу в своей голове успокаивающую мантру моего старого наставника. Страх и боль - это всего лишь ветер. Найди свой центр и согнись, как пальма, дав ему пронестись поверх.

Я закрываю глаза. Я никогда не видел пальму, когда дама’тинг Фавах впервые произнесла эти слова. Месяц спустя она пришла ко мне во время сильной бури и подвела к окну, из которого открывался вид на иву на небольшом холме, которую хлестали ветер и дождь. Она гнулась и раскачивалась, выдерживая бурю, не потеряв ни единой ветки.

Сейчас я представляю себе это дерево, позволяя своему духу колебаться в такт порывам ветра скорби. Я здесь как защитник, а не скорбящий. Я хочу рассказать о деяниях и славе Чадана как мужчина, а не как женщина, которая оплакивает его тело.

Но я женщина. По крайней мере, часть меня. И почему я не должен оплакивать Чадана? Какая разница, люблю ли я как мужчина или как женщина? Полюблю ли я когда-нибудь кого-нибудь так, как любил своего принца?

Я сглатываю комок в горле, боясь, что горе скует мне язык, но, в конце концов, нетрудно рассказать о том, почему я любил принца Чадана.

– Чадан асу Марох ам'Маджах был самым храбрым человеком, которого я когда-либо знал. – Я хватаюсь за кафедру, не страшась ее предполагаемой мощи. – Мы вместе проливали кровь в алагай’шарак, не в лабиринте, а на улицах квартала чинов, где он отказался отдать алагаям даже самого последнего нищего, пока в его теле было дыхание.

– Снова и снова алагаи приходили за его подопечными, – говорю я. – Женщинами. Детьми. Хаффитами. И давайте не будем забывать о его братьях по копью. Каждый раз демоны натыкались на щит и копье сына Мароха! – Я сжимаю кулак и выставляю его на всеобщее обозрение. – Я был бы мертв, – я обвожу рукой шарумов, стоящих перед мужской частью прохода, – все мы были бы мертвы, если бы не принц Чадан. Я видел это.

Мои братья по копью, как один, топают ногами, и этот звук эхом отражается от купола храма.
– Я видел это! – Кричат они в унисон.

Хор голосов придает мне уверенности. По крайней мере, загробная жизнь Чадана в безопасности.
– Когда наступил Ущерб и Алагай Ка ступил на поверхность Ала, даже храброму человеку можно было простить его страх. Но сын Мароха не отступил. Не тогда, когда отец зла послал своих приспешников разрушить наши стены. Не тогда, когда единственным способом покончить с угрозой было спуститься в вечную ночь, где Алагай Ка разрушил подземный город и сделал его своим. Я видел это.

– Я видел это! – Мои братья снова топают ногами, на этот раз к ним присоединяются Арик и даже Селена, хотя я представляю, как возмутительно слышать голос с женской половины Шарик Хора.

– Тяжело раненный королем демонов, Чадан мог бы лечь и умереть с честью, его душа сияла бы славой. Но, поступив так, я остался бы беззащитным перед врагом, а этого мой принц допустить не мог.

И снова у меня перехватывает горло. Я не упоминаю, что Чадана ранил не демон, а мой одержимый сводный брат принц Иравен, и что он убил бы и меня, если бы мой принц не проигнорировал лезвие в своем легком и не бросился обратно в бой. Я не упоминаю, что именно его собственные братья по копью, находящиеся под контролем демона, как и Иравен, в конце концов повергли Чадана и притащили к королю демонов.

Я поклялся говорить только правду, но это не значит, что я должен говорить всю правду.

– В конце концов, именно Алагай Ка убил сына Мароха. Шарум мечтает о достойной смерти, а что может быть достойнее, чем пасть от руки первого демона, руки Най на Ала? Я видел это.

– Я видел это! – Кричат мои братья, топая ногами, хоть на самом деле они этого не видели. Все они были марионетками в руках демона, пока он пировал разумом Чадана. Но когда мы нарушили его контроль, они увидели ужасные последствия и знают, что мои слова правдивы.

Альэверан обращается к своему совету священнослужителей, но ни один из них не глуп настолько, чтобы противоречить моим показаниям или задавать вопросы. Альэверан не дает им ни секунды на то, чтобы кивнуть в знак согласия, прежде чем поднять руки, давая знак най'дама, прислуживающему у алтаря, позвонить в колокола, что означает согласие.

– Эверам, податель света и жизни, прими кости Чадана асу Мароха, чтобы благословить этот великий храм твоим вечным именем.

Мускулистые священники кланяются алтарю, затем поднимают шесты от носилок Чадана и переносят их в подземный храм для приготовления.

Когда они уходят, наступает короткая минута почтительного молчания в память о принце Чадане. Я закрываю глаза, желая его духу всего наилучшего, что бы это на самом деле ни значило. Слишком скоро голос Альэверана выводит меня из задумчивости.

– Перед вами Иравен асу Ахман ам'Джардир ам'Маджах. – Голос Альэверана звучит так же ровно, когда он представляет моего сводного брата, человека, который был постоянной занозой в его боку и угрозой его власти. – Какую славу принес принц Иравен, чтобы заслужить свое место в храме из костей героев?

Не в силах смотреть на Иравена, я перевожу взгляд на совет дама'тинг, где мать Иравена, Белина, наблюдает за происходящим глазами, полными ненависти. В рассказах жонглеров полно злых мачех, но мало кто из них сравнится с моей. Белина разрушила мою жизнь без тени сомнений, чтобы прославить своего единственного оставшегося в живых сына. Теперь он тоже мертв. Все, что осталось от ее семьи, дочь Линавах, которую мой отец предположительно держал в заложниках на Севере, так же, как меня держали здесь.

Я знаю, Белина боится того, что я скажу, боится, что я лишу ее сына единственной чести, которая у него осталась. Видит Создатель, я хочу этого. Шарумы сами выбрали свой голос, и Белина ничего не сможет сделать, чтобы помешать мне сказать правду.

Но она не понимает меня так хорошо, как ей кажется.

– У Иравена было сердце шарума, – произношу я. – Я стоял рядом с ним на стене, когда алагаи прорвались через великие врата три луны назад. Он мог запечатать лабиринт, принеся в жертву людей, оказавшихся в ловушке, но он отказался бросить своих воинов. Он мог бы приказать отбить ворота, находясь в безопасности на вершине стены, но он не стал бы просить людей отправиться на битву, которой он боялся. Маджах, сын Ахмана, выскочил во внутренний двор и сам возглавил атаку, отбив ворота и очистив лабиринт. Сотни шарумов обязаны ему жизнью. Я видел это.

Шарумы снова топают ногами.
– Я видел это!

– И когда демоны прорыли туннель под кварталом чинов и хлынули с улиц Иравен мог бы пожертвовать чинами, чтобы сохранить воинов. Но ночью все люди - братья и сестры, и, сын Ахмана от племени Маджах, не позволил бы никому умереть. Он сбил с ног наставника Чикгу за то, что тот предположил обратное. Я видел это.

– Я видел это! – Хором гремят воины.

Я надеюсь, что одних этих слов будет достаточно, но я вижу, что это не так. В то время как восхваление Чадана было простой формальностью, восхваление Иравена - это скорее судебный процесс. Многие могущественные священники Маджахов считают Иравена и Белину незваными гостями и отвергли бы его, если бы могли. Во взгляде Белины все еще читается ненависть, когда я отказываюсь говорить больше.

На этот раз, когда Альэверан обращается к своему совету, его сын дама Марох, отец Чадана, выступает вперед с отработанной точностью.
– По твоим собственным словам, сын Ахмана, большая часть трагедии прошлого ущерба, может быть возложена на принца Иравена. Он предал нас всех, не сумев заделать брешь в прошлый Ущерб и заманив наших лучших воинов в ловушку под городом. Ты действительно веришь, что он достойный кандидат, чтобы присоединиться к Шарик Хора?

При этих словах в зале раздаются вздохи и одобрительные кивки других дама. Совет уже заслушал мое свидетельства и показания других свидетелей, но собравшиеся верующие - нет. Это можно было бы решить за закрытыми дверями, но Альэверан хотел, чтобы позор Иравена стал достоянием общественности, чтобы ослабить поддержку тех, кто все еще считает моего отца законным правителем всей Красии.

Политика. Даже здесь. Я скрежещу зубами от такой мерзости.

Но я не буду участвовать в грязной политике. Ни здесь, ни когда вернусь домой, где мне придется поддерживать свою собственную власть.

Я поднимаю глаза, сначала встречаясь взглядом с Альэвераном, Марохом и другими священнослужителями, а затем обводя взглядом собравшихся на похоронах.
– Это правда, – признаю я, вызывая еще больше удивленных вздохов. – Алагай Ка завладел разумом Иравена прежде, чем все закончилось, и вынудил моего брата предать нас. Он был в этом не одинок. Многие шарумы ополчились друг против друга, когда в пылу битвы с них сорвали метки разума. Одержимость - это оружие мозговиков, ничем не отличающееся от когтей песчаного демона или пламени огненного демона.

Наконец я поворачиваюсь и смотрю на своего брата. Как и остальные, он спокоен, но на его красивом лице я вижу только боль, которую он мне причинил. И я поклялся говорить только правду.

– Я не испытывал любви к Иравену. Мой брат сделал для моего уничтожения больше, чем кто-либо из ныне живущих, и не только из-за влияния князя демонов. Ночью он послал воинов забрать меня из моего дома, не задумываясь ни о чем, как будто воровство колодца. Он отправил наставника Чикгу на смерть. Он убил мою сестру.

Мои руки начинают потеть, когда я сжимаю священную кафедру, и на мгновение задаюсь вопросом, может ли она уловить ложь или недомолвки. Ибо я снова умолчал о том, что, хоть на то и была воля демона, Иравен также был инструментом, который Алагай Ка использовал, чтобы вонзить нож в легкое Чадана. Это правда, но правда, которая разрушит то, что осталось от этого города и Маджахов.

Вместо этого я продолжаю говорить правду, хоть мне и больно это делать.
– Но точно так же множество демонов пали от копья сына Ахмана. И когда Алагай Ка бежал с поля боя, а к моему брату вернулся рассудок, Иравен предпочел умереть с честью, чем рисковать тем, что демонская зараза вернется к его народу в каком-то темном уголке его сознания. Его последним поступком было принять мученическую смерть, чтобы защитить Копье Пустыни и его жителей, и это сила, в которой, несомненно, нуждается Священный город.

Я намеренно поднимаю руки, чтобы все видели, затем кладу их на кафедру, бросая вызов священной реликвии сжечь меня, если мои слова окажутся неправдой.
– Я видел это!

Личной страже Иравена, Копьям Пустыни, недостаточно топать ногами. Наставник Зим поднимает закованный в броню кулак и трижды ударяет им по пластине брони над своим сердцем, и сотни воинов вторят ему.
– Я ВИДЕЛ ЭТО!

Марох поджимает губы. Его возражение было отрепетировано, но он не ожидал, что шарумы будут готовы к нему с собственным отрепетированным ответом.

Я ненавижу политику, но я не дурак.

Я жду новых возражений, но священнослужители тоже не глупцы. Никто из них не хочет быть первым кто, настроит своих воинов против личной мести Альэверана. Когда молчание затягивается, Альэверан снова поднимает руки, подавая сигнал к звонку колоколов.

– Эверам, податель света и жизни, прими кости Шарум Ка Иравена асу Ахмана ам'Джардира ам'Маджах, чтобы благословить этот великий храм твоим вечным именем.

После того, как Иравена уносят, остается только моя сестра. Если признание моего брата было испытанием, то это больше похоже на шаг в пропасть. В Шари Хора не хоронят женщин воинов, а старики сильнее всего страшатся перемен.

Но я уже спускался в бездну ради любви, и я больше не боюсь этих стариков. Если они не примут мою сестру так, как она того заслуживает, я сам отнесу ее тело домой и прослежу, чтобы ее похоронили в соборе Избавителя в Лощине. В глубине души я хочу этого, но я знаю, что именно здесь она хотела бы быть.

– Перед вами Мича вах Ахман ам'Джардир ам'Каджи. В последний момент в голосе Альэверана проскальзывает нотка презрения, которой не было, когда он обьявлял собственного внука и даже главного соперника. – Какую славу принесла дочь Ахмана, чтобы заслужить место среди мужчин в храме из костей героев?

Среди дама раздается ропот. Возвышение женщины - прямой вызов их власти. Они не сдадутся так легко, как в случае с Иравеном, а мои воины не знали Мичу так же хорошо, как я. Они не станут рисковать собой ради чести женщины, да и я бы не стал просил об этом. Это не их бой.

Я смотрю на свою сестру, которая так мирно лежит, и чувствую, как мое сердце разрывается на части. Мича так много значила для меня, что я не знаю, как буду жить без ее постоянных советов, любви и поддержки.

Мича была моей сестрой, но по-настоящему я не понимал, что такое сестринство, пока не стало слишком поздно. Большую часть моей жизни Мича держала свою жизнь в тайне. Я винил ее за эту ложь, но это было нечестно с моей стороны. Она пожертвовала своей жизнью, своей безграничной славой, своим королевским статусом, и все это ради того, чтобы играть роль няньки, защищая меня от клинков убийц. Без Мичи я уже много раз был мертв, но у меня хватило наглости судить ее.

Мича столькому могла бы меня научить, я так много хотел узнавать вместе с ней. Теперь ее нет, и мне остается только следовать ее примеру. Мича была непревзойденным воином, но это была жертва женщины, которую она принесла ради своей маленькой сестры. Если это и значит быть женщиной — ставить нужды других превыше собственной славы, — то это так же достойно, как любой другой подвиг.

– Моя сестра родилась в Копье Пустыни, – начинаю я, не зная, какие слова повлияют на этих людей, но понимая, что должен попытаться. – Она дочь одной из младших жен Шар'Дама Ка. Слишком обычная, чтобы облачиться в белое дама'тинг, слишком священная для черной даль'тинг, она была послана под этот самый храм вместе с другими такими же, как она, и отдана наставнику Энкидо, чтобы посмотреть, сможет ли он научить женщин владеть копьем.

В зале раздается ропот, вызванный как возмутительной идеей женщин с копьями, так и именем их наставника. Слава Мичи, возможно, и была скрыта, чтобы обеспечить прикрытие при дворе матери, но имя Энкидо известно далеко и широко. Даже здесь, среди племени его врагов.

– Энкидо не был мягок со своими подопечными. Я прошел через шарадж как най'шарум, но испытания, о которых говорила моя сестра, намного серьезнее, потому что Энкидо знал, что женщина должна быть вдвое опытнее, чтобы заслужить хотя бы половину уважения мужчины. Тогда их было пятеро — Ашия, Шанвах, Сиквах, Мича и Джарвах. Сестры по копью Эверама. Шарумова кровь Шар'Дама Ка. И все они прославили свое имя. Ашия забрала белый тюрбан шарум'тинг ка и убила мозгового демона, порабощавшего воинов шарумов и руководившего нападением на Дар Эверама. Шанвах последовала за Шар'Дама Ка в бездну Най и приняла мученическую смерть, когда они уничтожили улей алагай. Сиквах, – я киваю на Арика, ее сына, – тоже приняла мученическую смерть в Шарак Ка, защищая стены Дара Эверама от орд демонов. Джарвах телохранитель самой Дамаджах. А Мича, – я протягиваю руку к своей сестре, – убила мозгового демона в Энджирсе.

– Слухи, – усмехается Альэверан. – Недостойные слова с Кафедры Свидетеля.

– Прошу прощения у Дамаджи, – громко произношу я, – но это не так. Это задокументированные исторические факты.

На Альэверана это, похоже, не произвело впечатления.
– Можешь ли ты предъявить документы и доказать их достоверность?

Я хмурюсь, потому что, конечно же, не могу. Вместо этого я кланяюсь.
– Прошу прощения, Дамаджи. Боюсь, у нас не было времени посетить архивы, когда ваши дозорные пришли ночью, чтобы выкрасть нас из нашего дома.

При этих словах лицо Альэверана мрачнеет, и я знаю, что веду опасную игру. Но я не брошу свою сестру ради гордости старика.

Я провожу рукой по воздуху, как обычно делала бабушка, отгоняя эту мысль, как неприятный запах в воздухе, прежде чем твердо положить руки на священную кафедру, чтобы все могли видеть.
– Но это не имеет значения. Я видел, как копье моей сестры пронзило лесного демона, что могло лишить меня жизни. Его ихор брызнул мне на лицо. А когда остальная стая напала на моих друзей, именно шарум'тинг Мича спасла нас. Я видел это.

Я не жду ответа, но он все равно раздается.
– Я видела это! – Крик Селены, кажется, эхом разносится по помещению, и все взгляды устремляются в ее сторону, возмущенные тем, что женщина является свидетельницей. Если Селена и чувствует тяжесть их взглядов, она не подает виду. Она смотрит на меня, и в ее глазах - вся поддержка, в которой я нуждаюсь, чтобы продолжать.

Альэверан делает взмах рукой, повторяя мой жест.
– Свидетельства женщины о деяниях другой женщины в зеленых землях недостаточно, чтобы заслужить место в Шарик Хора.

Во мне разгорается гнев. Кажется, Альэверан все-таки хочет провести последний бой. В последний раз проявить свою силу.

– Вы, конечно, правы. – Я снова кланяюсь. – Поговорим о ее деяниях здесь, в Копье Пустыни, когда она присоединилась к шарумам на пути в бездну под этим самым городом, в то время как остальные из вас укрылись в Священном городе.

Дама это не нравится, подразумевая, что их честь ниже, чем у шарумов, но никто не осмеливается заговорить. Я стою за кафедрой, и мне нужно убедить собравшуюся аудиторию не меньше, чем совет.

– Алагай Ка снял шлемы с даль'шарумов, – продолжаю я. – Без своих меток разума они были не более чем марионетками в его руках. Но прежде чем он смог заразить их сердца, они были вырваны из-под его контроля песней моей сестры. И пока они приходили в себя, она присоединилась ко мне в борьбе с отцом зла. Я видел это.

Я перевожу взгляд на своих братьев по копью. Возможно, воины не знают мою сестру, и никому из них не хочется напоминать о власти Алагай Ка, но они видели то, что видели, а честь требует, чтобы они поддержали свидетеля. Топот ног не такой синхронный, как в прошлые разы, но он есть, и громче всех слышно Дарина, Селену и Рожвах.
– Я видел это!

И снова Альэверан отказывает мне.
– Шарик Хора для воинов, а не певцов. По твоему собственному признанию, твоя сестра пала от клинка Иравена, а не от когтей алагая.

– Иравен, – говорю я, – находился под непосредственным контролем Алагая Ка. Его послали перехватить ее, ведь король демонов боялся ее копья.

– Домысел, – усмехается Альэверан. – Она не была убита алагаем.

Я хочу крикнуть ему правду. Что его любимый внук Чадан тоже пал от рук Иравена. Его смертельная рана была нанесена задолго до того, как король демонов раскроил ему череп.

Но я не стану лишать чести других, чтобы удовлетворить Дамаджи.
– Кто же тогда несет ответственность, когда воину приказывают убить, и он подчиняется?

У Дамаджи готового ответа на этот вопрос, и я не даю времени на его поиски.

– Воины умирают в лабиринте каждую ночь, многие так и не встретились с когтями алагай. Раздавленные камнями. Сожженные огнем. Сброшенные со стен. Обагренные кровью в битве, эти люди все равно погибли в алагай'шарак и похоронены здесь.

– Формальность, – отмахивается Альэверан. – Ты просишь, чтобы мы изменили трех тысячелетние традиции и впервые похоронили женщину в Шарик Хора, соблюдая формальность.

Мне требуется вся моя сила, чтобы не заскрежетать зубами от этих слов. Маджахи считают меня мужчиной, но когда я смотрю на то, как весь мужской совет дама кивает головами, это наполняет меня отвращением. Слухи. Зеленые земли. Певица, а не боец. Клинок вместо когтя. Предлог за предлогом, чтобы лишить женщину славы, которой они удостаивают мужчин, используются не более чем формальности.

– Шарум'тинг не существовали до исхода из Копья Пустыни, – напоминаю я Дамаджи. – Они были созданы, когда силам Шар'Дама Ка понадобилось каждое копье. Сестры по копью Эверама остались сражаться в Шарак Ка, даже когда другие этого не сделали.

Если раньше я шел по опасному пути, то теперь балансирую на канате над пропастью. Под руководством Альэверана маджахи покинули армию моего отца в разгар Шарак Ка, чтобы вернуться в Копье Пустыни, к вечному позору. Ни один маджах не хочет, чтобы ему напоминали об этом бесчестии.

Если я думал, что это может поколебать решимость Альэверана, то я ошибался, потому что по его глазам я вижу, что она удвоилась.

– Кости шарум'тинг осеняют храмы Новой Красии, – продолжаю я, – как и в Лощине.

– Пусть наши северные братья оскверняют свои храмы своими либеральными методами, – усмехается Альэверан. – Дать женщинам копья было одним из многих методов, с помощью которых Ахман Джардир впал в ересь. Мы исправили эту ошибку, и Шарик Хора останется чистым.

– Демоново дерьмо! – Рычит Селена, и мое сердце подпрыгивает. Она, конечно, права. Без женщин с копьями город был бы под контролем демонов. Тем не менее, ее могли убить за такую выходку. Я перевожу взгляд на нее и вижу, что Рожвах убедила ее замолчать, но недостаточно быстро.

– Тсст! – шипит на Селену дамаджи'тинг Чавис. Я был так сосредоточен на Альэверане и его советниках дама, что совсем забыл о злобной старухе у алтаря.

Чавис делает шаг к Альэверану и кланяется, но не опускается на колени. Ее власть не так велика, как у Альэверана, но ему было бы трудно удержаться на ногах без ее поддержки.

Альэверану это известно. Практически неслыханно, чтобы женщина, даже Дамаджи'тинг, разговаривала в Шарик Хора. Но Альэверан достаточно мудр, чтобы понимать, что она делает это не без причины.
– Выскажи свою мудрость, Дамаджи'тинг, чтобы все услышали.

Чавис кивает.
– Дамаджи ошибается, когда говорит, что в Шарик Хора не похоронены женщины.

Альэверан удивленно моргает. Не знаю, чего он ожидал услышать от древней жрицы, но явно не это.

– Дама'тинг столетиями хоронили своих в склепах под храмом, – отмечает Чавис. – Как и дама, хотя немногие сражались в алагай'шарак.

От напряжения на лице Дамаджи проступают морщинки. В этих словах звучит вызов, но Альэверану нелегко их опровергнуть, поэтому он и не пытается.
– Тогда пусть дама'тинг забирают ее.

Чавис качает головой.
– Мича вах Ахман не была дама'тинг. Она Шарум. Я была свидетелем их сражения, когда появились шарум'тинг. Я наблюдала, как группа из них, среди которых была и дочь Ахмана, набросилась на стаю полевых алагаев. Она была в ихоре. Я видела это.

В этих словах безошибочно угадывается вызов, и внезапно собравшийся совет дама'тинг, который минуту назад был немногим больше настенных гобеленов, кажется, становится в помещении слишком большим.

Права, которые даны, не так-то легко отнять, говаривала мама, и, похоже, как и во многих других вещах, она была права. Шарум'тинг принесли честь женщинам племени, и, похоже, это не то, от чего они откажутся без боя.

Топот ног с женской половины зала разносится до самого куполообразного потолка, и у меня к горлу подкатывает комок. На этот раз не Селена. Это были дама'тинг и их телохранительницы даль'тинг, женщины, которые откликнулись на призыв моего отца к копью только для того, чтобы Альэверан отобрал его, когда они вернулись в старую Красию.

– Дама'тинг принимают Мичу вах Ахман в Шарик Хора. – Чавис не сводит глаз с Альэверана, бросая ему вызов отказать ей. – И она будет не последней.

Эти слова зловеще повисают в воздухе, свидетельствуя о явном намерении дама'тинг маджахов возобновить обучение женщин владению копьем.

Все это стало возможным благодаря моей сестре. Я сдерживаюсь, чтобы не заплакать, когда Альэверан поднимает руки и колокола звонят в честь Мичи, но по моим щекам текут слезы, и я не пытаюсь их скрыть.

– Эверам, податель света и жизни, прими кости Мичи вах Ахман ам'Джардир ам'Каджи, чтобы благословить этот великий храм твоим вечным именем. – Голос Альэверана ровный, но я могу представить, что за ним скрывается гнев. Этот человек не привык к тому, чтобы ему перечили, и от этого победа становится еще слаще.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/86946/570644

Переводчики: Vitteria