Готовый перевод The Hidden Queen (The Nightfall Saga, Book 2) / Скрытая королева (Сумеречная сага, книга 2): 30. Фавах (Олив)

Перед лазаретом крепости собралась толпа. Услышав о ранениях Фасика, пришли все мои братья по копью, крепостной страже пришлось собраться еще большим составом, чтобы значительно превзойти их числом. Все они, едва взглянув мне в лицо, расступаются с военной четкостью, освобождая дорогу.

Селена ждет внутри с лордом Артером и Тарисой. Она берет меня за плечи и осматривает. Я, должно быть, выгляжу ужасно, весь в крови и в самодельных бинтах.
– Ты в порядке?

– Нет, – я не останавливаюсь, и Селена отходит в сторону, пропуская меня в операционную, – со мной далеко не все в порядке.

В крепости матери всегда есть дежурная травница, хотя герцогиня была склонна лично следить за всем. Но герцогини поблизости нет, а дежурная травница заламывает руки, все еще осматривая стрелу в груди Фасика. Она разрезала одежду и доспехи, но стрела осталась торчать, и мой брат дышит короткими, прерывистыми вздохами.

Я поворачиваюсь к травнице.
– Почему вы не подготовились к операции?

Она съеживается от моего взгляда.
– Я ничего не могу сделать, ваше высочество. Стрела с зазубринами и метками. Ее невозможно сломать, и я не могу вытащить ее ни в одном направлении, не причинив дополнительных повреждений. Даже если мы это сделаем, его легкое разорвется.

Мне хочется кричать, но в конечном счете я вижу женщину, молодую и испуганную. Ночная травница привыкла к лихорадкам и переломам костей, а не к хирургическим операциям. Она не в своей тарелке.

Я поворачиваюсь к Селене.
– Отправь гонца в университет. Пусть Фавах встретит нас в операционной.

Артер прочищает горло.
– Фавах... не молода, ваше высочество. Она, должно быть, уже отошла от дел.

Он не ошибается. Если Фавах и не прожила сотню зим, то она близка к этому. Мать считала, что она еще старше, а использование хора неестественно продлило ее жизнь.

– Разбуди ее, – говорю я. – Скажи ей, что если мой брат по копью умрет, я отправлю голову принца Рамма его матери в коробке.

– Это может привести к войне, – говорит Артер, но Селену это не останавливает, она уже выходит из комнаты и отдает распоряжения.

– И все это ради пустынной крысы, – бормочет одна из стражниц.

Без сомнения, она не ожидала, что я услышу, потому что крупная женщина чуть не выпрыгивает из своих доспехов, когда я перевожу на нее взгляд.

– Он принял стрелу за Олив, Манда, – говорит Бекка.

Манда пытается вжаться в стену, когда я подхожу, чтобы встать с ней нос к носу. Она выше и шире в плечах, чем большинство женщин, но я все равно на несколько дюймов выше ее.
– Ты охраняла и мою мать, Манда. Как ты думаешь, что бы она ответила, скажи ты ей, что пациент Красиец стоит меньше, чем Лощинец?

Манда с трудом сглатывает, и это единственный ответ, который мне нужен. Я поворачиваюсь к Тарисе, направляясь к двери.
– Найди несколько ночных горшков, чтобы Манда могла их опорожнить, пока будет размышлять, хочет ли она остаться у нас на службе.

– Конечно, ваше высочество. – Тариса переводит свой суровый взгляд на женщину, и я надеюсь, что та усвоит урок, а сам направлюсь к двери.

– Братья! – Кричу я. – Выносите его!

Мои братья по копью немедленно входят в комнату и с отработанной точностью укладывают Фасика на носилки.
– Выдвигаемся! – Приказываю я, как только они пристегивают его, и иду во главе процессии, чтобы обеспечить свободный проход, когда мы выходим из лазарета. Стража выстраивается вокруг нас в почетный караул.

(разрыв)
Дама'тинг Фавах ждет в операционной вместе с гораздо более молодой дама'тинг Джайей в качестве ассистентки. Я не могу сказать, раздражена ли моя почтенная учительница, из-за того, что ее потревожили, она как всегда непроницаема. Готовая и умытая дама'тинг стоит рядом с директором Дарси, которая, должно быть, услышала шум и прибежала.

– Тсст, – шипит Фавах, изучая метки на древке стрелы, торчащей из груди моего брата по копью. – Эти метки предназначены для того, чтобы пробивать доспехи Красийцев, а не алагаев. Только Мехндинги могли изобрести что-то настолько коварное.

Морщины превращаются в глубокие борозды, когда она прищуривается, разглядывая символы. Со вздохом, от которого ее покрывало вздымается, она протягивает руку.
– Кисть.

Джайя уже подготовила ее и аккуратно вкладывает в руку Фавах тонкую кисточку для нанесения меток, щетинки которой уже намокли от чернил. Фавах быстро рисует метки вокруг древка стрелы, хотя символы слишком мелкие, чтобы я мог их разглядеть. С ворчанием она протягивает кисточку, и Джайя берет ее. Затем старуха протягивает руку, чтобы ухватиться за стержни на обоих концах стрелы, и с быстрым щелчком и вспышкой магии ломает ее.

Затем она смотрит на меня.
– Отойди.

– Я могу помочь... – начинаю я.

– На тебе грязь, и у тебя все еще идет кровь. – Фавах перебивает меня без всякого почтения, которое проявляли другие после моего возвращения. – Пусть Дарси позаботится о тебе, пока не пошло заражение, и мне не пришлось лечить двоих.

Она, естественно, права. Я привык зашивать своих братьев в Лабиринте, но это стерильная палата в университете травниц, величайшей больнице в мире. Я ничего не могу сделать, Джайя справится лучше.

Я неохотно позволяю Дарси увести меня от стола, а Фавах возвращается к своей работе.

– Тебе не следует так расхаживать, – ругается дирекор, глядя на порванное постельное белье, наспех обернутое вокруг моего живота и рук после того, как я извлек метательные треугольники.

Но когда она снимает бинты и одежду, чтобы промыть раны, то с удивлением обнаруживает, что одно только давление остановило кровотечение и большинство из них закрылись. Даже мои синяки пожелтели. На заживление ран, для которых требуется целый день, ушло меньше часа.
– Олив, что...

– Магия в утробе моей матери сделала со мной нечто большее, чем просто объединить меня с моим братом или сестрой, – тихо говорю я.

Дарси кивает, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушал даже эту малую часть информации. Мамы больше нет, но мы все еще храним ее секреты.

Из раны у меня в боку все еще сочится кровь, и Дарси укладывает меня на стол и вскрывает ее, чтобы зашить. Она предлагает мне снотворное, но это последнее чего я хочу. Вместо этого я принимаю боль, наблюдая за своим братом по копью в другом конце комнаты.

Пока Фасик дышит долгими, слабыми хрипами, Фавах рисует метки вокруг входного и выходного отверстий в его груди. У него нет сил сопротивляться, когда Джайя обхватывает его, а Фавах берет щипцами наконечник стрелы и тянет с удивительной силой.

Фасик дергается, когда острие выходит наружу, но Джайя держит его крепко и не дает ему испортить работу. Я морщусь от вида крови и плоти, покрывающих стрелу, когда Фавах бросает ее в миску.

Фасик снова падает обмякший. Джайя прижимает марлю к обеим ранам. Фавах достает хора — редкое и ценное в Лощине, где уже более десяти лет никто не сталкивался с демонами. Она подносит заряженную кость демона к кругу меток, которые она нарисовала на теле Фасика, и они начинают светиться, черпая силу из хоры.

Метки, кажется, вращаются, становясь все ярче и ярче. Они такие яркие, что затмевают рану, и я щурюсь от яркого света, но в конце концов, когда заклинание достигает кульминации и свет меток снова гаснет, мне приходится отвести взгляд. Кость демона в руке Фавах рассыпается в прах, ее сила иссякает.

– Почему он не дышит? – С хрипом спрашиваю я сквозь хирургическую повязку.

– Дыхание застряло у него в груди, когда легкое лопнуло. – Фавах не смотрит на меня, пока они с Джайей переворачивают Фасика на спину. – Нам нужно дать ему возможность выйти, прежде чем легкое сможет снова наполниться воздухом. Игла.

Джайя протягивает Фавах длинную полую иглу, и мой учитель, не колеблясь, вонзает ее между ребер моего брата по копью. С шипением выходит воздух, и Фасик делает первый полный вдох с тех пор, как в него попала стрела. Вскоре он начинает нормально дышать, и Фавах поворачивается к древку, все еще торчащему из его плеча.

– Слава в твоем дыхании, шарум, – произносит Фавах. – Прими боль и успокойся, если хочешь когда-нибудь снова держать копье.

Фасик напрягается, и я вижу страх в его глазах. В шарадже его считали слабаком, и его бы выгнали, если бы не я. Но когда ночью его подвергли испытанию, Фасик показал свое героическое сердце.

В Лощине чествуют раненых ветеранов, но в Красии воин, который больше не может сражаться, позорит себя и свою семью. Воины предназначены для того, чтобы умереть на когтях алагаев, а не ковылять домой и обременять свои семьи. Бесчисленное множество шарумов предпочли покончить с собой, чем покориться такой участи.

Но даже в Копье Пустыни дама'тинг произносят имя Фавах уважительным шепотом. Ее угроза предназначена для того, чтобы Фасик не шевелился, пока она работает, но теперь, когда он снова дышит, я перестаю беспокоиться. Пока рука остается на месте, все, что Фавах не может вылечить хирургическим путем, может быть восстановлено с помощью магии.

Фавах продолжает говорить во время работы, объясняя, что она делает и почему. Не для Джайи, а для меня.

Все еще учит, даже сейчас.

К тому времени, как Фавах заканчивает зашивать рану, Дарси уже давно закончила свою работу. Она поворачивается и смотрит на меня.
– Ему понадобится два ущерба, чтобы выздороветь, и, возможно, пройдут месяцы терапии, прежде чем...

Я качаю головой. Легкий жест, но Фавах понимает, что я имею в виду. Мне нужно, чтобы Фасик был в боевой форме, и как можно скорее. Она вздыхает, но не спорит, нанося еще один набор меток вокруг аккуратного ряда швов на плече Фасика. Благодаря хирургическому вмешательству требуется меньше энергии, и Джайя достает гораздо меньшее количество хоры для усиления заклинания. Метки снова начинают светиться, превращая опухшую и уродливую рану в тонкий шрам за считанные мгновения. Даже он исчезает, когда кость крошится, и Фавах разрезает и снимает швы быстрыми движениями своего ханжара.

Мой древняя учительница снова поворачивается ко мне.
– А принц Рамм?

– Он будет жить, – говорю я.

Фавах приподнимает бровь.
– Ему требуется лечение?

– Он его не заслуживает.

– Он твой брат, – напоминает мне Фавах. – Кровь Избавителя.

– Который напал на меня ночью, вместо того чтобы бросить вызов мне в лицо, – рычу я.

Фавах кивает.
– И вы имели полное право убить его. Но вы этого не сделали. Теперь он ваш пленник. Вы знаете, что ваша мать сделала бы с раненым пленником, независимо от его преступления?

Я хмурюсь, потому что знаю ответ, и он мне не нравится.
– Я попрошу травницу обработать его раны, но без хора. Он может исцелиться естественным путем.

– Конечно. – Фавах отвешивает мне легкий поклон. – Уже поздно, ваше высочество. Приходите утром, и мы поговорим подробнее.

Приглашение вежливое, но это такой же вызов, как и приглашение моей Тикки. И все же я кланяюсь в ответ, глубже и дольше, чем почтенной дама’тинг. Не такой я представлял себе нашу первую встречу по возвращении.

Завтра наши взаимоотношения изменятся, но пока я остаюсь ее учеником, а она моим учителем.
– Конечно. Извиняюсь, что побеспокоила вас в нерабочее время, достопочтенная Фавах.

Когда я наконец возвращаюсь в свои комнаты, повсюду стоят стражники. В коридоре, на террасе, некоторые даже в комнате — братья по копью и дворцовая стража, которых я знал всю свою жизнь. Арик и Селена в полном вооружении ждут, когда я выйду из университетской клиники, и даже Дарин Тюк позволил мне взглянуть на него, дав понять, что он наблюдает.

Возможно, когда-то пытаясь заснуть, я бы считал столь много копий вокруг сбивающими с толку, но я привык спать со своими братьями по копью в шарадже, и видя вокруг лица, которым я доверяю, я наконец, позволяю себе расслабиться настолько, чтобы закрыть глаза.

Когда я в следующий раз открываю их, уже утро, солнечный свет струится сквозь шторы. Я потягиваюсь, и вчерашние раны — не более чем напряжение и тупая боль. Хороший ночной сон для меня — это неделя исцеление для большинства других людей.

Но за исцеление приходится платить. Даже магия не может создать новую плоть из ничего. Я завтракаю, как беременная женщина, и продолжаю жевать, пока Селена приносит из арсенала набор деревянных нагрудников.

Тариса была права в том, что моя тазханская броня, черная сталь, имитирующая чешую демона, посылает двору неверный сигнал. На каждого дурака вроде Манды, который громко высказывает свои предрассудки, найдутся другие, кто тихо разделяют эти чувства. Красийцы не проявляли доброты, когда завоевывали южную Тессу.

Боль в боку доказательство того, что я не могу ходить без защиты даже в самых уединенных местах. Полые деревянные доспехи легкие и тонкие, на них вырезаны метки и нанесена стеклянная эмаль. Заряженные великой меткой города, они прочны, как меченое стекло. Я нахожу нагрудник достаточно удобным, он сидит как жилет, невидимый под моей блузкой с баской и сюртуком. Я вешаю на спину щит и накрываю его меченым плащом, который сделала для меня мать.

Отказываясь ехать в бронированной карете, я еду в университет на собственной лошади. Мой почетный караул удерживает людей подальше от моего пути, но я вспоминаю слова Артера и изображаю улыбку, которой не чувствую, размахивая рукой толпам, спонтанно образующимся на улицах.

Мне не нужен провожатый по коридорам университета травниц, но все равно, входить так в класс Фавах кажется странным. Я больше не нервная девушка, которая ходила по этим коридорам, беспокоясь о результатах тестов и часах, проведенных в Палате Теней.

Фавах безмятежно стоит на коленях там же, где и всегда, когда я приходил на занятия. Дверь за мной закрывается, в комнате активируются метки тишины, и я остаюсь наедине со своим учителем впервые за более чем полгода.

Я оставляю копье и щит у двери, откидываю плащ и встаю на колени напротив нее. Затем я впервые в жизни кладу руки на пол и прижимаю между ними лоб, как это делают красийцы в мольбе.

– Учитель. – Мой голос напряжен. – Я искренне извиняюсь за дерзость моей юности. Я глубоко сожалею, что не оказывал вам должного уважения. Откуда я мог знать, что ваше почтенное имя даже сейчас произносится благоговейным шепотом при дворе моего отца и на другом конце света, в Копье Пустыни?

Я встаю на колени, выпрямляю спину и наконец встречаюсь с ней взглядом. Но Фавах удивляет меня, опуская руки и лоб на пол с удивительной гибкостью для такого древнего человека.
– Олив асу Ахман вах Лиша ам’Джардир ам’Свиток, приятно наконец увидеть тебя настоящего.

– Настоящего меня? – Спрашиваю я, когда она поднимается.

– Твоя мать и Дамаджах потребовали дать клятву, что я буду наставлять тебя как най'даматинг. Я не даю клятв легкомысленно, или когда предсказания расходятся с моими собственными. Кости сказали мне, что тебе не суждено носить белое покрывало, но я должна передать всю мудрость, которую смогу, лидеру, которым ты станешь.

Опять кости, но на этот раз я не могу придраться к этому броску. На самом деле, я благодарен за это.
– Благодаря твоему обучению я смог спасти многих моих братьев от увечий или смерти, иногда даже когда бой все еще бушевал.

Фавах кивает.
– Одно дело оперировать пациента под наркозом в безупречно чистой операционной, а другое — остановить кровотечение у кричащего и бьющегося в пыли человека. Вы почтили то, что вам дали. Между нами нет вражды. Я тоже была наглой в молодости.

Мне трудно в это поверить, но я не спорю.
– Мне нужно от вас больше мудрости, если вы можете мне ее дать, но не так, как было раньше. Будучи учеником и учителем, мы вместе преклонили колени в этой комнате. – Я перекатываюсь на пятки и встаю, протягивая руку. – Теперь я прошу вас встать со мной. Предложить мне правду, а не почтение. Совет, а не инструкцию. Быть моим союзником, а не подданным.

Фавах берет протянутую руку, хоть и не прикладывает к ней никакого веса, когда поднимается. – Знаешь, ты очень похож на него.

Я поднимаю голову.
– На кого?

– На своего отца, – говорит она. – Ахман презирал подхалимов. Он был грамотным, но не учёным. Чистый сердцем, но не священнослужитель. Скромный, но не дурак. Его первым языком был язык копья, но он направлял лезвие рукой хирурга, уважая как провидца, так и торговца, и руководствовался своим сердцем в такой же степени, как и головой.

Она сжимает мою руку.
– Ты не будешь тем лидером, каким был он. Или каким была твоя мать. Ты будешь лидером, которым являешься ты. Но это не значит, что ты не можешь превзойти их обоих.

Трудный подъем, но мне нужно будет доказать, что это правда, если я хочу пройти предстоящий путь.
– И какую мудрость вы предложили бы мне, чтобы достичь этого?

– Сначала вы должны выжить, маленькие принцы. – Фавах указывает на ханжар на моем поясе. – Пришло время научиться им пользоваться.

Я провожу пальцами по новым ножнам, которые я сделал взамен тех, которые раздавил.
– Я знаю…

Я не успеваю закончить предложение, как рука Фавах вылетает наружу, хватая рукоять и поворачивая лезвие в воздухе так, что оно прижимается к моему горлу.

– Най'дама'тинг сначала должна научиться использовать свой ханджар для лечения, – говорит Фавах, – прежде чем ее научат использовать его во вред.

(Разрыв)
Граф Тамос построил под крепостью подземелья, но мать не пользовалась ими со времен войны. Стены и полы сделаны из грубого необработанного камня, они грязные и пахнут суслом. Паутина свисает с потолочных балок, и я слышу писк крыс. Мать была бы в ужасе. Крысы разносят болезни.

Единственное, что не пришло в негодность — это высеченные матерью в скале метки, постоянно впитывающие магию. После ночи, проведенной здесь, вся лишняя магия моего брата, вытянутая из его хоры, испарилась.

Рамма раздели до бидо, а все его вещи обыскали. Стражники нашли еще метательные клинки и мощные украшения хора, но это было не самым интересным, что при нем обнаружили.

Травница позаботилась о ранах принца Рамма, но, лишенный магии, его путь к выздоровлению будет более медленным. Тем не менее, когда я добираюсь до его камеры, мой брат тренируется, используя стальные прутья своей камеры, чтобы снова и снова подтягиваться, несмотря на тяжелые цепи на его запястьях и лодыжках.

– Брат, – говорю я, когда он смотрит мне в глаза с холодом, которая тревожит даже сейчас, когда у меня есть все преимущества. – Прошу прощения за грязь. Эти камеры не использовались уже много лет.

Рамм только ворчит, падая на пол и хромая до своей койки. Крыса, испуганная этим движением, выбегает откуда-то снизу. Мой брат щелкает запястьем, посылая волну через цепь, которая врезается в грызуна, как кнут, ломая ему спину.
– Твои чинские тюрьмы мягкие. Если у тебя не хватит сил убить меня, я скоро сбегу.

– Я бы не был так в этом уверен, – говорю я. – Тюрьма моей матери, может, и мягкая, но, уверяю тебя, ее метки нет.

Я показываю оружие шутиху, которое он использовал в качестве последнего средства, когда исход битвы обернулся против него.
– Где ты это взял?

Рамм смеется.
– Мы, в племени Мехндинг, не дураки. Когда армия Джайана была уничтожена вашими землепашцами с помощью огненных химикатов, мы послали шпионов в руины Энджирса, чтобы разузнать о них. Они вернулись с одним из горных копий, который запускал смертоносные снаряды, хотя потребовалось некоторое время, чтобы раскрыть его секреты.

В этом есть смысл. Мать тоже владела секретами огня и схемами оружия старого света. Она запретила его использование в Лощине, хотя после войны оно стало более распространенным в ополчениях Энджирса и Милна. Это был лишь вопрос времени, когда красийцы добавят его в свой арсенал.

Ты должен использовать любое преимущество, сказала Инэвера. Хороший совет, даже если я не полностью доверяю советчику.

Я убираю оружие и снова смотрю на него. Несмотря на всю его браваду, Рамму не на что рассчитывать, если он надеется когда-нибудь снова увидеть свой дом.

Нетрудно догадаться, почему Рамм пришел за мной. С возвращением Маджахов в пустыню Мехндинги стали вторым по могуществу племенем в новой Красии. Будучи их наследным принцем, Рамм провел всю свою жизнь в нескольких шагах от Трона Черепов.

– Вам с Вуксаном не удалось убить меня, – говорю я. – Кто будет третьим принцем, который примет мой вызов.

Рамм пожимает плечами.
– Твоя информационная сеть лучше моей, маленький брат, если ты знаешь о другом.

– Демоново дерьмо.

В улыбке Рамма не хватает зубов, но это только делает его еще более неприятным.
– С чего мне помогать тебе, даже если бы я что-то знал?

Я скрещиваю руки на груди.
– Чтобы помешать суда казнить тебя за попытку покушения на наследника Лощины?

Рамм снова смеется.
– Суд продолжение твоей воли, брат. У тебя не хватило смелости убить меня, когда я пришел за тобой ночью. Я не думаю, что ты найдешь ее сейчас или будешь настолько слаб, чтобы прятаться за своими жалкими "судами", оправдывая свою трусость.

Эти слова задевают меня, в основном потому, что я знаю, что он прав. Смертная казнь еще одна вещь, которую мать запретила в Лощине. Никто не стал бы возражать, если бы я сделал исключение, но я не думаю, что смогу найти в себе силы убить еще одного из своих братьев. Глаза Иравена все еще преследуют меня.

Я улыбаюсь своему брату.
– Мне не нужно убивать, чтобы уничтожить тебя. Я могу просто оставить тебя гнить в твоей камере, пока все жонглеры Тессы будут петь о твоем позоре. Принц Рамм трус, который напал ночью и не осмелился сразиться со своим младшим братом в честном поединке, но все равно проиграл. По крайней мере, наш брат Кревах сохранил часть своей чести, потерпев поражение. Последуют ли за тобой после этого шарумы твоего племени, если у тебя не будет тени отца, в которой ты мог бы спрятаться?

Рот Рамма сжимается, и на этот раз у него наготове нет ни смеха, ни возражений.
– С какой стати одному из наших братьев посвящать меня в свои планы? – Спрашивает он вместо этого. – Если отец действительно умер, то принц Каджи недолго будет сидеть на троне.

Я чувствую, как у меня холодеет кожа.
– И как это понимать?

– Это значит, – сказал Рамм медленно, словно обращаясь к ребенку, – что кровопролитие только началось.

(Разрыв)
Артер ждет, когда я выйду из подземелья, и после этого начинается еще один долгий день встреч, подсчетов и политиканства. Первый министр делает все возможное, чтобы облегчить это бремя, указывая мне, кому льстить, а кого запугивать, нашептывая имена и соответствующие законы, прокламации и соглашения, когда они мне нужны.

Тем не менее, мне еще многому предстоит научиться. Я доверяю Артеру, но простое выполнение его слов раздражает меня. Мама сама знала все это и благодаря этому была более могущественной. Даже самый честный барон может ошибиться в подсчетах, говорила она.

Последняя встреча на сегодня проходит неожиданно, так как бабушка появляется без предварительной договоренности. Никто из баронов Лощины не может запугать Артера, но он быстро уходит, когда появляется Элона.

– Олив! – Бабушка обнимает и целует меня. Запах ее духов остается на моем плаще, даже когда она отходит, чтобы занять самое удобное кресло в гостиной, которое обычно оставляют для мамы.

– Вижу, ты последовала моему совету, – говорит бабушка.

– Ты о чем? – Спрашиваю я, все еще думая о контрактах на добычу руды в Новом Райзоне.

– Ты больше не скрываешь, кто ты, – уточняет она. – Принцы Олив! Мне это нравится!

Это правда, Элона давала мне советы на эту тему несколько месяцев назад, но я сделал это не для неё.
– У меня не было особого выбора, когда меня отправили в шарадж к мужчинам в Красии, – говорю я. – Не знаю, хватило бы у меня смелости последовать твоему совету, но я рад, что это произошло.

– Не все так просто, как кажется, – говорю бабушка. – У тебя хорошее начало, но народ все еще не совсем понимает, что делать с этими "принцевыми" делами. Они привыкли видеть тебя в драгоценностях и платьях, а не при оружии и в доспехах.

– Какое это имеет значение?

– Имеет, если я захочу когда-нибудь правнуков! – Говорит Элона. – Как мы собираемся выдать тебя замуж, если люди не знают, мужчина ты или женщина?

– Я и то и другое, – говорю я, – и я не собираюсь замуж.

– Не имеет значения, чего хочешь ты, – говорит Элона. – Твой долг перед Лощиной подарить им наследника.

Когда-то я мечтал о собственных детях. Я бы не задумываясь завел их с принцем Чаданом. Но сейчас…
– Я даже не знаю, на что это было бы похоже. Мать верила, что я смогу вынести ребенка в своем собственном чреве или зачать его от женщины.

– Я полагаю, что к этому времени у тебя уже есть какие-то предпочтения, – подмигивает Элона.

Я морщусь и пожимаю плечами в ответ.
– Я целовался всего лишь с двумя людьми, девушкой и парнем, и они оба мне нравились.

– Тогда возьми по одному каждого пола, если хочешь! – Смеётся Элона. – Разве это будет бы чем-то особенным? Почему твой отец должен быть единственным, кто женился более одного раза?

Эта идея не так привлекательна для меня, как, кажется, для бабушки. Я хотел жениться по любви, а не из чувства долга. Теперь она говорит о том, чтобы завести гарем, как красийский принц.

– Как бы то ни было, будет лучше, если мы скажем свахам и простому народу хоть что-то, – говорит Элона. – Это касается не только темы принцев.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что у них столько же вопросов о том, что произошло в пустыне, сколько и о том, что происходит у тебя под юбкой, – говорит Элона. – А когда у людей есть вопросы и нет ответов...

Я вспоминаю слухи обо мне в Даре Эверама.
– Они сами сочиняют ответы.

– Да, – говорит Элона. – Тебе нужна официальная версия, которая распространилась бы повсюду.

Я скрещиваю руки на груди.
– И как ты предлагаешь это сделать?

– Мы задействуем Гарри Катуна, – предлагает Элона. – Попросим его написать песню о близнецах в утробе герцогини и о том, как они соединились. О том, почему принцесса, которую они знали, переоделась мужчиной во время того печально известного похищения. О том, зачем ты понадобилась Маджахам и как ты стала для них господином.

– Я не их господин, – ворчу я.

– Это все детали. – Элона снова отмахивается от моих слов. – Жонглеры всегда приукрашивают. Все, что нам нужно, это дать народу время осознать, кто ты такой и что это значит. Почему у них принцы, а не принцесса или принц. Почему герцоги, а не герцогиня или герцог.

Я сжимаю губы, размышляя. Она не ошибается. Я не собираюсь снова становиться тем или иным, но я не хочу объяснять это каждому встречному. С помощью нескольких песен и сплетен нужным людям Гарри может распространять новости быстрее и шире, чем я когда-либо смогу.

И все же при этой мысли у меня внутри все сжимается от холода. Гарри может заставить людей понять, кто я такой, но нет никакой гарантии, что они это примут.

Я делаю глубокий вдох.
– Сделай это.

(Разрыв)
Глубоко под тем, что сейчас является покоями Рожвах, находится потайной тренировочный зал. Когда-то это было убежище моей сестры и место, где она подвергла меня самому жестокому избиению за всю мою юную жизнь, когда я отчаянно в этом нуждался.

Теперь дама'тинг Джайя стоит надо мной на том же самом месте с ханжаром в руке.

Джайя, которую я всегда знал как преподавательницу красийской культуры в университете травниц. Джайя, которая учила молодых девушек кухне, танцам и языку наших южных соседей и рассказывала о заключении пакта о мире между нами. Джайя, которая вышла замуж за лощинца и родила ему шестерых детей. Джайя, у глаз которой всегда появлялись морщинки от улыбки за её белым покрывалом.

Джайя, которая могла бы убить меня полдюжины раз за те несколько минут, что мы провели сегодня в тренировочном кругу, если бы не уберегла меня от этого.

– Тсст! – Шипит Фавах с края круга еще до того, как я успеваю перевести дух, чтобы восполнить тот, что я потерял при столкновении. – Вы продолжаете отдавать предпочтение своей правой руке.

– Моя правая рука сильнее, – говорю я.

– Если это так, то вам некого винить, кроме себя, – огрызается Фавах. – Мы укрепляем ту нашу сторону, которую используем. Вы, как никто другой, должны это понимать, принцы.

Она достает свой собственный ханжар и вертит его в пальцах, как жонглер. Лезвие, кажется, танцует из одной костлявой руки в другую, двигаясь быстрее, чем я могу разглядеть.

– Ханжар наиболее опасен, когда твой противник не знает, где он находится. – Кажется, что клинок исчез из рук Фавах, пока она не поворачивает руку, чтобы показать мне его, спрятанный за одним из ее предплечий. В мгновение ока он оказывается в другой руке.

Фавах снова начинает танец с вращающимися лезвиями, на этот раз медленно. Я наклоняюсь, внимательно наблюдая. Это и есть сегодняшний урок.

Я запоминаю шарукин, зная, что она не повторит его. Я слежу за каждым движением, когда она перекидывает изогнутый нож из одной руки в другую. Здесь нет ни выпадов, ни ударов, ни защиты, ни приемов, которые могли бы сместить противника.

Детский шарукин.

И все же мне приходится сосредоточенно хмурить брови, когда я выполняю серию медленных движений. Дважды я роняю клинок и пытаюсь его поймать. Один раз я прорезаю линию поперек ладони, ловя лезвие вместо рукояти. Я останавливаюсь и перевязываю рану, чтобы убедиться, что кровь не идет.

Фавах одобрительно кивает.
– Никогда не будьте настолько глупы, чтобы оставлять кого-то со своей кровью.

Я снова и снова переворачиваю лезвие, не делая ничего другого в течение оставшегося часа. К тому времени, как я слышу бой водяных часов Мичи, моя левая рука начинает болеть от напряжения, но нож движется быстрее.

– Тренируйтесь. – Фавах убирает свой нож обратно в украшенные драгоценными камнями ножны. – Всякий раз, когда остаетесь один. Тысячу раз на дню.

– Тыся... – начинчаю я, но прикусываю губу, прежде чем успеваю договорить. Вместо этого я вежливо киваю. – Конечно, достопочтенная Фавах.

Старая жрица ворчит.
– Вы грозны, ваше высочество, но не думайте, что вам больше нечему учиться. Я ожидаю, что к завтрашнему занятию вы будете в два раза быстрее.

Остаток дня у меня болит рука, когда я подписываю бумаги и читаю отчеты, пытаясь извлечь из тысячи разрозненных данных истинное положение дел в герцогстве и незаметно укрепить наши силы, не вызывая тревоги.

Фестиваль солнцестояния идеальное прикрытие. Все, что мне нужно сделать это выразить желание провести военный парад перед группой советников, и у меня будут все основания увеличить тренировки, нанять новобранцев и направить финансирование на оборудование и снабжение. Только Артер, Гаред и Гамон знают правду, поскольку они тихо помогают мне перераспределить наши силы.

Каждый раз, когда есть перерыв между встречами, я выкраиваю немного времени, чтобы перекидывать свой ханжар из руки в руку. Мои пальцы и ладони покрыты мелкими порезами, но я не обращаю на это внимания.

Я становлюсь быстрее.

(Разрыв)
Левой рукой я перекатываю ханжар на пальцах, пока правой роюсь в столе матери.

Верхние ящики мне знакомы. Я помню, как в детстве рылся в них. Чистые листы бумаги и письменные принадлежности, ее подушка для чернил и набор для запечатывания сургучом. Инструменты метчиков. В нижних ящиках хранились папки, которые в детстве мало меня интересовали.

Теперь я дергаю за один из них, но он не поддается. Артер дал мне ключи от письменного стола, но, хотя один из них, кажется, подходит к богато украшенному замку, он отказывается поворачиваться.
– Что здесь?

Артер поднимает взгляд, и я практикуюсь в том, чтобы ханжар исчез за моим предплечьем, прежде чем он его заметит.
– Я не знаю, ваше высочество. Полагаю, личные бумаги. Ключа нет среди копий, которые предоставила ее светлость, и я не мог открыть его в течение нескольких месяцев после ее исчезновения. Учитывая, что ящик окружен таким количеством меток, я предполагаю, что ваша мать заперла его с помощью магии.

Эти слова напоминают мне о Белине, и я рассматриваю замок более внимательно, сразу же все понимая, когда вижу что-то похожее на красный декоративный камень в форме метки. Один из символов вырезан рельефно, а штрихи меток заканчиваются острыми концами.

Это кровный замок.

Могущественная магия, но она ненадежна. Магия зависит от крови последнего человека, который пролил кровь на шип, и теоретически не откроется никому другому. На практике, однако, достаточно близких родственников, чтобы обмануть заклинание.

Я снова вставляю ключ, на этот раз нажимая большим пальцем на один из шипов. Драгоценный камень сразу же начинает терять цвет, переходя от красного к розовому и молочно-белому. Я поворачиваю ключ с громким щелчком, и выдвижной ящик открывается.

– Я, должно быть, сотни раз пробовал этот ключ, – выдыхает Артер. – Как вы...

– Мать, должно быть, оставила это для меня. – Я многозначительно смотрю на министра, когда он нетерпеливо наклоняется ко мне.

Это занимает некоторое время, но Артер приходит в себя и выпрямляется.
– Да, конечно, ваше высочество. Прошу меня извинить…

Я жду, пока за ним закроется дверь, прежде чем открыть ящик. Внутри он покрыт тепловыми метками. Если кто-нибудь попытается открыть ящик силой или сломать дерево, содержимое может сгореть.

Здесь полно книг ручной работы — личных дневников — все они написаны ровным, размашистым почерком матери. Со временем они становятся более одинаковыми, но на самых ранних из них в бумаге запрессованы цветы, как учил меня делать дедушка Эрни в своей бумажной лавке, когда я был маленьким. Я нюхаю один, которому уже десятки лет, и от него все еще исходит слабый аромат.

Я открываю его на странице, где мать описывает свою влюбленность не в кого иного, как в Гареда Лесоруба. Я слышал истории о том, как он когда-то ухаживал за ней, но совсем другое дело, когда это написано взволнованным почерком матери. Это не та мать, которую я знал. Она говорит о генерале так, словно над ним всходило и заходило солнце, и что она не может дождаться, когда они поженятся, чтобы она могла…

Я захлопываю книгу. Если мать еще жива, это не мое дело, а даже если и нет, я не уверена, что готова раскрыть все ее секреты. Я просматриваю даты, написанные на корешках, и выбираю еще одну, датированную после моего рождения. Я листаю, слишком часто натыкаясь взглядом на свое собственное имя.

Я закрываю книгу. Еще одна вещь, к которой я не готов.

Я хочу увидеть последнюю книгу. Ту, в которой рассказывается о планах матери отправиться на поиски города в горах. Я нахожу книгу с открытой датой, но это не последняя книга в ящике. Есть еще одна, с потертым кожаным корешком, но без пометок.

Я беру обе, открывая сначала ту, которая без пометок. Я просматриваю список имен и исследования других травниц, иногда с комментариями самой матери, когда у нее была возможность осмотреть пациентов, и переписку о таких случаях.

Не требуется много времени, чтобы определить, что связывает их всех вместе. Кузнец из Нового Райзона, рожденный женщиной, сейчас живущий как мужчина. Мать троих детей из Лакдейла, родившаяся с рудиментарным пенисом. Директор школы и две женщины, работавшие в борделе неподалеку от ранчо Жеребца, все они родились мужчинами.

Она искала таких же, как я.

Их много — их достаточно мало, чтобы уместить в одном журнале, но больше, чем я мог себе представить. Люди из самых разных слоев общества: солдаты, травницы, метчики и простые торговцы. Все они занимают определенное место на линии, разделяющей женщин и мужчин. Раньше я думал, что я был единственным, кто сомневался в себе. Теперь я вижу, что я был совсем не одинок.

Мать упоминала об этом исследовании вскользь, сказав только, что таких случаев, как у меня, не было, но совсем другое дело смотреть на ее аккуратные ряды заметок на полях и ответы местным травницам. Она давала советы там, где могла, и без колебаний использовала свое влияние, чтобы помочь пациенту в трудной ситуации или защитить его частную жизнь.

Для нее это было личным делом. Важным. Стремление травницы к знаниям сочеталось с материнской любовью и рукой целителя.

Мать, похоже, не прекратила поисков, но строчка в одной из последних записей дневника не выходит у меня из головы.

Может ли быть так, что Олив действительно уникальна?

Я убираю книгу обратно в ящик, оставив только дневник, который мог бы подсказать, как найти скрытый город Алагая Ка. Зимой у меня будет время подумать об остальном.

Я уже собираюсь запечатать кровный замок, когда мне в голову приходит мысль. Я лезу в карман за бутылочкой крови Инэверы. Как и секреты матери, крошечный пузырек открывает мне окно в личную жизнь Дамаджах, которой я не хочу и не смею делиться.

До сих пор я не чувствовал себя в безопасности, храня флакон где-либо, кроме как при себе, но моя битва с принцем Раммом напоминает мне о том, что и здесь есть риск.

Тяжесть покидает меня, когда я кладу его в ящик и нажимаю большим пальцем на кровный замок, активируя сеть меток и запечатывая часть своей ноши внутри.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/86946/571127

Переводчики: Vitteria