Готовый перевод The Hidden Queen (The Nightfall Saga, Book 2) / Скрытая королева (Сумеречная сага, книга 2): 23. Путь Вестников (Дарин)

Я чувствую приближение рассвета. Даже когда я сплю, этого ощущения достаточно, чтобы разбудить меня, словно жара и давление воздуха перед летней грозой.

Вот и хорошо. Если я не спущусь с балкона минарета, то окажусь на солнце, а дама скоро начнут подниматься, чтобы спеть призыв к молитве. К тому времени я хочу уйти. Все идет по плану, мы уезжаем сегодня. Я не могу просто спрятаться, как сделал бы в другой раз.

Честно говоря, мне не очень хочется кого-то видеть. Селена злится на меня, недра пойми почему, а Олив занимает ее сторону, хоть и не может этого объяснить. С Ариком и Рожвах все нормально, когда мы занимаемся музыкой, но я не знаю, что с ними делать в остальное время. Арик запуган, а Рожвах не рассказывает мне всего.

Ночь, мы с Рожвах сговорены. Никогда не думал, что буду с кем-то обручен, а если и буду, то только с Селеной. Возможно, Олив права. Возможно, я не знаю, во что ввязываюсь.

Но я думаю, что и Олив не знает. Что же такого сказала Дамаджах за этими метками тишины, что заставило ее задуматься о том, чтобы отправиться во тьму, в противоположном от нас направлении? О чем она думает, оставляя поиски наших мам на меня, а не на кого-то другого? Понятия не имею где искать. Олив единственная, кто видел Убежище в сознании демона. И что я буду делать, если найду его? Возможно, мне удастся проникнуть внутрь, но я не могу согнуть тюремную решетку и отбиться от подземников, как это может сделать она.

Когда мои чувства пробуждаются от сна, я замечаю чье-то присутствие. Кто-то стоит рядом со мной на балконе.

Я сразу же становлюсь скользким. Я открываю глаза и вижу мужчину, который сидит на перилах и смотрит на меня сверху вниз. Его кожа похожа на кожу Олив — темная для зеленоземца, но светлая для красийца — и его запах... сбивает с толку. В основном от него пахнет свиным корнем, сорняком, который разросся практически повсюду. Обычно он настолько распространен, что я отфильтровываю его запах, но здесь он поглощает естественные запахи мужчины почти так же, как порошок алома, которые используют дозорные, когда хотят подкрасться незаметно.

– Не бойся, Дарин ам'Тюк, – говорит мужчина. – Я не причиню тебе вреда.

Он получает очки за то, что называет меня по имени, а не только по имени моего отца, но я все равно соскальзываю с балкона. Сейчас, когда я скользкий, я могу дать ему хорошего пинка и полететь вниз по ступенькам, как оползень.
– Подкрадываться к кому-то таким образом - забавный способ показать это.

Мужчина улыбается.
– Некоторые из нас не могут не подкрадываться, брат. Ты, как никто другой, должен это понимать.

Я протягиваю руку и нащупываю костяную рукоятку маминого ножа у себя на поясе. Во всем мире нет лезвия острее.
– В данный момент я мало чего понимаю. И я не твой брат.

– Разве? Насколько я знаю, мы с тобой последние из наших людей.

Я сжимаю рукоять, борясь с желанием выхватить нож. Я никогда не дрался, когда у меня было достаточно места, чтобы убежать, но я уже слышу, как дама шевелятся во дворе. Они пересекут двор и скоро поднимутся по ступенькам.
– Каких людей?

Он закатывает рукав на одной руке и поднимает ее, показывая вытатуированные на ладони ударные метки.
– Меченых.

Кожу на голове покалывает в том месте, где мама давным-давно нанесла метку разума. Я дрожу и покрываюсь гусиной кожей. Дядя Гаред сказал, что все меченые дети пропали, а это значит …

Я снова принюхиваюсь, и на этот раз запах свиного корня напоминает мне историю, которую когда-то рассказывал Гари Катун, о маленьком мальчике, который сбежал от демонов, убивших его семью, и провел десять лет, прячась не болоте.
– Ты Терн Дамадж.

Мужчина кивает.
– Я буду сопровождать вас в зеленые земли, а Олив - в подземную тьму, если таков ее путь

– А если нет? – Спрашиваю я.

Терн пожимает плечами.
– Тогда я буду проводником для того, кого пошлет Дамаджах, вместо неё.

Я проглатываю комок в горле. Терн покинул меченых детей вскоре после своей инициации, но они не переставали рассказывать о нем истории. Элла Лесоруб сказала, что это из-за того, что Стела однажды поцеловала его, а потом все испортила, поцеловав кого-то другого.

Ничего нового.

Раньше было больше сотни Меченых Детей. Некоторые из них — новая кровь — с татуировками, но непроверенные — и другие, как Стела Тракт и Брат Франк, которые ели мясо демонов во время войны и были почти такими же сильными, как мама.

Но, похоже, ни один из них не оказался достаточно сильным, чтобы избежать ловушки Алагай Ка. На месте засады я нашел окровавленный клок волос Стелы. Он тлел и вонял, но не настолько, чтобы меня обмануть. От брата Франка осталось не многим больше. Всего лишь нога, которая, должно быть, отлетела под обломки, когда демоны разорвали его на части и съели.

Элла Лесоруб была практически цела. Думаю, она почти продержалась до рассвета, и демоны не успели ее съесть. Но видеть это было не легче.

Воспоминания о том дне начинают проноситься во мне быстрее, чем я успеваю их отогнать. Запах дерьма демонов, вкус жареной плоти моих друзей в воздухе. Их разорванные и обглоданные тела, грязь, засасывавшая мои ноги, перемешанная с их внутренностями.

Я делаю три быстрых вдоха и сосредотачиваюсь на единственной вещи, которая может вырвать меня из этого состояния. Терн терпеливо ждет, сохраняя дистанцию, давая мне время.

– Как ты нашел меня? – Спрашиваю я.

Терн улыбается.
– Стены дворца мне нравятся не больше, чем тебе, брат, а вот балконы - да. – Он поворачивается, обводя рукой вид с перил. Дворец находится на самом высоком холме в этом районе, и с вершины минарета открывается прекрасный вид на весь город. – Не я нашел твое укрытие, брат, ты нашел мое.

Я слышу, как дама входят на минарет далеко внизу и начинают подниматься по ступеням. Они любят подниматься на балкон задолго до рассвета, чтобы перевести дух и быть готовыми петь, как только солнце покажется из-за горизонта.

– Пойдем, – Терн протягивает свою меченую руку, поднимая меня на ноги, – собирай свои вещи, и мы сможем поговорить по дороге.

Мы уходим задолго до того, как священник достигает балкона. Терну лестница нужна не больше, чем мне, и мы спускаемся по отвесной стене минарета, как другие спускаются по веревке.

(Разрыв)
Терн уходит, обещая вскоре увидеться со мной, и я возвращаюсь в комнату Арика до того, как взойдет солнце и сожжет мои силы еще на один день. Я проскальзываю в одно из его окон, прячась от разгорающегося света, но у Арика посетитель, и я стараюсь остаться незамеченным.

– Ты не можешь заставить меня остаться, – говорит Арик.

– Я здесь не для этого. – От Аманвах пахнет тревогой и страхом, но на этот раз она пришла сама.

Аманвах всегда заботилась об Арике, как о собственном сыне, но он не ее сын, и разница в том, как она относится к Рожвах и Арику, очевидна. Все внимание и осуждение достаются Рожвах. Арику всегда нужно было стараться, чтобы привлечь ее внимание, а когда ему это удавалось, он никогда не мог добиться ее одобрения.

– Я поклялась твоей матери Сиквах, что буду любить и воспитывать тебя как своего собственного сына, – тихо говорит она. – И, со своей стороны, я думала, что так и было. Твой отец был великим человеком и заслуживал достойного наследника. Я давала тебе все самое лучшее, чтобы ты мог претендовать на его силу как на свое неотъемлемое право и чтить его наследие.

Она опускает глаза.
– Но, возможно, если бы ты был моим собственным сыном, я бы почувствовала твою боль раньше. Возможно... – Она замолкает, отгоняя эту мысль. – Теперь уже ничего не поделаешь. Ты живешь ради копья, и Дамаджах сделала то, чего не смогла я, и дала его тебе.

В запахе Арика чувствуется, что он сбит с толку, ожидая, что в этих покаянных словах кроется ловушка.
– Я думал, что живу ради копья, но за это тоже приходится платить. – Больше он ничего не говорит, но весомость его слов очевидна.

Аманвах ничего у него не спрашивает, но я чувствую сочувствие.
– Ни один жизненный путь не бывает легким. – Она кивает в сторону каманджа. – Мне приятно видеть, что ты берешь его с собой, и слышать, как вы с сестрой играете с сыном Арлена. Ваши отцы были лучшими друзьями. Это правильно, что вы как семья.

При этих словах у меня комок подкатывает к горлу. Отец Арика для меня герой. Не настолько, как мой собственный отец, но если он любил Рожера Восьмипалого, возможно, я бы ему тоже понравился.

Аманвах подходит ближе и протягивает руку, которая слегка дрожит. От нее пахнет страхом, и не трудно понять почему. Арик напрягается, когда она снимает черное покрывало, свободно свисающую у него с шеи, но Аманвах по-прежнему имеет над ним материнскую власть, и он не сопротивляется.

– Было неправильно заставлять тебя носить цветные одежды, когда ты заслуживаешь черное мужское облачение. – Аманвах достает шелковое покрывало с разноцветными полосками. – Но это не значит, что ты должен забывать, кто ты есть. Твоя мать Сиквах происходила из древнего рода воинов, и ты чтишь ее, но твой отец тоже помог переломить ход событий в Шарак Ка. И конечно, это не умаляет жертву Сиквах, которую она принесла, чтобы почтить его.

Арик стоит высокий и напряженный, как солдат на параде, когда она набрасывает покрывало ему на плечи, но пахнет от него так, словно он вот-вот заплачет.

Аманвах целует его в щеку.
– Носи копье и щит с гордостью, но не забывай свой камандж и пестрый плащ отца. Я молюсь, что бы у тебя была мудрость понять, когда придется выбирать между ними. Какой бы ни была твоя кровь, ты мой сын, и я хотела бы, чтобы ты вернулся ко мне.

Недра.

Я сейчас снова заплачу.

(Разрыв)
Я вытираю рукавом глаза, пока взбираюсь на стену, беру свой плащ и сумку, спрятанные за откинутой потолочной панелью. Слуги уже собрали и погрузили остальное.

Я приехал в Красию только с одеждой, что была на мне, но в Красии я считаюсь членом королевской семьи или кем-то вроде того, и придворные начинает зудеть, когда кто-то из таких же, как они, появляется в испачканной рубашке и порванных штанах. У меня целый гардероб одежды, которую я, вероятно, никогда больше не надену, но если я ее брошу, это оскорбит многих. Проще взять все это и оставить в Лощине.

Все ждут, когда я доберусь до фургона, но я знаю, что лучше не приходить пораньше и не сидеть в таком шуме. Я прислушиваюсь, пока не слышу, как генерал направляется к Олив.
– Все готово к отправке, как только мы найдем Дар... А, вот и он!

Я взбираюсь на Сумеречного Ветра, но Олив едва это замечает. От нее пахнет настороженностью, смешанным с потом и адреналином. Лицо и руки раскраснелись. Она сражалась и беспокоится, что это еще не конец.

– Самое время, нашел таки свои ядра и показал лицо. – Селена бормочет тихо, но она прекрасно знает, что я всё слышу.

Это не честно. Это она вчера сбежала в гневе, а трус я? Забавно, как легко заставить людей показать, что они на самом деле о тебе думают. Особенно когда ты слышишь, как они злословят о тебе за полмили.

Я планировал проехаться с ними впереди, по крайней мере, какое-то время. Думаю, Олив почувствовала бы себя лучше, если бы я был в дозоре, что бы там ни волновало ее, но, похоже, мне не рады, и это даже к лучшему. Я хочу быть рядом с Селеной не больше, чем она хочет быть рядом со мной.

Группа Арика не выглядит более заманчивой. Его разноцветное покрывало не соответствует ни одному рангу шарума — как красная у наставника или белая у кая, — но маджахи-телохранители Олив, похоже, воспринимают это как само собой разумеещиеся Кажется, их тянет к нему, но они не подходят слишком близко. Я чую их уважение и его гордость. Я рад за него, наверное, но не хочу быть в центре всего этого.

Утреннее солнце светит ярче, чем мне хотелось бы, но у моего седла есть брезентовый верх, под которым я могу укрыться в тени. У Рожвах целый экипаж, и я уверен, что внутри хорошо и тихо. Но мысль о том, что придется ехать в карете вдвоем с Рожвах, действует на нервы сильнее, чем поездка между Олив и Селеной.

Но затем я замечаю Терна, который все еще идет пешком, держась в стороне от каравана. Он машет мне рукой, и я запрягаю Сумеречного Ветра в одну из повозок, чтобы спрыгнуть и присоединиться к нему.

Терн, похоже, вписывается в толпу не больше, чем я. На нем одежды шарума, но они зеленые и коричневые, а не черные. Это означает, что он чи'шарум, воин с кровью землепашцев. Низшая каста, если вы верите в подобные вещи. Я слышу, как люди в караване перешептываются о нем, обзывают его по-всякому. В основном, чернышом. Северное слово, обозначающее полукровок, и не самое приятное. Один из меченых детей как-то сказал такое об Олив, и мама чуть не сломала ему челюсть.

Я даже слышу, как дядя Гаред называет его Вонючкой. Судя по голосу, он дразнит его, но это не делает обзывательство менее злым.

Терн действительно немного пахнет. Он жует твердый стебель свиного корня, но не в качестве еды, а чтобы наполнить рот соком. Демоны не любят свиной корень — избегают его, когда могут, так что предосторожность имеет смысл. Многие меченые дети раньше так делали, и мама говорит, что именно Терн научил их этому трюку.

Но, на мой взгляд, от каждого человека немного пахнет. Запах свиного корня лучше, чем многие другие, которые окружают людей. Запах Терна стойкий и впитывает в себя многие из его естественных запахов. Из-за этого его труднее читать, но с ним легче разговаривать, если в этом есть смысл. Я могу просто обращать внимание на слова, без того, чтобы мой нос сообщал мне всю остальную информацию.

– У тебя нет лошади? – Спрашиваю я.

Терн фыркает.
– Чтобы застрять в этой толпе? Им потребуется два часа, чтобы только добраться до городских ворот, и даже тогда они будут передвигаться медленнее, чем мои ноги.

Это вызывает у меня искреннюю улыбку.
– И то правда.

Он указывает на маленькую боковую улочку.
– Пешком мы можем оказаться за пределами города через двадцать минут и разведать дорогу впереди. Если в обед люди увидят, как мы берем буханку хлеба, никто не будет задавать никаких вопросов.

Такое чувство, что он обращается прямо к моему сердцу.
– А ты не очень-то любишь людей, верно?

Терн выпрямляется в полный рост и прижимает руку к груди, словно это его оскорбляет, но он намного выше меня, и после стольких лет, проведенных рядом с Олив, Селеной и Гаредом, это не кажется пугающим.
– Я прекрасно отношусь к людям. – Он машет рукой в сторону процессии и толпы, окружающей ее. – Мне просто нравятся, когда они подальше.

Мой смех удивляет нас обоих, и мы срываемся с места. Вскоре мы оказываемся уже за пределами города, в сельской местности, далеко опережая караван. Иногда мы идем вместе, а иногда разделяемся, знакомимся с местностью и исследуем все, что кажется интересным.

И даже при этом у нас есть время забраться на тенистое дерево и поболтать ногами, пока мы ждем, когда подтянутся остальные. Терн не особо любит говорить, и мне это очень нравится. Непринужденное молчание, как когда-то с Селеной. Думаю, когда я увижу ее в следующий раз, будет много тишины, но натянутой.

(Разрыв)
Мы останавливаемся на ночлег, и в то время как большая часть солдат разбивает палатки на невспаханном поле, Олив и “старшие офицеры” снимают комнаты в гостинице. Полагаю, мы с Ариком считаемся офицерами, потому что снова спим вместе. Я бросаю свою сумку на кровать и плюхаюсь на нее, не испытывая желания ужинать в переполненной гостиной.

– Попрактикуемся сегодня вечером? – Спрашивает Арик, ставя на стол свой футляр с каманджем.

Я слишком долго смотрю на инструмент, и он кивает, отмахиваясь от меня.
– Я могу попрактиковаться один, но будь осторожен, сын Арлена. Ты не сможешь вечно избегать моей сестры.

Он отворачивается, не дожидаясь ответа, и это к лучшему. Я спускаюсь за ним на ужин, и мы садимся в дальнем конце стола с шарумами. Думаю, мужчины Олив меня немного побаиваются, но мне это нравится. Зато у меня достаточно пространства. Рожвах не приходит к столу, и я слышу, как один из слуг говорит, что ей принесут еду наверх. Не похоже на нее, но, может, это и к лучшему.

– Почему это Дарин не сидит с нами? – Спрашивает генерал, глядя на меня через стол.

Селена бросает на меня сердитый взгляд.
– Потому что этот болван пошел и обручился с Рожвах, пока никто из нас не видел.

– О, правда? – Гаред салютует мне своей чашкой. – Это хорошо. Не думал, что у него на это хватит духу. – Олив фыркает, и Селена бросает на нее сердитый взгляд..

И они еще удивляются, почему я не хочу с ними сидеть.

После этого Селена берется за свои старые штучки. Она усаживается с бокалом у камина, и вскоре толпа уже хохочет над ее рассказами. Даже генерал хлопает себя по колену и расплескивает свое питье, хотя в каждой истории неизбежно фигурирует какой-нибудь парень, с которым она ускользнула целоваться.

Покончив с едой, я вскакиваю на ноги, быстро ставлю тарелку на стойку и выхожу. Арик пытается сделать то же самое, но Селена хватает его за руку, когда он проходит мимо.

– Куда ты так спешишь? – В ее голосе слышатся те мягкие, манящие нотки, которые я так хорошо знаю. Из-за которых я попадал в неприятности столько раз, что и не сосчитать. – Пойдем, расскажи нам пару историй.

Я ожидаю, что Арик уступит, как всегда происходит со мной, но он просто кланяется.
– У меня нет историй, которые могли бы сравниться с теми, что рассказываешь ты, дочь Гареда.

Селена морщит нос глядя на него.
– Ну может быть, мы сможем это исправить. – Ее глаза на мгновение останавливаются на мне, когда она это говорит.

Арик отступает на шаг, но Селена, непоколебима, она следует за ним, пока он не натыкается спиной на стену.
– Чего ты такой застенчивый? Принцы должны быть смелыми.

Арик поднимает руку, создавая барьер между ними.
– Возможно, некоторые принцы, но не я.

– Почему? Ты что, пуш'тинг? В ее голосе слышится смех, когда она произносит это, но потом она видит его лицо. – О, ночь! Мне жаль. Я не имела в виду...

Арик отмахивается от этого.
– Я не могу позволить себе роскошь быть пуш'тингом, если хочу носить имя моего отца. Моя мачеха выберет мне невесту, когда я достигну совершеннолетия, и я подарю ей детей, если смогу.

Селена снова улыбается.
– Слышала это простой рецепт. Тем временем я знаю нескольких симпатичных молодых людей, с которыми могу тебя познакомить, как только мы вернемся в Лощину.

Она пытается быть дружелюбной, но от Арика пахнет еще большим дискомфортом.
– На самом деле, я никогда... – Он качает головой. – Это не имеет значения. Сейчас я не подхожу ни для кого.

Селена дотрагивается до его плеча, и ее тон становится еще мягче.
– Никому из нас не было легко в пустыне, Арик. Тем больше причин продолжать жить.

– Возможно, – говорит Арик. – Но не сегодня. – Он снова кланяется и направляется к лестнице.

Селена переводит взгляд на меня, застывшего у стойки бара. Она говорит слишком тихо, чтобы кто-то мог расслышать, но она знает, что я слышу.
– Полагаю, ты уже знал, что ему не нравятся девушки, и все равно позволил мне выставить себя дурой.

Она тоже поворачивается к лестнице, от нее пахнет злостью и смущением. Знаю, что идти за ней - ошибка, но я все равно это делаю.

– Уходи, Дарин, – рычит она.

Я игнорирую ее. Я не знаю, что происходит между нами, но я не могу этого больше терпеть. Нужно хотя бы попытаться все исправить.

– Я не знал, – отвечаю я. – Не удивлен, но я не знал. И не похоже, что я когда-либо "позволял" тебе что-либо делать. Единственное, что Селена Лесоруб когда-либо делала, это то, чего она хотела.

– Что ж, мы видим, к чему это меня привело. – Селена упирает руки в бока. – Давай, смейся. Знаю, ты думаешь, что я заслужила это.

Слова ранят, но они не справедливы.
– Я никогда не смеялся над тобой, Селена Лесоруб. Не желал зла. Никогда.

Это задевает, возможно, сильнее, чем я хотел. Я чувствую запах ее наворачивающихся на глаза слез, когда она отворачивается.
– Да ты просто идеален. – От нее разит стыдом, унижением и гневом.

– Подожди. – Это слово звучит как мольба, и я ненавижу это, но Селена только ускоряется, направляясь в свою комнату.

– Уходи, Дарин, – повторяет она.

Я мог бы проскочить мимо нее прежде, чем она заметит, что я двигаюсь. Я мог бы встать перед ее дверью и потребовать, чтобы она поговорила со мной. Но я этого не делаю. Она захлопывает за собой дверь и зарывается лицом в подушку. Она отказывается плакать, но я слышу ее учащенное дыхание и влагу на ткани.

Я направляюсь в свою комнату, но ненадолго. Арик уже практикуется на своем камандже и ничего не говорит, когда я открываю окно и выскальзываю на крышу.

Я сразу замечаю Терна, ветер доносит запах свиного корня, который расположен слишком высоко для того, чтобы этот сорняк мог вырасти.

– Что-то ты долго, – говорит он. – Что у них было на десерт?

– Пирог с сахарной пудрой. – Я достаю из кармана кусочек, завернутый в салфетку. – Оставил для тебя кусочек.

(разрыва)
В течение следующей недели я показывался на людях раз в день или два — ровно настолько, чтобы никто не подумал, что я пропал. По сравнению с этим, на пути из пустыни я был просто невероятно общительным.

Однажды ночью, когда мы проезжали через лактонские болота, Терн махнул мне, чтобы я съехал с главной дороги, и я последовал за ним, когда он на большой скорости помчался по торфяным болотам, полным гнилых бревен и скрытых провалов. Здесь, на болотах, я чувствую запах подземников. Их немного — всего лишь горстка болотных демонов, которым посчастливилось оказаться вне досягаемости, когда мой отец уничтожил их. Избежать встречи с ними было достаточно просто.

И все же я накидываю капюшон маминого плаща-невидимки. Возможно, даже эти бродяги, блуждающие по болотам, возвратятся к Алагаю Ка в новую луну.

Мы подъезжаем к маленькой деревушке. Тиббетс-Брук казался мне маленьким по сравнению с Лощиной или Даром Эверама, но по сравнению с этим местом Брук выглядит как один из Свободных городов. Это просто небольшое скопление скромных домиков, построенных скорее из дерна и глины, чем из дерева и камня.

Мне она нравится. Большинство городов возвышаются над своей территорией, построенные на высоких местах, на больших участках земли. Это место сливается с болотами.

– Это Богтон, – говорит Терн. – Я здесь родился. Пойдем.

Здесь есть небольшой праведный дом, в котором на скамьях не поместится больше сотни человек, но тут хорошие, надежные метки. Терн забирается на колокольню и спускается внутрь. Он подкрадывается к алтарю и поднимает серебряную крышку с подношением - свежеиспеченной буханкой хлеба. Он берет ее, посмеиваясь про себя, и оставляет на ее месте веточку свиного корня, словно это какая-то тайная шутка.

– Это не пирог, – говорит он мне, – но рачитель Хит упустил свое призвание пекаря.

Мы забираем трофей с собой из города и делим его, следуя по темной извилистой тропинке к месту, которое пахнет как городская свалка. В основном это мусор покрупнее — люди компостируют пищевые отходы, — но вони все равно много. Даже среди всего этого я чую что-то еще.

Я кладу руку на плечо Терна, указывая подбородком вперед. – Болотный демон.

Терн кивает.
– Если демон приблизится к городу, люди выйдут с луками, чтобы отогнать его, но никто не приходит на свалку ночью.

Я забираюсь за ним на дерево, и мы натягиваем луки, ожидая, когда демон выйдет из укрытия. Когда это происходит, я прицеливаюсь, но прежде чем успеваю выстрелить, меченая стрела Терна уже вонзается ему в грудь, опрокидывая его, пока мы наблюдаем, как земля вокруг становится влажной от ихора и яркой от магии.

Терн падает на землю и тянется за своей стрелой, опуская при этом свою меченую руку на подземника. Тут же исчезающее свечение демона притягивается к татуировке Терна, и я вижу, как в ответ его собственная аура становится ярче, а аура болотного демона тускнеет.

Его глаза светятся, как у кошки ночью, и я знаю, что другие его чувства тоже ожили. Он воспринимает мир так же, как и я. Он стоит неподвижно, оглядываясь, чтобы увидеть, не подошли ли близко другие подземники.

Не подошли. Я приземляюсь, присоединяясь к нему, пока он счищает ихор со стрелы и убирает ее обратно в колчан.

– Тебе когда-нибудь надоедало всё увиденное, все эти звуки и запахи? – Спрашиваю я.

Терн смотрит на меня с сочувствием в глазах. – Иногда. Но я научился отфильтровывать некоторые из них. Это все равно, что скользить глазами по странице книги, не читая.

– Никогда не был силен в этом, – признаюсь я.

– Речь идет о том, чтобы обрести гармонию с окружающим миром, – говорит Терн. – Стать частью ночи, а не проходить сквозь нее. Сделать ее звуки и запахи своими.

Он ведет меня к зарослям дикого свиного корня, которые растут на куче мусора недалеко от центра свалки. Я следую за ним прямо в заросли сорняков, и он откатывает столешницу в сторону, открывая вход в уютное укрытие. Здесь тесно, но я чувствую, что для него это особое место, и я не жалуюсь, когда мы втискиваемся внутрь.

– Раньше я оставался здесь на всю ночь, и слушал, – говорит Терн. – Напуганный. взвинченный. Вздрагивающий при каждом звуке. Но эти чувства помогают тебе оставаться живым в голой ночи. Никогда не забывай об этом.

– Почему ты оставался здесь, когда наступал рассвет? – Я не имею права спрашивать, но мне нужно знать.

Терн опускает глаза.
– Из-за моей беспечности наши метки подвели, и моя семья поплатилась за это. Мы были единственной семьей смешанной крови в деревне, и я не думал, что кто-нибудь приютит блудного черныша. Думал, что лучше буду жить здесь, среди мусора, чем среди тех, кто будет только напоминать мне о потере.

Показав мне это место, он, кажется, хочет поскорее уйти, выползая тем же путем, которым мы пришли, и вставая на ноги, чтобы посмотреть на звезды и луну над головой. – Я чувствую себя в безопасности, когда прячусь, когда не вмешиваюсь в проблемы людей. Но там пусто и одиноко, и это постепенно сводит тебя с ума. Я был беспомощен, пока снова не нашел людей.

– Иногда я чувствую себя более беспомощным рядом с людьми, – признаюсь я.

Терн кивает.
– Мы создаем шаблоны для собственного здравомыслия, но нам не обязательно быть их рабами. Куда бы ты не пошел, ты можешь создать новый шаблон. – Он машет рукой в сторону зарослей свиного корня. – Я создал десятки зарослей, подобных этому, когда был разведчиком во время войны. Места, где можно спрятаться, найти свой центр и снова стать сильным.

– Я никогда не был сильным, – говорю я. – Убегать, чтобы спрятаться, - это единственное, в чем я хорош.

– Мы с тобой оба знаем, что это неправда, – говорит Терн.

Он медленно тянется к моему плечу. Мне не нравится, когда ко мне прикасаются, но он демонстрирует доверие, давая мне время отступить, и я позволяю ему это. Его рука останавливается и сжимает меня.
– Легко чувствовать себя маленьким, Дарин ам'Тюк, когда враг огромен. Но самая крошечная песчинка может пробить пузырь и дать ему разрушиться от собственной силы.

(разрыв)
Вскоре после этого мы пересекаем границу с Лощиной, и шум, который поднялся, когда мы выезжали из Красии, не идет ни в какое сравнение с тем приемом, который нам оказывают, когда мы начинаем проезжать по городам. Слухи распространяются раньше нас, и, похоже, в каждой деревушке это стало поводом устроить праздник.

Даже когда мы просто проезжаем мимо, Олив и Селене приходится подходить и пожимать руки седовласым членам каждого городского совета, и позволять каждой травнице справиться об их здоровье. Вокруг слезы, объятия и восхваления Создателя, и я не хочу в этом участвовать.

Имена Арика и Рожвах у всех на устах, и все говорят об их отце, Восьмипалом, знаменитом мастере игры на скрипке. Они видят у Арика на спине футляр для каманджа, и ему даже не нужно играть на нем, чтобы люди начали чем сыпать похвалами.

Рожвах справляется с этим лучше. Ее карета и царственная осанка, не говоря уже о ее охране из шарумов, вынуждает людей вести себя наилучшим образом, особенно в деревнях, где люди привыкли к тому, что королевские особы проезжают мимо. Но она, кажется, воодушевлена всеобщим вниманием, независимо от того, машет ли она рукой из окна своей кареты, благословляет городских гласных или просит группу детей с широко раскрытыми глазами обучить ее местным песням и танцам.

Даже Терн включается в это. У него, опытного проводника, есть связи, которые ему необходимо поддерживать в большинстве этих городков. Но приветствие по прибытии - это не просто "Как дела". Чаще всего это объятия и поцелуи, и обычно трапеза, во время которой за столом собирается вся семья.

Я нахожусь в стороне от всего этого, держась на пределе своих возможностей. Я наблюдаю, как наш караван становится немного больше с каждым городом. Местные дружинники добровольно вызываются сопровождать нас по своим землям, но, похоже, никто не поворачивает назад у своих границ.

В этом ничего удивительного. В Лощине думали, что Олив и Селена потеряны, а вместе с ними и герцогство. Теперь они вернулись, и слой за слоем жители лощины создают вокруг них защитную оболочку.

Я всё понимаю, но мне это не нравится. Это душит, и я задаюсь вопросом, что будет, когда нам снова придется улизнуть. Людям такое не понравится. Но сейчас все воздают хвалы Создателю и аплодируют.

И у них есть повод. Мне просто нравится, когда праздники... более спокойные. Я держусь на расстоянии до тех пор, пока однажды днем, в дне пути от столицы Лесорубовой Лощины, Олив не зовет меня.

Я в полумиле от дороги, слишком далеко, чтобы уловить запах, но Олив чуть повышает голос, и раздражение в ее тоне задевает меня, как кошачья царапина. – Хватит дуться, Дарин. Эти люди напуганы и скорбят, и им нужно увидеть тебя и убедиться, что ты в безопасности.

Никто из нас не в безопасности. Но я выдыхаю, понимая, что она права. Я убеждаюсь, что меня замечают, когда я присоединяюсь к процессии.

Сумеречный Ветер оживляется, как только чувствует мой запах. Я каждый день нахожу для него время, но это совсем не похоже на то, что было в пустыне, когда мы были практически неразлучны. Он рад, что его отвязали, а я не так уж и много вешу для такого, как он. Я устанавливаю тент на его седло и достаю свою флейту, давая всем понять, что я где-то рядом.

Никто не хочет прерывать мою игру, поэтому из уважения ко мне все держатся на расстоянии. Я улыбаюсь и киваю, и этого достаточно, обниматься не нужно. Все, что от меня требуется, - это непрерывно играть, что, по-моему, вполне неплохая сделка.

Но в Лесорубовой Лощине флейты недостаточно. Люди собираются тысячами, запрудив все боковые улочки и выстроившись вдоль каждого бульвара, так что нам едва хватает места, чтобы пройти. Они поют, подбадривают, плачут, а иногда просто... визжат.

Даже я не слышу своей флейты, а ведь я играю на ней. Сейчас день, поэтому я не могу использовать волшебную монету, чтобы усилить звук флейты, или стать скользким и убежать. Я застрял, и шум обволакивает меня, обрушиваясь со всех сторон, пока мне не начинает казаться, что я не могу дышать.

Есть только одно место, куда я могу пойти, и там точно не может быть хуже, чем здесь.

Я соскальзываю с Сумеречного Ветра и бегу к карете Рожвах.

Я знаю, что должен постучать, но мне уже слишком больно. Я запрыгиваю на ступеньку и открываю дверь, вкатываюсь внутрь и закрываю ее прежде, чем стражник успевает осознать мое присутствие.

Рожвах сидит одна у окна, машет людям, но даже не вскрикивает, когда я пробегаю мимо нее и опускаю штору с противоположной стороны. Я сворачиваюсь калачиком в этом затененном углу, закрывая руками уши и глаза. Я ожидаю, что стражник закричит, но он этого не делает.

А вот кто-то в толпе кричит. Мужчина выкрикивает мое имя, и другие подхватывают его.

Внутри тише. Не тихо, но... тише. Стенки экипажа толстые, они обшиты тканью, бархатом и покрыты слоями краски как раз для этой цели. Внутри на полу просто широкий и толстый ковер, покрытый подушками, которые заглушают все, помогая мне отфильтровать часть шума снаружи.

От Рожвах пахнет весельем.
– Я всё гадала, когда я снова увижу тебя, нареченный.

Еще бы ей не было весело. Для нее это все шутка. Какой-то шепот чертовых костей, и она может отрезать завязки от маминого фартука.

Люди скандируют мое имя, и это похоже на барабанный бой, который вот-вот расколет мне череп. Я со стоном хватаю пару подушек и закрываю ими лицо. Рожвах приоткрыла окно, впуская звуки, свет и запахи, как хлыст. Я начинаю зарываться в подушки. Может быть, мне удастся похоронить себя в них.

– Ох, нареченный. Веселье исчезает, но теперь все стало еще хуже. От нее пахнет сочувствием, и это вынуждает меня пожалеть, что я вообще уехал из Тиббетс-Брука.

Она закрывает окно и опускает шторы. Это немного помогает. А затем она дергает за веревку, и плотные бархатные шторы опускаются, погружая салон кареты в полную темноту.

– Это карета дама'тинг, нареченный, – шепчет Рожвах, – сделанная так, чтобы мои сестры могли пользоваться хора днем.

Мои глаза плотно закрыты, но я слышу, как она нажимает на камень на своем колье, меняя расположение тонких меток вокруг него. Камень с хора внутри активируется, создавая вокруг нас пузырь тишины.

Я делаю вдох полной грудью, впервые, как мне кажется, за несколько часов, но меня все еще трясет, я сжимаю зубы, чтобы не заплакать. Звуки в голове стихли, но я все еще слышу их, снова и снова.

Я пытаюсь отстраниться, когда Рожвах тянется ко мне, но я больше не контролирую свое тело и могу только дернуться, когда она кладет мою голову себе на колени и начинает петь.

Сначала медленно. Гул, переходящий в ноты, которые обвиваются вокруг меня, как мамины объятия, заглушая эхо толпы. Потом набирая силу, превращая для меня песню в целый мир.

Запах ее духов витает повсюду. Никогда особо не любил духи. У меня от них обычно болит голова, они просто висят в комнате, перекрывая все остальное. Но сейчас это то, на чем я могу сосредоточиться, помимо неприятных запахов тысяч людей в толпе, и сам по себе этот аромат... приятный. Что-то среднее между цветочным и пряным.

Ее рука прохладна, когда она гладит меня по щеке в такт своей песне, красийской колыбельной. Я разлепляю веки, и внутри кареты так темно, что мои ночные глаза оживают, видя в волшебном свете. Рожвах окрашена в самые разные цвета, красивее, чем закат.

Я больше не чувствую запаха жалости и, наконец, начинаю расслабляться.

Раздается стук в дверь, и я закрываю глаза от вспышки света, когда она резко распахивается. Мельком замечаю Селену, стоящую на ступеньке движущегося вагона.
– Ты в порядке, Дарин?

– Черное сердце Най! – Рожвах швыряет подушку, и я слышу, как она ударяется о голову Селены. – Он был в порядке, тупица, до того, как ты открыла дверь!

– Ой, извините! – Слышу я голос Селены.

– Убирайся! – Рожвах швыряет еще одну подушку, но она попадает в дверь, когда Селена отступает и плотно закрывает ее, возвращая темноту и тишину.

Она больше не поет. Чары рассеяны. Но она также не настаивает, когда я приоткрываю глаза и привыкаю к интерьеру кареты. Она дает мне попить воды и съесть медовый кекс, и через некоторое время я снова чувствую себя самим собой.

– Не сердись на дочь Гареда, – шепчет Рожвах. – Без сомнения, она верила, что бежит спасать тебя.

– Может, меня не нужно спасать, – говорю я.

– Каждый человек иногда нуждается в спасении, нареченный, – говорит Рожвах. – Мы все связаны, и в этом нет ничего постыдного.

– Ну, когда мы доберемся до крепости, станет только хуже, – говорю я. – Все захотят урвать от нас кусочек. Я постараюсь избавить тебя от необходимости спасать меня дважды за день.

Я начинаю вставать, но Рожвах нежно кладет руку мне на грудь, и я остаюсь на месте, голова по-прежнему у нее на коленях, а она гладит меня по волосам.
– Между нареченными нет счетов. Я спасу тебя тысячу тысяч раз, как ты спас бы меня. Не бойся того, что ждет тебя при дворе.

– Ты даже никогда не была при дворе в Лощине! – Говорю я. – Откуда ты можешь знать, чего стоит бояться?

– Глупости. – Рожвах машет рукой. – Ночь твое место силы, нареченный, но двор - мое. Держись поближе и позволь мне говорить. Ты подумаешь, что стал скользким, с такой вежливой легкостью я проведу нас мимо слуг, просящих и доброжелателей и оттолкну даже самых сильных и настойчивых из них.

Я моргаю.
– Ты это серьезно?

– Разве я не обещала тебе гораздо большего, нареченный? – Спрашивает она.

– Ну, да.

– Тогда доверься мне. – Она проводит мягкими пальцами по моему лбу, нежно закрывая мои веки, а затем снова начинает петь.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/86946/571120

Переводчики: Vitteria