Готовый перевод The Hidden Queen (The Nightfall Saga, Book 2) / Скрытая королева (Сумеречная сага, книга 2): 28. Баронесса (Олив)

Тариса распахивает занавески, и мы оба вздрагиваем. Я от внезапного звука и света, она при виде меня, вскакивающего на ноги и поднимающего руки в стойке шарусака.

И снова я чувствую себя дураком. Резко раздвигать шторы - любимый метод Тарисы чтобы пассивно-агрессивно разбудить организм, пытающийся заснуть после восьмого часа, независимо от того, день ли это вашего рождения или утро после праздника солнцестояния. Она проделывала это со мной — и с маткрью, я не сомневаюсь, — тысячу раз. Возможно, именно поэтому я не проснулся, когда она вошла.

– Олив Свиток, ты что, пролежал всю ночь на полу?! – Охает Тариса.

– Постель была слишком мягкой, – бормочу я, понимая, как, должно быть, выгляжу. Жители Лощины так долго чувствовали себя в безопасности, что забыли, каково это - шарахаться от теней.

Тариса раздраженно подходит к веревке и дергает за нее.
– Именно для этого у вас есть это, ваша светлость. – Через несколько секунд в дверях появляется дворецкий. – Пусть кровать герцогини Лиши уберут на склад, – говорит она ему. Мужчина кивает и исчезает.

– Какую кровать ты предпочитаешь, – спрашивает Тариса, – или за время, проведенное на юге, ты привык спать на груде подушек?

– Создатель, нет, – говорю я. – Они засасывают тебя, и ты проваливаешься в щели между ними.

– Тогда какую? – Спрашивает Тариса. – Я не позволю тебе спать на полу в твоих собственных покоях.

Она называет их моими и отдает приказы на одном дыхании. Я бы запротестовал, но, по правде говоря, это самая нормальная часть с нашего прибытия домой.
– Низкая. Узкая. Плоский жесткий матрас. Одна подушка. Без занавесок. Поставьте в угол так, чтобы изголовье и боковая сторона были прижаты к стене.

Ответ ей явно не понравился, но Тариса сдается.
– Я прослежу, чтобы это было сделано.

– И еще кое-что, – говорю я с немалым чувством вины. Но вскоре после этого я принимаю горячую ванну во второй раз за последние двенадцать часов, и это стоит того. Пока я отмокаю, Тариса составляет мое расписание на день.

Мамин набор пудры настолько же же хорош, как и мой, хотя она всегда сводила количество краски и пудры к минимуму. Я следую ее примеру, добавляю совсем немного цвета, чтобы скрыть недостаток сна, и слегка подчеркиваю лицо.

После этого я надеваю костюм для верховой езды, который переделывал всю ночь. Изначально я создавал его так, чтобы он давал свободу движений и в то же время был максимально женственным — в то время это значило для меня все. Леггинсы были из мягкой эластичной замши, а блузка из тонкого хлопка переходила в короткую верхнюю юбку, открытую спереди, чтобы подчеркнуть мои бедра. Когда я спешивался, длинные полы моего плотного шерстяного пальто для верховой езды распахивались вокруг меня, как платье, а вдоль швов бежали вышитые метки.

Я снял мамин герб и заменил его своим. Я до конца не осознавал, насколько сильно накачал мышцы за последние месяцы, пока мне не пришлось распустить рукава и плечи пальто. Леггинсы довольно узкие, но при небольшом использовании они растянутся.

Я снимаю с пояса мешочек с травами и ханжар и любуюсь собой в зеркале. Это странное, но знакомое чувство - снова быть в своей одежде. Человек, который смотрит на меня, - не принцесса Олив из прошлого, но и не принц Олив из Красии. Я - кто-то новый. Одновременно оба, и ни один из них.

Я поднимаю голову на стук в дверь, но Селена, не дожидаясь ответа, входит прямо в комнату и закрывает за собой дверь.
– Ну, это было ошибкой.

– Что именно? – Спрашиваю я.

– Ночевать у отца, чтобы избежать показа мод Рожвах, и устраивать себе собственное шоу. Отец и баронесса устроили такую перепалку, что слышал весь дом.

– Сочувствую. – Селена всегда ненавидела свою мачеху, и не без оснований. Эта женщина всегда ужасно относилась и к ней, и к Гареду.

– И это не самое худшее. – Селена выглядит нездоровой. – Потом они помирились, перевозбудились и набросились друг на друга, как кролики, и все тоже это слышали.

Тариса фыркает и, не говоря больше ни слова, выскальзывает из комнаты. Селена, которая сначала ее не заметила, прыскает, и мы обе смеемся, когда дверь за ней закрывается.

(Разрыв)
Как только мы с Селеной заканчиваем завтракать, в дверях появляется лорд Артер, чтобы проводить меня на нашу встречу.

– Баронесса Лесоруб ждет нас в вашем кабинете, – говорит Артер, вынуждая Селену оторвать взгляд от тарелки с третьим блюдом на завтрак.

– Я думал, мы встретимся наедине, – говорю я.

– Я хотел бы начать с финансовых отчетов, чтобы осветить некоторые актуальные вопросы, – говорит Артер. – Баронесса Лесоруб...

Я чувствую взгляд Селены на своей спине. Мать, возможно, и терпела то, как баронесса Эмелия обращалась с Гаредом и Селеной, но я не стану.
– Пусть отчитается кто-нибудь другой.

Артур неловко откашливается, застигнутый врасплох внезапной силой, прозвучавшей в моем голосе.

– Прошу прощения, ваше высочество, но в вопросах финансов больше некому помочь. Ваша мать и баронесса вместе строили экономику Лощины. Я могу дать вам совет и проверить ее расчеты, но не могу представить сегоднящнюю картину так, как она. Если вы предпочитаете письменный отчет, я его составлю, но...

– Я бы лучше выслушал это из уст подземника, – говорю я. Артер болезненно улыбается и коротко кивает, а Селена издает низкое рычание.

(разрыв)
– Олив! – Баронесса протягивает ко мне руки, как раньше Элона во дворе, губы уже сложены для поцелуя.

Я плавно ухожу в сторону, не вступая в контакт.
– Прекрати это демоново дерьмо, Эмелия, и обращайся ко мне ваше высочество или принцы.

Баронесса моргает.
– Я чем-то обидела вас, ваше высочество?

Я скрещиваю руки на груди.
– Да, тем, что потратилиа всю жизнь на то, чтобы сделать Селену несчастной, оскорбляет меня.

Эмелия наклоняет голову, и в уголках ее губ появляется легкая улыбка.
– Прямолинейно. Прямо как ваша мать. Мне это нравится. Артер, вы не оставите нас ненадолго?

– Непременно. – На лице Артера заметно облегчение, когда он поворачивается ко мне. – Конечно, с вашего позволения, ваше высочество.

Я делаю взмах рукой, и он почти выбегает из кабинета, а баронесса подходит к буфету и наполняет бокал вином, словно сейчас не десятый час утра.

Эмелия садится на один из маленьких плюшевых диванов, которые мать предпочитала для более интимных встреч, и протягивает руку к другому дивану.
– Лиша была еще более резкой, когда приказала Аманвах бросить кости на моей крови, прежде чем позволить мне выйти замуж за Гареда.

От этих слов у меня самого кровь стынет в жилах. Легко думать, что я единственный, чью жизнь исказили алагай хора, но дама'тинг — и, похоже, мать — делали это с людьми задолго до моего рождения.

Я сажусь напротив.
– Что они сказали? – Спрашивать такое - верх невежливости, но не думаю, что в ином случае баронесса начала бы это обсуждать.

– Что я буду верна, – Эмелия опрокидывает в себя половину стакана, – и Гареду и Лощине, и что Гаред не женится ни на ком другом.

– Звучит не так уж плохо, – неуверенно замечаю я.

Эмелия допивает остатки и наполняет бокал вновь.
– Они сказали, что я рожу ему крепких сыновей, но его наследницей будет дочь.

И вот так, в один момент, я всё понимаю.

Роман Гареда с бабушкой случился до того, как он встретил Эмелию.
– Элона уже была беременна Селеной, когда были брошены кости.

Эмелия снова поднимает бокал, указывая на меня пальцем.
– Но, конечно, в то время я этого знать не могла. Мужчину никто не просит дать кровь для броска, прежде чем сговориться.

По моему опыту, это действительно так. Как мужчина, я без особых усилий отстаиваю права и свободы, в которых мне было отказано как женщине.

– Даже когда я узнала об этом, у меня оставалась надежда, – Эмелия снова наполняет бокал, – что пророчество было неверным, что его бастард может оказаться мальчиком, или у меня родится девочка.

Больше всего меня раздражает именно это. Кажется, мы с Селеной обе родились с судьбами, сопряженными с полом. Почему наша жизнь должна быть связана с чем-то таким… изменчивым? Почему так много зависит от того, что у нас было между ног при рождении?

– С момента её рождения, – говорит Эмелия, – Селена смотрела только на своего отца, а он на нее. Она была для него целым миром, и мы с сыновьями с таким же успехом могли бы быть гостями в нашем собственном доме.

– Это неправда, – говорю я. – Гаред учил всех своих детей как сражаться, рубить деревья и строить из древесины. Сажать новые деревья и уважать лес. Он брал их с собой на охоту, в походы, на рыбалку...

– Он брал её на охоту, в походы и на рыбалку, – перебивает Эмелия. – Мальчикам он позволил пойти только спустя год, после того как мы всю ночь ругались на эту тему.

В глазах баронессы пылает огонь, и мне кажется, это не потому, что она лжёт. Я думаю, это потому, что она слишком долго держала правду в себе.

– Все знали об этом, – говорит она, – сплетничали об этом по всему двору. Элона позаботилась об этом. Я чувствовала, что меня унижают по новой каждый раз, когда Селена была рядом или о ней говорили.

Я не могу отрицать, что это похоже на бабушку. Элона тоже не в восторге от Селены, но она терпеть не может Эмелию и с удовольствием показала бы баронессе, что ее сыновья неудачники.

– Селена в этом не виновата, – говорю я. У меня никогда не было отца, и я не мог не завидовать тому, что было у Селены и Гареда.

– Может и так, – соглашается Эмелия, – но любить ее за это было трудно. Твоя мать была единственной, кто понимал это и трудности, которые генерал создавал нам, несмотря на то, что ставил себе в заслугу нашу работу.

–Что? – Спрашиваю я.

– А вы думали, что Гаред Лесоруб управляет баронством Лесорубовой Лощины? – Смеется Эмелия. – Я веду все расчеты, принимаю все решения, пишу все законы и указы, но подписывать их должен Гаред. Барон Лесоруб, герой великой войны! Не важно, что он чуть не обанкротил все герцогство, прежде чем я взялась за его бухгалтерские книги. Мы с Лишей вместе строили экономику Лощины, но спросите любого прохожего на улице, и он поблагодарит топор Гареда за процветание, которым они наслаждаются.

Я наливаю себе стакан воды, просто для того, чтобы дать себе время подумать. Помню, мама и Эмелия были практически неразлучны, работали в этом самом офисе до поздней ночи. Она всегда была добра ко мне, и с чего ей не возмущаться тем, что за всю ее работу она не получит ни признания, ни наследства для своих детей?

И все же, несмотря на все это, я не могу с легкостью простить то, что она сделала с жизнью Селены. Она оказалась в ловушке между матерью и мачехой, каждая из которых выливает свою ненависть к другой через нее.

И все же я все еще люблю бабушку. Могу ли я освободить место в своем сердце для баронессы? Должен ли я?

– Селена сказала , что вся семья слышала, как вы вчера вечером мирились с Гаредом, – замечаю я.

– Мириться это последнее, чем мы занимались! – Смеется Эмелия, по крайней мере, ей не стыдно. – Но да, я позволила ему прикоснуться ко мне впервые за многие годы. Я все таки не из камня сделана.

– Мать говорила, что мирное время не вотчина барона. Но мирные времена для Лощины прошли, и мне нужен и его топор, и твои бухгалтерские книги.

Эмелия кивает.
– Гаред проявляет свои лучшие качества, когда ему есть с чем сражаться.

– Возможно, ты тоже сможешь попытаться впервые за многие годы подружиться с Селеной, – говорю я. – Сейчас, пока не поздно. – Слова произнесены как предложение, но мой тон превращает их в приказ, и Эмелия не упускает его из виду.

– Да, Ваше Высочество. – У Эмелии такой вид, будто она съела лимон, но она кивает, приподнимая юбку, чтобы имитировать реверанс со своего дивана.

Это не дружба, но своего рода мир, и я зову Артера обратно, а Эмелия ставит пустой стакан и начинает составлять таблицы и с хладнокровной трезвостью перечислять цифры. Легко понять, что мать увидела в ней.

И понять, чего они боялись. Экономика Лощины, крепкая при матери, уже дает сбои.

– Как это возможно? – Спрашиваю я.

– Герцогиня приказала казначейству распечатать и потратить огромные суммы, вкачивая миллионы клатов на реконструкцию и строительство Лощины после войны. – С таким же успехом Артер мог бы читать исторический текст. – Герцогиня в душе была травницей и не позволяла никому в своем герцогстве оставаться без еды, крова или медицинской помощи. Она постоянно совмещала долги с потребностями людей.

– Большая часть этих расходов представляла собой ссуды отдельным баронствам, которые окупились в последующие годы процветания, – замечает Эмелия, – кости Лиши направляли инвестиции, которые обеспечивали достаточную прибыль.

– Но матери больше нет, – говорю я.

– Она пропала, – соглашается Эмелия, – вместе с обоими своими наследниками. Возникшая в результате неопределенность взбудоражила финансовые рынки и вызвала бегство некоторых мелких банков и казначейских учреждений. Швы ее тщательно сшитой экономики грозят разорваться.

– На данный момент центральный банк стабилизировал клат, – говорит Артер, – поддерживая его деньгами из королевской казны, но это не будет длиться вечно. Рынкам нужна стабильность, которую можете дать им только вы.

– Я? Что я могу сделать? – Я изучал экономику в университете травниц, но не могу просто махнуть рукой и создать деньги из ничего.

– Одна лишь новость о вашем возвращении привела к развороту в торговле, – говорит Эмелия. – Банк Новой Красии силен и находится прямо на границе, у него готовы ссуды для жителей Лощины, испытывающих трудности. Если мы не будем осторожны, они скоро будут владеть целыми участками Лощины также как и Лактона.

– Если они сразу не нападут, – говорит Артер.

Я закатываю глаза.
– Красийцы не собираются нападать на нас, министр.

Лорд Артер терпеливо смотрит на меня, как на ребенка. Меня это злит, но не настолько, чтобы я не осознавал, какую глупость сказал.

Красийцы придерживаются Пакта Свободных Городов потому что так приказал мой отец, и он сделал это не только из-за своей любви ко мне, матери и миссис Тюк но и из-за доброты своего сердца.

И снова я слышу слова Асома у себя в голове. Моя мать считает себя беспристрастной, но это не так. Ни на миг не сомневайся, что она принесет в жертву тебя, твою мать или даже саму Лощину, если это принесет пользу Красии или вернет ей мужа.

Сейчас, когда некому бросить ей вызов, кто может сказать, что Инэвера не посылает меня на гибель специально, чтобы подготовить Лощину к вторжению? Что Белина не работала все это время.

– Лощина остается сильной, – говорит Артер, когда у меня хватает приличия не спорить дальше, – но было трудно сохранить единство баронов, купцов и людей. Ваша мать была… любима. Перед ней преклонялись. Лиша командовала баронами, травницами, солдатами Лощины, метчиками и простолюдинами, и они следовали за ней с одинаковой преданностью.

Теперь я понимаю – слишком поздно, как всегда слишком поздно – почему мать так сильно подталкивала меня. Почему она заставила меня пойти по пути книг и дипломатии, удваивая напор каждый раз, когда я был несовершенен. Она могла вывести совет из любого тупика, потому что понимала работу каждого лучше, чем они сами.

Я всегда думал, что мать пытается навязать мне личность, которая мне не подходит, но, возможно, это было связано не столько с моим полом, как я думал, а с тем, что нужно Лощина. Герцогиня Свиток ставила своих людей выше своих собственных потребностей и сделала этот выбор и за меня.

Она не имела на это права, но была права. Я думал, что мать защищает меня от опасности, но, оглядываясь назад, я вижу, что она превращала меня в лидера, который требовался Лощине, и я не хотел бы чего-то другого. Не хотел бы быть просто простой принцессой или глупым воином.

Она хотела, чтобы я стал травницей как и она. Я никогда не буду таким, но я зашивал окровавленные тела моих друзей и братьев и закрывал им глаза, когда их невозможно было спасти. Я понимаю ценность искусства травниц.

Она попросила капитана Уонду обучить меня основам боя, чтобы я также понимал что такое конфликт. Когда я был молодым, я не чувствовал призвания, изучая шарусак. И только когда боевые действия переместились с безопасного и стерильного тренировочного двора университета в борьбу не на жизнь, а на смерть в обнаженной ночи, я понял, в чем на самом деле заключаются мои таланты.

Я презирал бесконечные, угнетающие часы в Палате Теней Фавах, изучая магию. И все же эти уроки и мое собственное заключение в браслете Белины дали мне понимание и уважение к силе хора и ее опасностям.

Что я сейчас? Целитель? Воин? Ведьма? Могу ли я быть тем, что нужно Лощине? Всем, что нужно Лощине? И что насчет предупреждений Инэверы, в случае если я останусь здесь, в Лощине, чтобы стабилизировать рынки, пока наши враги приумножаются?

– Что вам нужно? – Спрашиваю я. – Что поможет привести в порядок Лощину.

– До фестиваля зимнего солнцестояния осталось всего неделя, – говорит Артер. – Мы бы хотели превратить его в коронацию.

(разрыв)
Артер очень хочет заполнить мой календарь встречами. При дворе уже собирается толпа придворных, пажей и просителей, надеющихся получить мизерный шанс на аудиенцию.

Я знал, что этого следует ожидать. Все время, которое я провел в роли тени матери при дворе, окупилось, поскольку я узнаю знакомых игроков и слышу советы, которые она мне шептала. Кому я мог доверять и в чем. Кто будет пытаться воспользоваться мной и кто будет бояться просить о том, что им действительно нужно.

Не так я хотел провести свой первый день дома, но Артер и Эмелия правы. Неважно, что говорю я. Само мое присутствие это сигнал о том, что система, от которой они привыкли зависеть, будет продолжать функционировать.

Я улыбаюсь, подбадриваю и утешаю, одинаково и тех, кто по-настоящему потрясен исчезновением матери, и тех, кто притворяется, пытаясь получить преимущество на новом политическом поле битвы. Я уклоняюсь от любых вопросов о моем пребывании в Красии, и все они знают, что было бы неразумно настаивать.

Я встречаюсь со столь многими советниками и лидерами, что совершенно естественно, когда я встречаюсь с единственным человеком, с которым действительно хочу поговорить, лордом командующим Гамоном.

Еще один герой войны с демонами, Гамон, был капитаном копейщиков Лощины, ценной кавалерии матери — еще один способ, которым она почтила память своей потерянной любви. У копейщиков был самый высокий процент убийств среди всех армий Лощины, но и потери они понесли самые большие. Мать ослабила свои обычно тугие завязки на кошельке, чтобы увидеть, как они восстанавливаются во всей красе.

Это видно на примере лорда командующего Гамона, которого я всегда обожал за его смелое чувство стиля. Его форма всегда безупречна и ярка лишь на волосок от того, чтобы радуга медалей сделала ее безвкусной.

Гамону за пятьдесят, но он получил львиную долю магии от обратной отдачи во время войны, и даже сейчас, когда его копье, вероятно, не касалось ихора уже десять лет, он выглядит на сорок. Серебристый оттенок в его волосах только добавляет ему колорита.

Там, где мирное время смягчило генерала Гареда, который терпеть не мог военных церемоний, Гамон процветал и поднялся по служебной лестнице до лорда командующего, даже когда Гаред был отправлен в отставку. Он остается в хорошей физической форме и ежедневно тренирует своих людей, сидя в седле.

Войска Лощины будут полагаться на Гареда, теперь, когда он снова стал тем человеком, которого они помнят со времен войны. Но, как напомнила мне Эмелия, Гаред не разбирается в логистике. Он может заверить меня в преданности войск, но не может предоставить мне необходимую информацию.

А Гамон и Артер могут.

– Ваше высочество. – Гамон резко щелкает каблуками, его челюсть приподнимается под идеальным углом, когда он бьет себя в грудь кулаком в белой перчатке. – Я здесь, чтобы лично поручиться за мощь ваших вооруженных сил. Лощина в безопасности, и мы всегда наготове, если вы захотите отомстить пустынным крысам.

В его тоне слышится яд, и я не удивлен. Не все раны, полученные на войне, затянулись. Гамон был графу Тамосу как брат, пока мой сводный брат Джайан не убил его в битве при Доктауне.

– Мы не будем мстить Красии, лорд командующий. – Я повышаю голос до приказа, который он не пропустит. – У нас есть более серьезные враги, о которых стоит беспокоиться.

– Подземники. – Яд в голосе Гамона становится сильнее, и это меня радует. – Генерал Гаред сказал мне, что они всё ещё бродят по пескам. Я надеялся, что мы видели их поганые морды в последний раз.

– Выжило куда больше, чем песчаные демоны, – говорю я ему, – и у них есть мозговик. Это не решится одним ударом. Сколько действующих сил у Лощины, как они экипированы и снабжены провиантом? Сколько человек вы сможете выставить завтра? Через месяц? К весеннему Равноденствию?

Артер достает свои бухгалтерские книги, и они с Гамоном начинают перечислять цифры, роты, подразделения. Действующие силы и резервы для каждого баронства, вплоть до количества вьючных мулов в конюшнях, которые отвечают их военным требованиям, а также которые выбыли из строя.

– И как вы думаете, скольких мы могли бы рекрутировать, обучить и экипировать за зиму, если бы я обратился ко всем на это способным во время Солнцестояние? – Спрашиваю я.

Оба мужчины смотрят на меня несколько мгновений, но затем Гамон приходит в себя и снова вытягивается по стойке смирно.
– Таково ваше намерение, ваше высочество?

– Я еще не решил, – говорю я, и это правда.

– Я вынужден упомянуть, ваше высочество, – Артер расслабляет внезапно напрягшиеся пальцы, – что это повлечет за собой и без того...

– Я понимаю ваше беспокойство, министр, – перебиваю я. – Но у нас есть выбор: нанести удар по подземникам сейчас или подождать, пока они придут к нам в таком количестве, которого не видели с тех пор, как я был в пеленках. Я лишь прошу вас подготовить цифры, чтобы я мог принять обоснованное решение, но это ни в коем случае не должно обсуждаться за пределами этого помещения.

Артер кланяется еще ниже, и Гамон снова щелкает каблуками.
– Конечно, ваше высочество.

(разрыв)
После этого мы возвращаемся к рукопожатиям, похлопываниям по спине, разрешению споров и избеганию вопросов о том, где я был. Все они помнят, какой избалованной принцессой я был, и видят меня сейчас, въезжающего в Лощину в красийских доспехах с отрядом суровых воинов шарумов под моим командованием.

Без сомнения, трактиры и постоялые дворы Лощины полны слухов, даже более грандиозных, чем правда, и зачем мне их портить. Мне понадобится каждая крупица славы, которую жонглеры привносят в свои истории, для того, о чем я, возможно, попрошу свой народ.

Солнце уже село, когда я, наконец, выхожу из кабинета матери, задаваясь вопросом, как я найду в себе силы повторить все это завтра. Интересно, как мать справлялась с этим день за днем, сезон за сезоном, год за годом.

Мать отказалась от всего на пути к трону Лощины. Она любила троих мужчин и потеряла их всех. Она похоронила свою наставницу, своих лучших друзей и мечты о собственном будущем. Не поддаваясь страху, она творила чудеса на передовой войны, даже когда я сидел у нее в животе.

Шарадж заставил меня думать, что герцогиня Свиток, которая вырастила меня, была мягкой, и что, воспитывая меня девочкой, она тоже сделала меня мягкой.

Теперь я думаю, что, возможно, мать была самой жесткой из нас всех.

Фасик ждет снаружи кабинета, выдерживая взгляды жителей Лощины, пока он стоит в доспехах Маджахов, с копьем и щитом за спиной, так близко к месту их власти.

Селена приставила ко мне Бекку, одну из крепостной стражи моей матери. Я знал Бекку всю свою жизнь и сказал ей, что Фасик мой доверенный брат по копью. Тем не менее, она смотрит на него с подозрением, воспринимая скорее как угрозу, а не союзника.

Когда мы возвращаемся, в покоях матери прохладно. Сквозняк вынуждает меня обратить внимание на колышущиеся шторы балкона, с которого открывается вид на сады внутреннего двора крепости.

– Прошу прощения, ваше высочество, – произносит Тариса из угла, где я провел ночь. Кровать, которую она поставила туда, по-прежнему больше, чем нужно одному человеку, но она гораздо скромнее и функциональнее, чем мамина чудовищная кровать с балдахином или даже в моих старых покоях. Две горничные застилают постельное белье под бдительным присмотром старшей горничной.

– На то, чтобы убрать кровать вашей матери, ушло больше времени, чем ожидалось. Она не пролезала в дверь, и нам пришлось спустить ее с балкона. Я хотела проветрить комнату и развести огонь, когда мы закончим...

– Все в порядке. – Я глубоко вдыхаю холодный воздух, чувствуя себя отдохнувшим после целого дня, проведенного взаперти в отапливаемом мамином кабинете. Стража следует за мной, когда я выхожу на балкон, откуда открывается вид на сады матери. Она их так любила. Даже зимой они прекрасны.

Внезапно у моей щеки раздается шипение, которое заканчивается глухим ударом, когда Фасик спотыкается позади меня. Я поворачиваюсь и ловлю его, замечая стрелу, застрявшую у него в плече. Судя по дыре на его рубашке и вмятине на пластине брони под ней, она, похоже, отскочила от брони над сердцем и достигла ближайшего шва. Выстрел должен был убить его.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на ее траекторию. У меня нет ночного зрения, как у Дарина, или моего шлема с метками видения, но, как и моя сила, мои чувства всегда были острыми. Лунного света и фонарей на окнах мне хватает, чтобы заметить стрелка, сидящего на крыше напротив внутреннего двора и почти невидимого в темной одежде шарума.

В воздухе летит еще одна стрела.

Не знаю, предназначалась ли она мне или Фасику, но мой брат, не желая рисковать, выскакивает передо мной и принимает второй удар. Вспышка меточного света, и раздается грохот удара, пробивающего броню и легкое. Мой брат кашляет кровью мне в лицо, когда я опускаю его на пол.

Стрелы вонзились глубоко. Было бы глупо извлекать их сейчас, без надлежащих инструментов и безопасного места для работы. Глядя на пропитанную кровью одежду Фасика, я понимаю, почему убийца стрелял в него, а не в меня. В Красии на мне были только тазханские доспехи и черное шарума. Стрелок, должно быть, не узнал мой новый наряд и принял меня за телохранителя. Вероятно, он до сих пор не понял этого.

Тариса и служанки визжат. Бекка несется через комнату, но она недостаточно быстра. Я выхватываю копье из-за плеча Фасика.

– Поднимите тревогу и приведите травницу! – Кричу я, выбегая на террасу.

Я не знаю, осознал ли стрелок свою ошибку или просто отреагировал на новую угрозу, но, когда я бросаюсь в атаку, он поднимает свой лук для следующего выстрела. Я бросаю копье первым, у меня почти нет времени прицелиться. Это стоит мне моего оружия, но у меня все равно нет экипировки, чтобы пристегнуть его, и мне понадобятся мои руки.

Но мой бросок достаточно точен для моей задачи — я вынуждаю лучника промахнуться при выстреле, когда он уворачивается. Я разворачиваюсь и запрыгиваю на мраморные перила балкона матери, пробегая два шага, прежде чем прыгнуть. Мои первые два шага касаются вертикальной стены, поднимая меня выше. Я изгибаюсь и прыгаю, хватаясь за край крыши в двадцати футах над террасой.

Еще одна стрела разбивается о камень, пролетая в считаных дюймах, а я, изогнувшись, взлетаю на крышу. Я приземляюсь с перекатом, пригибаясь к бойницам. В отличие от Фасика, у меня нет доспехов, которые могли бы смягчить удар. Моя плотная куртка для верховой езды выглядит довольно эффектно, но с таким же успехом она могла бы быть листом бумаги против мощного красийского короткого лука.

Еще одна ошибка. Я думал, что здесь все смогу чувствовать себя в безопасности, но, возможно, пришло время признать, что я больше никогда не буду в безопасности. В любом придворном наряде должны быть карманы для доспехов, как у красийцев, и мне понадобится нечто большее, чем просто ханжар.

Я снова замечаю стрелка, неестественно расположившегося на отвесной стене, окутанного тенью. У него есть хора, а солнце уже село. У меня не будет преимущества, как в схватке с моим братом Кревахом.

Но я не мешкаю, кровь Фасика все еще на моем лице. Я не знаю, выживет ли мой брат по копью, но я не позволю нападавшему сбежать. Я пригибаюсь, пробираясь по крышам, чтобы обогнуть его быстрыми, неровными шагами, которые мы используем в Лабиринте, чтобы сбить с толку воздушных демонов.

Нападавший не тратит выстрелы зря, но еще дважды стрелы разбиваются о камень в нескольких дюймах от моей головы или груди.

Они не убегают, возможно, считая меня дураком, когда я добираюсь до их края крыши и появляюсь в поле их зрения. Возможно, так оно и есть, но я уже оценил лучника. Следующая стрела попадает мне прямо в сердце, но я оказываюсь быстрее и отбиваю ее своим ханжаром.

Нервы у убийц сдают, и они бросаются бежать, когда я набираю скорость. У них мужское телосложение, но двигаются они как танцоры, мчась по отработанному маршруту отступления.

Но я вырос, бегая по крышам крепости матери с Дарином и Селеной. Я знаю там каждый дюйм, от зон патрулирования до садов на крыше, каждую трубу и водонапорную башню, каждый наклон меченой черепицы.

Он исчезает за крутым, выложенным плиткой гребнем, но я знаю террасу с другой стороны и срезаю путь, прыгаю на один из гостевых балконов и, вломившись в двери, мчусь через, к счастью, пустую комнату к дверям террасы на другой стороне. Я распахиваю их как раз в тот момент, когда убийца приземляется.

Каким-то образом ему удается повернуться и выстрелить еще раз, прежде чем я добегаю до него. Я изворачиваюсь, чувствуя, как стрела вонзается мне в бок, но меня переполняет такая ярость, что я едва замечаю это, когда прижимаю его к мраморным перилам.

Мы сталкиваемся, но лучник в доспехах, и удар не ломает ему кости, как я предполагал. Он тоже силен, чему, несомненно, способствуют украшения хора, спрятанные у него под одеждой. Он роняет лук и хватает меня, отрывая от пола террасы, пытаясь перенаправить силу нашего отскока, чтобы перебросить меня через перила — отвесный обрыв более чем в сорок футов на каменный двор внизу

Мне приходится пожертвовать своим оружием, я роняю свой ханжар, хватаюсь за поручень и делаю рывок, препятствуя броску. Стрела в моем боку взывает к жизни, поэтому я выдергиваю ее и вонзаю в щель между доспехами на внутренней стороне бедра нападающего.

Он рычит и отталкивает меня, когда мы оба падаем на пол и вскакиваем на ноги.

– Кто ты такой? – Спрашиваю я. – Наемный убийца или один из моих братьев, слишком трусливый, чтобы назвать свое имя и сражаться с честью?

Я ожидаю, что успею перегруппироваться, когда его лук падет с перил, но его рука мечется взад-вперед к подсумку, выбрасывая заостренные треугольники из меченого стекла, похожие на те, что любила моя сестра Мича.

Я вскидываю руки и пригибаюсь, защищая лицо и торс, но мне ничего не остается, как принимать удары на себя. Я чувствую, как метательное стекло ударяется о мои руки и вонзается в них. Превозмогая боль, я несусь вперед, прежде чем он успевает бросить еще.

Я думал, что ответный выпад застигнет его врасплох, но мой противник подготовлен, он расставляет ноги, и мы обмениваемся серией быстрых ударов. Он, несомненно, искусен, но предоставляет мне новое оружие, когда я блокирую его предплечьями, утыканными острыми, как бритва, осколками стекла. Он ударяет кулаком по одному из своих треугольников из метательного стекла и с шипением вырывается, его кулак весь в крови.

Я пользуюсь паузой, изучая своего противника, пока мы движемся по кругу. Я узнаю крой Мехндингов на его одеждах, и все становится на свои места. Мехндинги, известные как племя разведчиков, специализируются на оружии дальнего боя, от артиллерии и ракет до метательного оружия.

И снова его руки скользят под одежды, доставая дротик и шелковый шнур. Элегантное оружие, дротик - это маленький метательный нож из неразрушимого меченого стекла с петлей на конце для длинного шнура из легкого плетеного шелка.

Я ухожу с траектории его первого броска, но получаю удар по плечу, когда он перехватывает дротик обратно в руку, раскручивая его для придания нового импульса. Крепость вокруг оживает от тревожных криков. Стражники бегают по двору с фонарями, но ни один из них не добежит до меня вовремя, чтобы что-то изменить.

Я продолжаю двигаться, но вращающееся лезвие не позволяет мне подобраться ближе. Я хватаю тяжелый цветочный горшок и швыряю его в него, но это неуклюжий снаряд, и он легко уклоняется, запуская в меня дротик, прежде чем я успеваю опомниться.

Я думал, что он промахнулся, но тут шелковый шнур падает на мою ногу, и лезвие, вращаясь, ловит конечность, запутавшуюся в шнуре. Он пытается сбить меня с ног, но я тоже проворен, сокращаю расстояние и ослабляю веревку, прежде чем он успевает дернуть.

Он не ожидал этого, и я наношу свой первый настоящий удар, удар в грудь, от которого у обычного человека сломались бы ребра. Но мой кулак попадает в броню, а не в глиняные пластины шарума, которые разлетаются вдребезги при ударе. Они, как и оружие моего противника, сделаны из меченого стекла и причиняют мне такую же боль, как и ему.

Меченое стекло баснословное дорогое в производстве, и его наличие говорит мне о многом, даже если мой противник, спотыкаясь, лишь кряхтит в ответ.

– Говорят, что все Мехндинги трусы, – рычу я. – Маджахи называют вас серыми плащами, потому что вам не хватает храбрости черных. До сегодняшнего дня я в это не верил… Принц Рамм.

Это всего лишь предположение, но обоснованное. Я знаю имена своих братьев и сестер, если не больше. Рамм асу Ахман ам'Джардир Ам'Мехндинг - первенец моего отца из племени Мехндинг.

Мой противник не отвечает, но его глаза сужаются, и это кажется достаточным подтверждением. Мехндинги могущественное племя, многочисленное отчасти потому, что они не попадают в зону досягаемости когтей алагай, когда сражаются.

Но это также может быть и слабостью. Мехндинги не славятся своим шарусаком в ближнем бою.

Мой брат разворачивается и снова запускает дротик под новым углом, но на этот раз я готов. Веревка обвивается вокруг моих приглашающе поднятых рук, и мой противник разворачивается, обматывая шелк вокруг плеч, чтобы сохранить натяжение, пока он наматывает свою добычу.

На мгновение я спотыкаюсь, позволяя ему притянуть меня поближе, прежде чем перерезать веревку и развести руки в стороны, используя острое стекло, вонзившееся в предплечье. Я ловлю дротик до того, как он падает, и прыжком преодолеваю оставшееся расстояние. Нападающий отшатывается, чувствуя, что напряжение спадает, и на мгновение его подмышка открывается — место, которое, как известно, трудно защитить броней. Я вгоняю дротик в щель.

Лезвие не настолько длинное, чтобы достать до сердца или легкого, но шока и боли достаточно, чтобы на мгновение сломить его защиту. Я хватаю его за ноги и, повалив нас на пол, бью по голове. Я наношу удар по его горлу, и он замирает, когда я снимаю с него шлем и узнаю лицо моего брата из толпы у подножия Трона Черепов.

Один из них нападет без чести, как и предсказывал Асом.

Другой противник был бы искалечен, если не убит, этим сокрушительным ударом в горло. Действительно, сейчас в глазах принца Рамма появился страх. Но мой брат заряжен магией хора и продолжает сопротивляться, угрожая сбросить меня. Он заводит руку за спину и достает маленькую металлическую трубочку с деревянной ручкой. Мгновение я смотрю на нее в замешательстве, затем мои глаза расширяются, когда я вспоминаю, где видел ее раньше.

Я кидаю нас в бросок, жертвуя своим доминирующим положением, чтобы помешать его выстрелу. Раздается оглушительный хлопок, и кусок мрамора взрывается рядом с моей головой.

Я ничего не слышу, воздух заволакивает едкий дым, но я вижу, как принц Рамм снова поднимает оружие, и я хватаю его за руку, отводя ее в сторону, а сам сворачиваюсь калачиком и врезаюсь лбом ему в нос.

В ушах начинает звенеть, достаточно громко, чтобы расколоть череп, но я направляю боль в действие и снова переворачиваюсь, пока мой ошеломленный брат пытается прийти в себя. Снова оказавшись сверху, я надавливаю коленом на его руку с оружием, и оглушаю его ударом в незащищенную голову, за которым следует еще один. Я бью его снова и снова, не давая ему опомниться.

А потом стража оттаскивает меня, мои кулаки в крови, а красивое лицо Рамма распухло до неузнаваемости. Он лежит без движения, и я в недоумении, убил ли его. Страэники, многие из которых помнят меня ребенком, бегающим по этому самому месту, смотрят на меня так, словно я превратился в подземника.

Я задыхаюсь, пытаясь обуздать свой гнев, несмотря на бесконечный звон в черепе. С дыханием приходит вся боль, которую я испытал во время битвы, она просачивается на задворки моего сознания. Моя блузка и шелковый жакет пропитались кровью от раны, нанесенной стрелой, а в моих руках все еще торчат клинки. Мое плечо горит от удара дротиком, а ушибы, полученные во время отчаянного забега по крышам, дают о себе знать по всему телу.

Но самое тревожное чувство это облегчение. Предсказание Асома сбылось. За ним последует еще один, и я могу, по крайней мере, утешаться тем, что он с честью объявит о себе и даст мне время встать на ноги, прежде чем попытаться убить меня.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/86946/571125

Переводчики: Vitteria