Готовый перевод The Hidden Queen (The Nightfall Saga, Book 2) / Скрытая королева (Сумеречная сага, книга 2): 5. Истории о поцелуях (Дарин)

Я спешу обратно туннелям, и мне приходится поторапливаться, чтобы не отстать, но когда Олив выходит из здания, я чувствую запах ее братьев, ожидающих ее. На улице слишком яркое солнце, чтобы я мог держаться за стены, поэтому остаюсь в стороне, пока они не переключат внимание друг на друга, затем спрыгиваю на землю и прячусь за ближайшую статую воина. Я взбираюсь на основание и устраиваюсь в тенистой ложбине под крыльями мраморного воздушного демона.

Все еще немного странно видеть Олив в доспехах, хлопающую вооруженных воинов по плечу и разговаривающую с ними голосом, глубоким, как виолончель Гари Катуна. Я не хочу, чтобы по дороге домой с нами были шарумы, но, полагаю, если они и будут, то братья по копью Олив лучше тех, кого мы не знаем. Если бы кто-то из них желал ей зла, я бы это учуял. Напротив, я чувствую только преданность. Каждый из этих мужчин отдал бы жизнь за Олив, а она - за них.

Я чувствую укол вины, когда остальные уходят, а взгляд Фасика скользит по моему укрытию, не замечая меня. У людей есть право на личную жизнь, но я слышу, как полевая мышь шуршит на ветру. Секреты находят меня, что бы я не делал.

Чего я не ожидал, так это того, что его история так меня заденет. Мне знакомо каково расти без отца, и, похоже, мамы у него тоже особо не было. Я, как и он, был белой вороной в своей семье, но, по крайней мере, у меня была мама.

– Беги вперед и присоединяйся к нашим братьям, – наконец говорит Олив Фасику. – Я бы хотел побыть несколько минут один, прежде чем окунуться в суету каравана.

Это сигнал мне, и когда Фасик заворачивает за угол, я падаю рядом с Олив и иду за ней в след. Раньше у нас была такая игра: я пытался подкрасться к Олив и Селене и застать их врасплох.

– Прости. – Интересно, подскочит ли она при звуке моего голоса.

Олив не сбивается с шага.
– За что?

– За то, что думал, что мне приходилось хуже, чем тебе, – говорю я, – потому что мой отец был мертв, а твой просто был далеко. Зимой, когда ручей становился слишком холодным, мама уводила нас на юг, во дворец твоего отца в Новой Красии. Легко забыть, что ты не знала его так, как я.

Эти слова задевают Олив, но по ее запаху я могу сказать, что она не хочет говорить об этом.

– Ты употребляешь прошедшее время, – говорит Олив, и я чувствую, как моя кровь застывает в жилах. – Как ты думаешь, их уже нет?

Мне не нужно спрашивать, кого она имеет в виду. Обе наши мамы и тот, кто ближе всего к нашему отцу. Не говоря уже о множестве других пропавших без вести.

Олив не видела последствий нападения демона, но я видел. Видел это, чувствовал запах, слышал треск горящей плоти, шипение раскаленного жира. В воздухе стоял привкус крови, ихора и дерьма демонов, пропитанного грязью, что делало его похожим на болото, кишащее мухами и москитами. При одном воспоминании об этом меня начинает тошнить.

Удалось опознать лишь несколько тел, но, похоже, их было недостаточно, учитывая численность отряда из почти тысячи лесорубов и меченых детей. Если они сбежали, почему о них никто ничего не слышал? Демоны не славятся тем, что берут пленных.

Но это не было случайным нападением. Теперь мы это знаем. За этим стоял Алагай Ка, отец демонов. Ночью он, вероятно, был там лично. Должно быть, так оно и было, ведь любая орда демонов не смогла бы сравниться с мамой и тетей Лишей или с моим кровным отцом.

– Это ты была в голове у демона, – замечаю я. – Что думаешь?

Запах отвращения бьет мне в нос, когда взгляд Олив становится отстраненным.
– Это длилось всего мгновение, хотя мне показалось, что дольше. И это были просто… всполохи воспоминаний, похожих на видения, мелькающие при вспышке молнии ночью. Там была картинка, как их живьем скармливают вылупившейся королеве, но я не знаю, вымысел это или предсказание. Все, что я знаю - королева еще не вылупилась.

– Сколько у нас времени? – спрашиваю я.

Олив пожимает плечами.
– Месяцы? Год? Надеюсь, этого времени достаточно, чтобы немного подготовиться. Но это не ответ на мой вопрос, Дарин. Как ты думаешь, они мертвы?

Если честно, я боюсь отвечать. "Да" - это предательство, а "нет" - это глупая надежда. Думаю, именно поэтому мы с Селеной никогда по-настоящему об этом не говорили. Какой в этом смысл? Пока нам не приходилось выбирать что-то одно, в моем сердце могло быть и то, и другое. В любом случае, это не меняет того, что мне нужно было сделать. Я не сдавался, но и дураком не был.

Но сейчас Олив ждет ответа, а я не из тех, кто говорит неправду.
– Все не слишком радужно, это точно. Но...

– Но что? – подталкивает Олив, когда я замолкаю.

Я пожимаю плечами.
– Люди называют Альэверана могущественным, и, возможно, здесь, среди Маджахов, он и вправду такой. Он говорит людям, что делать, и они это делают, но он не может заставить их — не совсем. Но тетя Лиша, мама и кровный отец были другими. Магия гудела вокруг них, как тлеющие угли и вспыхивая, как солнце, когда они распалялись.

– В ту ночь, когда демоны впервые напали на меня в день солнцестояния, мама прибежала, услышав. Она была в бешенстве, Олив. И метки на ее коже были такими яркими, что я даже не мог смотреть на нее. Она прошла сквозь этих демонов, как через кур на бойне. Затем она потеряла терпение и начала чертить в воздухе метки, и демоны взрывались, как шутихи на празднике.

– Я видел многих людей своим ночным зрением, Олив. Но, честного слово, я никогда не видел никого более могущественных, чем эти трое.

– Даже своего отца? – Тихо спрашивает Олив.

Слова ранят, но я понимаю, что это не то, что она имела в виду, поэтому пожимаю плечами, как и Фасик.
– Никогда с ним не встречался.

Олив это не убедило.
– Если они такие могущественные, почему они все исчезли? Почему они не вернулись?

По моей шее пробегает холодок.
– У меня нет ответа, который был бы лучше того, что ты увидела в голове Алагай Ка.

– Что, если демон хочет именно этого? – Спрашивает Олив. – Чтобы мы подумали, что они живы, и отправились на выручку, бросились прочь от безопасности великих меток в какую-нибудь ловушку?

– Поищи ответ в моих карманах, – отвечаю я.

– Сам ищи. – Олив останавливается и смотрит на меня. – Во что, Дарин Тюк, веришь ты?

Ненавижу, когда люди смотрят мне в глаза. Всегда ненавидел. Только маме и иногда Селене можно это делать. Когда Олив в таком состоянии, это все равно что смотреть на смерч, который может налететь в любую секунду.

Я откидываю волосы, и челка падает мне на глаза. Опустив взгляд, я замечаю мамин нож у себя на поясе и тянусь за ним. Тяжелое лезвие с легким шипением выскальзывает из промасленных ножен. Большинству людей рукоятка может показаться гладкой, но я чувствую тысячи маленьких углублений, а также форму маминой руки, отпечатанную на кости и стали.

Я показываю его Олив. – Нож был словно часть маминого тела. Она использовала его для всего: от ковыряния ногтей до уничтожения скальных демонов и всего между этим. В каждый важный момент ее жизни он был у нее в руке или на поясе.

Олив кивает, от нее пахнет нетерпением, но она не давит на меня.

– На таких вещах, как этот, запечатлены эмоции, – продолжаю я. – Даже днем я чувствую, как они жужжат у меня под рукой. Мама научила меня, как проводить магию через такой отпечаток и читать его. Что-то вроде вспышек, которые были у тебя в разуме демона.

И снова этот запах отвращения, но теперь Олив понимающе кивает.
– Что ты узнал?

Я качаю головой, радуясь, что волосы закрывают глаза.
– Я этого не делал.

Олив склоняет голову набок.
– Почему?

– Думаю, это все равно что читать ее дневник. – Я переминаюсь с ноги на ногу. – Личные вещи, которые она, возможно, не хотела бы показывать другим. Если она узнает, что я сделал такое без разрешения, мне сильно влетит.

Олив скрещивает руки на груди.
– Ты постоянно подслушиваешь личные разговоры Дарин Тюк. И какое это имеет значение, если ее больше нет?

– Никакого, – соглашаюсь я. – Но, возможно, это говорит о том, что я недостаточно храбр, чтобы рискнуть. Все, что я знаю, это то, что пока я не получу реальных доказательств маминой смерти, я буду вести себя так, словно она жива.

Олив долго смотрит на меня, в ее аромате чувствуется любовь.
– Мне тебя не хватало, Дарин.

– Ага, хорошо. – Я неловко поеживаюсь. – Кости твоей мамы говорили, что в восточных горах есть город. Именно туда отправился на их поиски кровный отец, прежде чем исчезнуть. Если они живы, думаю, именно там мы их и найдем.

– Под городом, в горной долине на востоке, скрывается ненасытный демон хамелеон. – Олив чувствует вспышку гнева, и я вспоминаю, как тетя Лиша часами расспрашивала ее, как учительница, пока Олив не смогла прочитать бросок сама.

– Тогда это не имело смысла, – говорит Олив, – но я увидел это в сознании Алагая Ка. Хамелеоны могут менять форму. После смерти королевы Алагай Ка заставил этого хамелеона стать чем-то вроде... прото-королевы. Это не настоящая королева, но она несет одно яйцо. И если оно вылупится...

– ...тогда мой отец умер ни за что, – заканчиваю я, – и оставшиеся вскоре последуют за ним.

– Поэтому мы организуем спасательную операцию, – говорит Олив, – и сразу выдвинемся за Великие Метки.

– Ага.

– Солнцестояние наступит через шесть недель, – говорит Олив. – Я собираюсь вернуться в Лощину и собрать армию перед началом фестиваля.

(разрыв)
На территории каравана стало еще громче, чем было, когда мы уходили. Отряд Принцев Олив оттеснил в сторону недовольную группу шарумов.

– Торговцы не в восторге от того, что твои люди взяли верх, – говорю я. – Слышал, как Ачман ворчал, что стражники были тщательно отобраны и преданы ему, и по поводу этого соглашения, и по поводу всего остального.

Олив пожимает плечами. Торговцы - хаффиты, а в Копье Пустыни хаффиты, которые не подчиняются шарумам, часто не живут достаточно долго, чтобы сделать это дважды.

– Они все равно шпионы, – говорит Олив. – Ачман работал на Белину, когда они выкрали меня из Лощины. Я им не доверяю, и уж точно не доверяю их наемникам.

– А что, если Альэверан узнает? – Спрашиваю я.

– Думаю, он сочтет уход двадцати моих сторонников из города хорошей сделкой, чтобы избавиться от меня.

Селена и Арик расположились в тени вместе с братьями Олив, ожидая приказа выдвигаться. Все чувствуют себя непринужденно, смеются, как старые друзья, пока Селена рассказывает историю с мастерством искусного жонглера.

– И вот я здесь, болтаю с высоким сыном фермера, одетым в доспехи своего отца, – рассказывает Селена восхищенной аудитории. – А Олив в это то время ускользает, чтобы поиграть в поцелуйчики с девушкой, которая ему приглянулась.

– Принц Олив?! – Горван не верит своим ушам. Глаза остальных шарумов тоже округляются, и они ревут, в восторге пихая друг друга. Я съеживаюсь от такого примитивного вида, но Селена и Арик просто смеются и присоединяются к всеобщему веселью.

– Итак, я снимаю шлем, – продолжает Селена, когда смех утих, – и внезапно он перестает так сильно беспокоиться о том, что задумала дочь собирателя яблок.

Воины выглядят ошарашенными — как и все, когда Селена рассказывает одну из своих историй, — но ее снова подгоняют взрывом смеха.

– Но как раз в тот момент, когда все должно было дойти до самого интересного, на холме появляется большущий скальной демон. Достаточно крупный, чтобы заслонить звезды! Он поднимает камень размером с сарай и бросает его прямо в один из великих меченых камней! Защита рушится, и демоны врываются в лагерь. Внезапно время для поцелуев заканчивается, и я хватаюсь за свое копье.

Я делаю глубокий вдох, и в груди у меня внезапно становится тесно. Селена Лесоруб единственная девушка, с которой я когда-либо целовался. Единственная, с кем я когда-либо хотел этого. Но это было давно, и теперь я вижу, что я не из тех мужчин, которые ей нравятся.

А с чего я должен ей нравится? У Селены больше общего с воинами, чем со мной. Олив Свиток шести футов ростом, а Селена на несколько дюймов выше. Она шумная. Уверенная. Красивая. Мужчин тянет к ней, как пчел к цветку, и она впитывает это как солнечный свет. Запах феромонов, исходящий от этого шатра, просто невыносим.

Поэтому неудивительно, что Селена Лесоруб светится слишком ярко, чтобы разглядеть меня, прячущегося в тени. Не думаю, что это произвело бы на нее впечатление, даже если бы она заметила.

– Принц Олив! – Восклицает Паркот, когда мы подходим ближе. – Это правда, что ты целовался с дочерью сборщика яблок?

– Ночь, Сел, – рявкает Олив. – Я не могу оставить тебя наедине со своими людьми на четверть часа?

– Извини, – отозывается Селена, но от нее пахнет восторгом. Олив и Селена больше всего на свете любят ставить друг друга в неловкое положение.

– Ладно, вы, ленивые бревна! – Лает Олив, направляясь к группе воинов, но ее слова звучат добродушно. – Хватит на сегодня историй Селены о поцелуях! Поднимайтесь! Мы уходим! – Она пахнет такой же расслабленной среди шумных мужчин, как Селена и Арик.

– Как ее звали? – Кричит Менин, когда мужчины начинают собирать свое снаряжение.

– Лана. – Олив скрещивает руки на груди, но я вижу, как подергиваются мышцы ее лица, когда она пытается сдержать улыбку. – Она была прекрасна, как восход солнца, и слишком хороша для тебя, Менин! Теперь бегом, а вечером я расскажу историю о том, как Селена оказалась в навозной куче, чтобы ее отец не застукал ее целующейся с конюхом.

Мужчины снова завыли и начали толкаться, пока Селена смеётся громче всех. Это больше, чем я могу вынести, так что я ускользаю от внезапно возникшей суеты, в поисках тени и тишины. Будет слишком много шума и пыли, когда начнут двигаться повозки, животные и люди. Лучше переждать и догнать караван, когда он уже будет в пути.

Солнце давит так, что я ощущаю это почти физически. Такова цена, которую я плачу за свои маленькие фокусы. Даже с поднятым капюшоном и в нескольких слоях одежды солнечный свет высасывает из меня силы, вызывает головокружение и потливость. Ощущение, что любой открытый участок кожи прикасается к раскаленной сковороде.

Ближайшее спасение - белый шатер Рожвах. Арик во дворе, и она будет одна.

Честно говоря, Рожвах немного меня пугает. Иногда трудно уловить ее запах, и мне не нравится, как она на меня смотрит. Как на букашку, которая одновременно и завораживает, и вызывает отвращение, и она почти готова раздавить ее.

Но все лучше, чем вся эта вонь, шум и пыль здесь, под палящим солнцем. Я перехожу на теневую сторону шатра, где направление света позволяет мне видеть сквозь полотна шатра, чтобы убедиться, что она не спит и одна.

Я задыхаюсь и отворачиваюсь так быстро, как только могу. Как и обещала Олив, Рожвах, раздевая, обыскивает дама'тинг Белину, и я увидел больше, чем следовало.

Я спешу уйти, пока меня никто не увидел, но у меня не много вариантов, поскольку торговцы и воины разбивают временные укрытия от солнца и устанавливают их на телеги. Вместо этого я нахожу своего коня, Сумеречного Ветра. Это крепкий молодой скакун, и, как и мне, ему не нравится толпа. Я забираюсь в седло и поднимаю солнцезащитный козырек. Это считается не по-мужски, но мне все равно. Я низко натягиваю капюшон и поднимаю флейту, создавая стену музыки, чтобы заглушить шум, пока еду вперед, увеличивая дистанцию между собой и грохочущим караваном.

Стражники у ворот Священного города не препятствуют мне. Да и зачем им это? Окружающий город, разрушенный подземниками всего несколько ночей назад, не слишком гостеприимное место.

Многие улицы и здания практически разрушены, но люди все равно отваживаются ходить по руинам. Организованные команды собирают строительные материалы, семьи оплакивают утраченные дома и ищут семейные реликвии, а падальщики бродят по остальным районам, стремясь разграбить все, что смогут найти, что может помочь построить новую жизнь в Священном городе.

Моя музыка становится печальной, когда я прохожу по недавно расчищенной дороге Вестников к остаткам великих ворот, разрушенных изнутри.

(разрыв)
Караван движется медленно. У меня достаточно времени, чтобы проехать вперед, найти после полудня небольшое тенистое место и вздремнуть. Они останавливаются пораньше, чтобы разбить лагерь, а я возвращаюсь ровно настолько, чтобы оставить Сумеречного Ветра с конюхом и показать себя достаточному количеству людей, чтобы Олив и остальные не беспокоились.

Не то чтобы я ворую, вытаскивая плоские буханки красийского хлеба из тележки с обедом, хотя их еще не раздавали. Я хватаю свою добычу и сворачиваю с пыльной глинистой дороги в пески. Я прохожу около мили, достаточно близко, чтобы услышать, если в лагере поднимется шум, но достаточно далеко, чтобы мне больше не пришлось слушать истории о поцелуях, рассказываемые у костра.

Я натягиваю капюшон на глаза и дремлю в лучах заходящего солнца, но мне не нужен петух, чтобы проснуться, когда оно наконец-то скрывается за горизонтом. Я чувствую это всем своим телом. Магия начинает вырываться из Недр, дрейфуя по пескам, находя меня, цепляясь, как пчела за соты. Мое ночное зрение оживает, а вместе с ним раскрываются и другие мои чувства.

Днем легко забыть, что на улице почти зима, но с заходом солнца температура быстро падает. Я слышу, как на воде в моей бутылке начинают образовываться кристаллы, но холод меня не беспокоит, когда есть магия, которая меня согревает.

Пустыня ночью прекрасна.

Люди говорят, что пустыня - это мертвое место, но это не так, если вы умеете смотреть и слушать. При свете дня по песку бегают грызуны, а за ними снуют и скользят рептилии. В пыли спрятаны дремлющие семена и животные, готовые проснуться с дождем. Здесь есть и вода, если вы знаете, где ее найти, и упрямые растения, которые цепляются за влагу на окраинах.

Демоны поднимаются вместе с вытекающей магией. Я вижу их в ночи, их ауры - яркие точки света в темноте, даже когда их чешуя сливается с окружающим песком. Ни один из них не находится достаточно близко, чтобы вызвать беспокойство, а мамин меченый плащ, обернутый вокруг меня, как пеленка, в любом случае не позволил бы им меня заметить.

Но затем я слышу что-то вдалеке. Не крики демона, не быстрые шаги пустынного животного, шуршащего по песку. Не ветер и не шумных воинов, возвращающихся в лагерь.

Звук впереди, вдали от Копья Пустыни, но у меня все равно плохое предчувствие. Нет причин, по которым Альэверан не мог устроить засаду на дороге.

Я встаю и медленно выдыхаю, становясь скользким. Это трюк, который позволяет моим частицам раздвигаться чуть дальше друг от друга. Я становлюсь легче, когда становлюсь скользким, плавным и гибким

Мягкий песок подо мной теперь тверд, как глина, и мои ноги скользят по поверхности, когда я бегу на звук. Не думаю, что Олив или Селена захотят, чтобы я шел вперед, но они только поднимут шум и лишат нас возможности застать врасплох то, чего бы там ни было.

По мере того, как я приближаюсь, жужжание становится громче, белый шум сливается в голоса, затем в акценты, затем в слова. Смесь красийского и тессийского, похожая на ту, на которой говорят в Копье Пустыни. Может быть, это отряд маджахов, ожидающий подходящего момента, чтобы напасть на нас на дороге?

Но тут я слышу знакомый голос и взбираюсь на небольшой холм, откуда наконец-то виден лагерь.

– Вы, должно быть, шутите.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/86946/570647

Переводчики: Vitteria