Готовый перевод The Hidden Queen (The Nightfall Saga, Book 2) / Скрытая королева (Сумеречная сага, книга 2): 29. Праведный дом (Дарин)

Мы посылаем гонца вперед, и он возвращается прежде чем Перин поднимет подножки меченой кареты Рожвах, чтобы сообщить нам, что к нашему приезду все будет готово. Я улавливаю запах Селены на его воротнике и жалею, что нет такой же метки для запаха, как для звука.

Постоянный поток людей направляется на вечернюю службу, когда мы подъезжаем к кафедральному собору Лощины — огромному сооружению, соединенному с аббатством, которое занимает несколько кварталов и окружено собственной стеной, украшенной замысловатой резьбой с красивой вязью церковных меток. До вечерней службы еще час, но я достаточно насмотрелся на это место своими ночными глазами, чтобы понять: если когда-нибудь великая метка падет, во всей Лощине не будет более безопасного места, чем собор.

Мы проходим через закрытые для публики ворота и останавливаемся в частном дворе, где инквизитор Хейс и Дама Халван ждут, чтобы поприветствовать нас.

Хейс, одетый в прекрасные коричневые одежды с изогнутым посохом рачителей Создателя, красующимся на его стихаре, является вторым по рангу рачителем в Лощине, служащим пастве, насчитывающей сотни тысяч человек. Одетый в мантию и тюрбан безупречно белого цвета, Дама Хальван служит гораздо меньшему количеству эведжан. Но герцогиня Лиша постановила, что конфессии делят неф собора, так что мужчины имеют один ранг и находятся под руководством рачителя Джоны.

Без трения не обходится. Я чувствую, как сильно седобородые не любят друг друга, даже если они слишком горды, чтобы показать это.

– Мистер Тюк. – Хейс кланяется, когда я выхожу из кареты.

Ненавижу, когда меня так называют. Мистер Тюк мой папа, и чем меньше меня с ним сравнивают, тем лучше. Людей ждет только разочарование.

– Я не могу передать, как мы были рады услышать, что вы будете присутствовать на вечерней службе вместе с нами, – продолжает Инквизитор. – Ваша мать была… не из тех, кто посещал мессу.

– Да, это еще слабо сказано. – Мама никогда не доверяла рачителям. Даже если Создатель и существует, говорила она, у Него есть дела поважнее, чем беспокоиться о наших проблемах. Нельзя доверять никому делать то, чего не сделаешь для себя сам, или говорить о том, чего хочет Создатель.

Хейз прочищает горло.
– Боюсь, между нами была некоторая неприязнь.

– Неприязнь? – Следующим из экипажа выходит Арик, он ждет на полпути вниз по ступенькам и протягивает руку, чтобы поддержать сестру, когда она выходит.

Когда Рожвах услышала, куда мы направляемся, у нее случился припадок, похожий на мой. Она больше не обучающаяся жрица. По крайней мере, не в своем сердце. Ее имя все еще упоминается в книгах. Что надеть в храм землепашцев? Как она может уважать Создателя, отказываясь служить Ему?

В конце концов она подколола одно из зеленых платьев Олив, чтобы оно подходило к ее стройной фигуре, взяла длинный шарф из зеленого шелка в тон и накинула его на волосы, чтобы прикрыть плечи и нескромный вырез платья. Ее покрывало сделано по меньшей мере из сотни сверкающих золотых монет, на каждой из которых выгравированы метки, и прикреплена к золотой ленте на голове. Когда солнце сядет, у нее будут такие же ночные глаза, как у меня.

Я чувствую, с каким нетерпением священнослужители приветствуют вновь прибывших, но Хейс любезно отвечает на вопрос первым.
– Раньше для меня, как инквизитора, было честью выявлять ложных Избавителей. Я был послан в Лощину, чтобы разоблачить ложного Избавителя, твоего отца, Арлена Тюка, только для того, чтобы обнаружить, что он был тем, кого я искал все эти годы. Но в те далекие дни, боюсь, строгость моего расследования была оскорбительна для твоей матери. Тем не менее, для меня было честью провести их свадебную церемонию, когда они попросили меня об этом, и быть рядом с ними, когда ночь попыталась завладеть Лощиной.

– Да, чистая правда, – отвечаю я ему, но не расслабляюсь. Хейсу что-то от меня нужно. Я чувствую это по запаху. Не трудно догадаться, что именно. Маме никогда не нравилась вся эта тема с Избавителем, и она говорит, что у отца на это терпения было еще меньше. То, что я показываю себя здесь, дает толчок рачителям.

– Принц Арик. Принцесса Рожвах. – Халван не касается руками пола пола, но его поклон глубокий и продолжительный. Я чувствую запах соперничества. – Вы оказываете нам честь своим присутствием. Я Дама Халван. Для меня было честью тренироваться с Шар'Дама Ка в Шарик Хора.

Рожвах шумно выдыхает и слегка кивает головой в ответ. Она шепчет из-под покрывала, – Дама говорит, что он с ним тренировался, чтобы сохранить лицо. А на самом деле это значит, что дедушка колотил их в кругу шарусака.

Я хихикаю, и оба священника, прищурившись, смотрят на меня.

(разрыв)
В центре территории собора находится старый Праведный дом. Это крошечное сооружение, ее скамьи не вмещают больше нескольких сотен человек. Сейчас это охраняемая достопримечательность, поэтому она не вписывается в более новые и современные строения в окрестностях аббатства. Перед входом стоит статуя папы высотой в десять футов, которая, кажется, парит в воздухе. По обе стороны от нее герцогиня Свиток со своей волшебной палочкой хора и Рожер Восьмипалый — отец Арика и Рожвах — со своей скрипкой.

У меня веры не больше, чем у мамы, но я не могу сдержать спазма в горле при виде этого зрелища. Именно здесь старики, дети и немощные из первоначальной Лесорубной Лощины съежились в страхе в ту ночь, когда мой отец впервые приехал в город и показал людям как сражаться с подземниками.

Бывало, я приходил сюда по ночам, когда священнослужители ложились спать, просто чтобы немного поглазеть на папу. Мама не раз заставала меня за этим занятием. Она никогда не ругала, просто сидела со мной. "Не особо на него похоже, Дарин", говорила она. Он не был настолько большим, мускулистым и с такой квадратной челюстью. На самом деле, он не сильно отличался от тебя. Он просто... держался внушительно .

Так что я примерно представляю, что чувствуют Рожвах и Арик, когда они выходят вперед и смотрят на портрет своего отца. Мама говорит, что это тоже преувеличение. Рожер не был крупным мужчиной, но они изобразили его так, словно ему меньше лет, чем тебе. Единственное, что им не нужно было преувеличивать, - это сиськи Лиши.

Поверим ей на слово. Тетя Лиша, которую я знал, была гораздо скромнее, чем та, которую изображает статуя.

На время нашего визита это место закрыли для публики, но священнослужители таращат глаза и перешептываются, как и все остальные, когда мы втроем входим в маленькую часовню.

Внутри она превратилась в своего рода музей. Отец обычно ходил в поношенной коричневой одежде рачителя, чтобы скрыть метки на своей коже. Теперь она выставлена за полудюймовым меченым стеклом, подсвеченным лектрическими лампочками. Ночь, перед ней лежат подушки для коленопреклонения.

Здесь также выставлено оружие. “Благословенные” топоры, копья и щиты, которые отец изготовил собственноручно, пожертвовал храму или приобрел на торгах. Я узнаю почерк моего отца с одного взгляда и могу подтвердить, что фрагменты подлинные, даже если я не могу разобраться в сложностях меток без помощи своего ночного зрения.

По всей часовне расположены кости героев, как и в Шарик Хора, но вместо того, чтобы украшать ими часовню, жители Лощины хранят кости павших вместе, вмуровывая скелеты в стены, как молчаливых стражей, увековечивая золотыми табличками имена тех, кто пал в битве при Лесорубовой Лощине.

Солнце еще не полностью село, но здесь, в часовне, достаточно темно, чтобы ожили мои ночные глаза, а также метки видения в головном уборе Рожвах и тюрбане Арика.

Как и кости мучеников в Шарик Хора, скелеты жителей зеленых земель излучают ту же золотистую магию, похожую и в то же время непохожую на энергию, которую я вижу поднимающейся из Недр или в аурах живых существ. Эти люди погибли, защищая своих близких, и это последнее действие превратило их магию в нечто... более чистое. В проклятие для подземников.

Я знаю, чего ожидать, когда мы доходим до входа в часовню, но Рожвах и Арик нет. Справа от алтаря на почетном месте стоит еще одна витрина из меченого стекла с подсветкой. Но это не мантия и не меченая мотыга. Внутри, в самом центре территории собора, находится отполированный скелет их отца, Рожера Восьмипалого.

Восьмипалый мой герой, и я иногда прокрадывался сюда поздно ночью, чтобы взглянуть на него, но я слышу как Рожвах и Арик ахают, когда видят это. Нашим ночным зрением золотое сияние костей Восьмипалого ни с чем не спутаешь. Оно всепоглощающе. Даже если вы уберете все остальные реликвии из часовни, ни один подземник не сможет войти внутрь, пока здесь Восьмипалый.

Я слышу, как сердце Арика бешено колотится в груди. Он издает стон, и я чувствую запах его боли, когда он, игнорируя подушку, падает на колени.
– Прости меня, отец. Я не понимал. Я не видел!

Он плачет, но Рожвах опускается на колени рядом с ним, одной рукой обнимая брата, а другой собирая его слезы в крошечный пузырек. Все это время она шепчет успокаивающие слова.

Я ненавижу плакать. Как будто твое тело предает тебя, делаясь слабым именно тогда, когда оно нужно тебе больше всего. И у этого нет своего ритма, так что ты не можешь предсказать или привыкнуть к этому. Рыдания Арика режут мне сердце, и я хочу увеличить расстояние между нами, чтобы уменьшить дискомфорт.

Но каким другом я буду, если поступлю так?
– В ту первую ночь у жителей Лощины не было подземного города, куда они могли бы сбежать, – говорю я вместо этого. – Сажа от пожаров запятнала все оставшиеся в городе метки. Люди были беззащитны, и не все могли сражаться. Полгорода слегло от болезни, а у других были ожоги, переломы и раны от демонов. Они спрятались здесь, в этой маленькой часовне, последнем уцелевшем месте, в то время как те немногие, кто еще держался на ногах, вышли на встречу подземникам, пришедших на пир. Нет ни единой души, кто бы сказал, что они не были героями, но именно Восьмипалый не позволил демонам проникнуть сюда.

Арика все еще трясет, но я могу сказать, что он ловит каждое мое слово.
– Но не верь на слово лишь мне одному.

– Молодой мистер Тюк говорит правду, – раздается позади нас голос рачителя Джоны. Я чувствовал его приближение. – Я был там, когда пришли демоны. Эта часовня была моим Праведным домом. Лощинцы- моя паства. Я верил в любовь Создателя, но даже я ждал смерти в ту ночь. Без вашего отца, даже если бы Лесорубы выиграли битву, они бы проиграли.

– Я никогда не видел, чтобы Рожер Тракт прикасался к копью, – продолжает рачитель. – Он мог вдеть нитку в иголку с расстояния тридцати шагов одним из своих метательных ножей, но я никогда не видел, чтобы он убивал ими демонов. И все же в ту ночь он спас столько жизней, сколько никто другой, кроме самого Избавителя.

Даже без ночного зрения Восьмипалый понимал, какое влияние музыка оказывает на магию. Он, недра его бери, изобрел ее, или что-то в этом роде. Мама говорит, что он мог повести шеренгу ничего не подозревающих демонов прямо на копья и топоры поджидающих в засаде людей, обмануть воздушного демона, заставив его думать, что земля ниже, чем на самом деле, и тем самым обрушить его, или играть так быстро и громко, что от резонанса броня скального демона разбивалась вдребезги.

Дело было не только в звуке. Дело было в эмоциях, которые он вкладывал в музыку, и в том, как она влияла на тех, кто ее слышал, как она заостряла магию, витающую в воздухе. Арик и Рожвах были не единственными, кто хотел бы встретиться с Рожером Восьмипалым. Думаю, он смог бы понять меня, когда другие не могут.

– Служба начнется через несколько минут, – замечает Джона. – Для нас было бы честью, если бы вы приняли в ней участие. Возможно, даже благословили?

Кажется, что он обращается ко всем нам, но смотрит на меня. Я задерживаю дыхание, надеясь, что Рожвах вмешается и выскажет свои сожаления, как она это сделала на празднике, но она стоит в стороне, беззвучно выдыхая слова в свое покрывало.
– Это решать тебе, нареченный.

Я делаю глубокий вдох и поднимаю руки.
– Я здесь, только чтобы засвидетельствовать свое почтение, спасибо. У меня нет никаких дел по раздаче благословений.

– Действительно, – добавляет Рожвах. – Я еще не приняла белое покрывало, и, думаю, мой брат предпочел бы помолиться наедине. В этом она права. Арик все еще стоит на коленях перед отцом, и я чувствую его облегчение.

Джона кивает, его запах и аура спокойны, но я чувствую исходящее от Хейза и Халвана раздражение.

– Ты сын Избавителя, – настаивает инквизитор. – У кого больше прав давать свои благословения?

– Никогда с ним не встречался, – отвечаю я. – Откуда мне знать, чего бы он хотел?

– Ты думаешь, он не захотел бы благословить народ Лощины и воздать хвалу Эвераму? – Спрашивает Дама Халван. – Ты позоришь его память.

Я сжимаюсь. Вот почему маме никогда не нравились святые люди. Все они - солнечный свет, пока ты с ними согласен.

– В самом деле? – Спрашиваю я. – Думаю, это ты позоришь его. Ты говоришь о моем отце, но на самом деле ты хочешь, чтобы я встал и воздал должное Создателю за то, что он сделал.

– Как ты смеешь... – Халван сжимает кулак.

При этих словах Арик вскакивает на ноги. Он ничего не говорит, но быстро встает между мной и дама.

– У тебя не больше доказательств, чем у меня, что Создатель реален, не говоря уже о том, чего Он хочет, – говорю я. – Но ты говоришь так, словно Он шлет тебе посылки каждый день.

Хейс хлопает по экземпляру Канона в кожаном переплете, который висит у него на поясе.
– Он послал нам свою книгу.

Я фыркаю. Знаю, я не слишком вежлив, но, думаю, мама простит меня за это.
– Книга написана такими же людьми, как вы, которые утверждают, что говорят от имени Создателя, в существовании которого они даже не уверены.

Оба священнослужителя одинаково оскорблены этим. Похоже, я наконец-то нашел то, в чем они сходятся.

– Ты говоришь, как твой отец. – Рачитель Джона остается невозмутимым. И не притворяется.

– И как мама, – говорю я.

– Но разве не в этом суть веры? – Спрашивает Джона. – Верить во что-то настолько сильно, что тебе не нужны доказательства, чтобы знать, что это правда? И в вере есть сила. – Он указывает на пылающие кости героев. – Во что веришь ты, Дарин Тюк?

Вопрос задевает сильнее, чем я ожидал, потому что у меня нет ответа.
– Как мне понять разницу между тем, во что я верю, и тем, что я хочу считать правдой?

Джона пожимает плечами.
– Иногда это одно и то же. Единственный способ узнать это - сделать прыжок веры.

Это не особо утешает.
– Иногда ты совершаешь прыжок и в итоге разбиваешь голову о булыжники.

Джона кивает.
– А порой ты воспаряешь. Когда поток пришел в Лощину и демоны сожгли метки, мы не прекращали бороться, но надежды было мало. В тот же день госпожа Лиша вернулась с двумя незнакомцами, которые жертвуя своими жизнями, защищали крошечную часовню с больными и ранеными, и просили людей набраться веры и встать рядом с ними в ночи. За всю свою жизнь я никогда так отчетливо не ощущал чуда, как тогда. Осознание того, что это было частью плана Создателя, не умаляет их героизма.

Раздается перезвон, и напряжение спадает.

– Идемте, идемте, – говорит Джона. – Солнце садится, и служба вот-вот начнется. – Появляется послушник, и Рачитель велит ему показать нам наши места.

Я прислушиваюсь, пока мы подходим к отдельному входу в собор.

– Наглец, – рычит Халван. – Я ожидал большего от сына человека, которого даже Шар'Дама Ка называл Избавителем.

Как и ты и все остальные, думаю я.

– Мальчику повезло, что ему оказали такую честь, – соглашается Хейс. – Как он посмел отказаться?

– Дарин Тюк отказывается произносить слова, в истинность которых он не верит, в Доме Создателя. – Джона не повышает голоса, но это поражает других мужчин, как удар плети. – Возможно, вам двоим следует поразмыслить над тем, почему вам это кажется дерзостью.

Я слегка улыбаюсь этому. Мама говорит, что Джона такой же дурак, как и любой другой рачитель, но он дурак с добрым сердцем.

(разрыв)
Нас провожают к скамьям в первом ряду, отгороженным от других прихожан, но где все они могут хорошо нас видеть. Интересно, просто находиться здесь так же плохо, как стоять у алтаря и давать благословение?

На деревянных скамьях вырезаны метки, образующие сеть, настолько сложную, что мне трудно было бы проследить её при дневном свете, но с моими ночными глазами она оживает мощью, черпая силу из костей героев и великой метки Лощины, образуя непроницаемую паутину защиты над этим местом.

Я оглядываю большой неф, переполненный образами моего отца.

У рачителей нет идолов на алтаре, но есть витражи, бордюры, укромные уголки часовни и статуи, и с изображениями Арлена Тюка, творящего свои чудеса.

Мама находила меня здесь поздно ночью, когда священнослужители ложились спать. Не знаю, что я искал. Я думаю, какую-то связь с отцом, которого я никогда не знал.

Художники тоже никогда его не знали, говорила мама.

Мой взгляд скользит по огромным витражам, изображающим моменты, когда Арлен Тюк парил в небе. Его окружает ореол силы, нисходящий сверху, когда он подчиняет себе огонь и молнии, уничтожая тысячи демонов.

Мама рассказывает эту историю по-другому. Он парил в небе и метал молнии в порождений недр, да, но он черпал силу из великой метки, а не с небес. А потом этот клятый дурак забыл дышать и чуть не погиб, когда попытался втянуть слишком сильно.

Снова звон колоколов, хор и служки с вонючими курильницами, и мы все стоим и наблюдаем, как процессия Джоны направляется к алтарю.

– Прежде чем мы начнем, – говорит рачитель, – я хотел бы посвятить сегодняшнюю службу Рожеру Тракту в честь первого визита его детей в его святилище.

Раздаются аплодисменты, и я слышу, как все говорят о нас троих, в то время как мы с Ариком слабо машем в ответ. Только Рожвах чувствует удовольствие от такого внимания.

Это немного напоминает мне похороны в Шари Хора. Служба, кажется, длится вечно. Скамьи переполнены, люди собрались, чтобы благодарить Создателя за благополучное возвращение Олив. В некотором смысле это нормально. Такое количество людей в тесном пространстве может подавлять меня, но все это легко отодвинуть на задний план, как игру на флейте у водопада. Все, что мне нужно сделать, это сосредоточиться на Джоне, который стоит за кафедрой, которая сочетает метки с обычной акустикой, чтобы усилить его речь и приглушенные звуки, доносящиеся со скамей.

Но служба рачителя такая же скучная, как и любая другая. Возможно, Джона добрее других священнослужителей, но меня не утешает то, что он считает моего отца посланником Небес. Мне хотелось бы верить, что все так просто, как в его проповеди, но истории о моем отце, парящем в небесах, опровергают это. Все может выглядеть как чудо — или проклятие — с правильной точки зрения.

И все же его вопрос не выходит у меня из головы.

Во что веришь ты, Дарин Тюк?

Во что я верю?

Я верю, что мама жива, и я могу спасти ее. Я собираюсь совершить прыжок веры, пусть так и будет.

Наконец служба заканчивается, и огромные двери собора открываются, впуская звуки снаружи.

И я слышу сигнал тревоги из крепости Олив.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/86946/571126

Переводчики: Vitteria