Готовый перевод The Hidden Queen (The Nightfall Saga, Book 2) / Скрытая королева (Сумеречная сага, книга 2): 35. Как Гвилл в ночи (Дарин)

Вскоре после солнцестояния выпадает снег, и в Лощине воцаряется покой. Ночи здесь длинные, и мне это нравится. Я сплю большую часть дня и просыпаюсь, когда уже смеркается.

В течение коротких дней мы обсуждаем и готовим припасы для весеннего путешествия. По вечерам я репетирую с Ариком и Рожвах, а потом она отводит меня к себе на террасу для поцелуев. Я уже не такой пугливый, но все равно это мое любимое время дня. Мои чувства обострены, и ночь манит, но я остаюсь, сколько могу, прерываясь только когда это начинает казаться неприличным. Губы Рожвах, ее прикосновения, ритм ее сердца и запах — все это приглашает меня задержаться, возможно, даже зайти внутрь и остаться.

Но я к этому не готов.

Так что я ухожу, но с каждым вечером уходить становится все труднее, а желание остаться все сильнее. Иногда я в спешке перелезаю через стену, словно переживаю о том, что буду делать, если этого не сделаю.

Жители Лощины остаются активными с наступлением темноты, они в безопасности на своей великой метке, но зимние улицы пустеют после захода солнца, и кажется, что ночь принадлежит только мне. Холод никогда особо не беспокоил меня, как и жара, если только она не приходит с иссушающим светом солнца. Я хожу босиком по снегу и льду, исследуя все новые и новые земли и собираясь с мыслями.

Олив отмечает свою шестнадцатую зиму, и по всей Лощине проходят торжества. Я слышу, как при дворе суетятся свахи, делая все, что в их силах, чтобы добиться аудиенции герцога. Об особенности Олив теперь известно всем, но, похоже, это не повлияло ни на какие перспективы. На самом деле, все стало только хуже — теперь предложение делают как от лица мужчин, так и от женщин.

У Олив на это все нет времени. Не виню ее. Я слышу, как свахи жалуются на то, что мы с Рожвах уже сговорены, и я рад, что они не уделяют мне такого внимания.

Селене и Арику повезло не так сильно. Люди так часто пристают к ним, что Селена предупредила домашнюю стражу, но им все равно суют в руки записки или оставляют в комнатах визитные карточки, несмотря ни на что. Арик вообще не заинтересован, а Селене, похоже, больше нравится искать себе пару — или просто ночные поцелуи — самой.

Казалось, что ждать наступления равноденствия придется долго, но недели спокойствия, похоже, пролетают незаметно, и оно настигают нас быстрее, чем муха летит на вонь. Дни становятся все длиннее и будут длиться дольше ночей в ближайшие два сезона. Чем меньше времени демоны будут искать нас, тем больше у нас шансов.

Сейчас или никогда, мы собираемся отправиться на поиски Убежища.

(Разрыв)
Я вижу больше цветов, чем другие люди, даже днем. Я не знал об этом большую часть своей жизни. Даже сейчас это не очень помогает. На самом деле, цвета невозможно описать, и разговоры об этом только вызывают зависть у окружающих. Запах зависти нравится мне еще меньше, чем когда они меня жалеют.

Но это создает прекрасные закаты, расплывающиеся по небу огромной радугой, которая выходит далеко за рамки семи цветов, что видят окружающие меня люди.

Я люблю закат. Мое тело покалывает, когда магия внутри меня, защищенная от солнечного света моей кожей, начинает всплывать на поверхность, стремясь соединиться с магией, которая начинает просачиваться из Недр.

Я смотрю еще немного, глубоко и умиротворенно дыша, предвкушая несколько часов занятий с Ариком и Рожвах и поцелуй в конце.

Затем я слышу крик Рожвах и срываюсь с места еще до того, как до меня доходят слова, перепрыгиваю через крышу и несусь вниз, к ее террасе, не смотря на звон бьющейся посуды.

Я уже знаю, что в комнате только она и Арик. Они не дерутся, и ни один из них не ранен. Арик стоит на одном колене и собирает осколки разбитой посуды, а Рожвах лежит на кровати... и плачет.

– Все нормально?

Конечно, нет. Никогда не видел, чтобы Рожвах плакала, разве что в случае, когда Красийские женщины плачут по команде — слезы настоящие, но грусть никогда не ощущается в их запахе. Но сейчас все по-другому. Рожвах расстроена по-настоящему, и это расстраивает и меня.

Арик пожимает плечами.
– Моя сестра скорее перебьет все вещи, чем расскажет мне.

Я киваю, медленно направляясь к кровати. Арик, понимая намек, бросает осколки на поднос и выскальзывает из комнаты.

Старая кровать Олив, как и моя, с балдахином, но... более вычурная, с кружевными занавесками, которые ничего не скрывают и не задерживают свет. Их не опустили на ночь, и Рожвах лежит лицом вниз на шелковых простынях.

Я никогда не был так близко к кровати Рожвах, и я чувствую, как мое сердце бьется быстрее, когда я подхожу ближе. Не знаю, из-за ее рыданий или из-за того, что постельное белье пропитано ее запахом.
– Рожвах?

Она не отвечает, и я надеюсь, что это не слишком дерзко, когда сажусь на кровать рядом с ней и пробую кое-что новенькое.
– Нареченная?

Слово неловко слетает с моих губ, но Рожвах замолкает и поворачивается, глядя на меня сквозь волосы.

– Отвернись, – хрипло выговаривает она наконец. – Не смотри на меня такую.

– Я видел, как ты плакала на похоронах, – говорю я. – Все еще красивее, чем любая другая девушка в своем лучшем платье на Седьмак.

Тем не менее, я отворачиваюсь, и Рожвах садится, вытирает глаза и поправляет одежду, платок и волосы.
– Хорошо.

Я оглядываюсь, и у меня перехватывает дыхание. На глазах почти не видно слез, и она аккуратно устраивается, свернувшись калачиком так, что я отчетливо осознаю, что нахожусь на ее кровати.

Я встаю и делаю шаг назад. Оставляя место для Эверама, как говорят Красийцы. Я жду, что она что-нибудь скажет, но тишина затягивается.
– Тебя что-то расстроило?

В запахе Рожвах чувствуются страх, сомнение и беспокойство. Я не привык к тому, чтобы она так пахла.
– Я больше не могу откладывать встречу с Фавах.

– И это должно помочь мне разобраться в происходящем?

– Мои кости, – говорит она, и этого мне достаточно, чтобы понять суть.

Проклятые кости. В них есть реальная сила, но, по моему опыту, они причиняют людям гораздо больше вреда, чем помогают. Не многое в мире пугает меня больше, чем пророчества.

– Мама говорит, что, когда ты чего-то боишься, лучше сразу броситься на в это, чем прятаться и ждать, пока оно загонит тебя в угол. – Я слегка смеюсь – Легче сказать, чем сделать.

Я накрываю ее руку своей, ощущая учащенный пульс.
– Может быть, вдвоем у нас получится.

У Рожвах подскакивает пульс.
– Не мог бы ты...?

– Конечно, – отвечаю я. – Отправлюсь куда угодно, главное, что с тобой.

Ее пульс замедляется, и часть страха покидает ее запах, сменяясь тем запахом, который появляется, когда мы желаем друг другу спокойной ночи.

(Разрыв)
К тому времени, как мы добираемся до университета, уже совсем стемнело, но никто не ложится спать. Как и мои собственные силы, магия дама’тинг сильнее всего ночью.

Можно подумать, что нас ждали, судя по тому, как слуги Каджи Фавах встречают свою принцессу и ее суженого. Возможно, так оно и было.

Нас быстро проводят в её кабинет. Здесь нет стульев, только подушки на полу, на которые можно опуститься на колени. Старая карга преклонила колени в центре комнаты, делая вид, что не знает о нашем присутствии.

Фавах интересный человек. Вероятно, она самый пожилой человек из всех, кого я когда-либо встречал, который выглядит на свой возраст. Говорят, что Джердж Страж прожил шестьдесят зим, но во время войны он убил столько демонов, что это не заметно.

Тело Фавах по сравнению с ним выглядит иссохшим. Просто жилистые сухожилия и кости, обтянутые тонкой кожей. От нее исходит запах, который появляется у седобородых, когда их организм начинает портиться.

Но ее аура сильна. Обычно ауры пожилых людей тускнеют с возрастом, но аура Фавах яркая, вероятно, из-за того, что она всю жизнь бросала кости. Она держит свою силу под жестким контролем, как зима замерзший пруд. Никто не знает, что скрывается за ней.

– Принцесса. – Фавах, не открывая глаз, указывает на подушку напротив себя. Единственную на полу. – Сын Арлена может подождать снаружи.

Запах Рожвах полон страха и почтения, но она качает головой.
– Он мой нареченный, достопочтенная дама’тинг. Мои вопросы повлияют на его жизнь так же, как и на мою.

Не очень-то мне нравится, как это звучит, но я здесь не ради себя. Я здесь ради Рожвах и ни для чего другого.

– Очень хорошо, – соглашается Фавах, хотя запах от нее исходит не слишком приятный. Она не предлагает подушку, когда я опускаюсь на колени рядом с Рожвах. – Кости сказали, что ты не заговоришь, пока не придешь ко мне, но я не ожидала, что это займет всю зиму.

Рожвах опускает руки на пол и кланяется так, что ее голова почти касается пола.
– Прошу прощения, достопочтенная дама’тинг. Я... была напугана.

– И что же могло заставить наследную принцессу Каджи бояться меня? – Удивляется Фавах.

В запахе Рожвах чувствуется паника. Я не смотрю на нее, но кладу руку на пол, слегка касаясь ее руки.

– Я не хочу быть дама’тинг! – выпаливает Рожвах. Она делает паузу и набирает в легкие побольше воздуха, ее слова набирают силу. – Я не буду этого делать. Я не могу. Если я произнесу слова клятвы, их ложь отразится в моей ауре, и даже у Дамаджах не будет другого выбора, кроме как изгнать меня.

Рожвах выглядит одновременно изможденной и испытывающей облегчение, как человек, которого только что стошнило. Она садится на согнутые ноги и дышит, пока её сердце пытается найти свой ритм.

– Тогда зачем было приходить? – От Фавах пахнет раздражением, и Рожвах вздрагивает от резких слов. – Чтобы я одобрила твое богохульство? Простила твое пренебрежение долгом и предательство Эверама?

Каждое обвинение обрушивается на Рожвах, отдаваясь болью в ее ауре, словно камни скачущие на пруду. Судя по запаху, можно подумать, что Фавах набросилась на нее с ножом. Рожвах открывает рот, но ничего не произносит.

Она просила меня молчать. Чтобы выразить уважение достопочтенной дама’тинг. Олив тоже говорит о Фавах так, словно она какая-то живая легенда.

Но мне всю жизнь говорили, что я никчемный человек и сплошное разочарование, и какую бы маску я ни надевал, чтобы скрыть свои чувства, это всегда причиняло боль. Иногда мне было так больно, что я не думал, что смогу это вынести.

Забери меня недра, если я позволю кому-то заставлять чувствовать так мою суженую.

– Эй! – восклицаю я, привлекая к себе все внимание. Фавах бросает на меня резкий взгляд, ее запах отражает ошеломление моей дерзостью, но это только сильнее злит меня.

– Это не предательство, когда люди пытаются заставить тебя делать то, чего ты не хочешь, – рычу я. – Это не предательство быть не таким, как хотели твои родители. И это не богохульство не хотеть надевать белые одежды и притворяться, что ты лучше других.

Фавах больше не ошеломлена. Мои слова ударили по ее ауре, как молот по льду, раскалывающий лед на пруду, обнажая пульсирующие под ним красные линии гнева.

Рожвах затаила дыхание, перепугавшись еще больше, чем раньше. Думает, что я делаю только хуже — и, возможно, так оно и есть, — но я слишком взвинчен, чтобы обращать на это внимание.

– Моя нареченная отправилась в Нижний город, чтобы сразиться с клятым Алагай Ка. Пока дама’тинг строили планы, находясь в безопасности Священного города, Рожвах пением вливала боль прямо в его шишковатый череп.

Я наклоняюсь вперед.
– Может, вы и не одобряете выбор Рожвах, но это не повод для неуважения.

Фавах смотрит на меня продолжительное время. Когда с ней в последний раз кто-нибудь так разговаривал? Ночь, а разговаривали ли с ней подобным образом вообще? Ее ауру невозможно прочитать, лед растаял, превратившись в облако, которое может быть охлаждающим туманом или паром, способным обжечь мне кожу.

Фавах закатывает рукава, и я думаю, не собирается ли она произнести заклинание. Но затем она опускает руки на пол и кланяется, не опуская глаз.

Теперь мой черед удивляться. Для Красийцев это самая искренняя форма извинения, близкая к покорности.

– Ты прав, сын Арлена. – Голос Фавах ровный, но я впервые слышу в нем настоящую эмоции. Смирение. – Эверам всегда наблюдает и взвесит мои слова на Небесах. – Она смотрит на Рожвах. – Я приношу свои извинения, достопочтенная Рожвах. Воистину, твоя слава безгранична, и с моей стороны было неправильно так с тобой разговаривать.

Она выпрямляется, рукава слегка опускаются, прикрывая ее скрюченные руки. Она все также пристально смотрит в глаза Рожвах.
– Зачем ты пришла, если не по поводу белого?

Даже несмотря на то, что Фавах спрятала клыки, от Рожвах пахнет страхом еще сильнее, чем когда-либо. Ее рука опускается к мешочку с хора, висящему у нее на поясе, рядом с ханджаром, вырезанным из мощей героя. Она запускает руку в толстый бархатный мешочек, и кости гремят, когда она протягивает руку к Фавах.

– Потому что, белые одежды на мне или нет, но если мы хотим пережить грядущие испытания, я должна знать, правду ли они говорят. – Пальцы Рожвах разжимаются, обнажая набор из семи костей, вырезанных из полированной кости демона и ярко светящихся магией.

– Тсст! – Шипит Фавах. – Как давно, девочка?

Рожвах опускает глаза в пол.
– Я закончила их в пустыне.

– До твоего возвращения в Новую Красию. – Голос Фавах звучит так, словно терпение школьной учительницы на исходе. – Но ты не сказала своей матери. Или Дамаджах.

Рожвах продолжает смотреть в пол.
– Нет.

– Потому что ты боялась, что они будут давить на тебя белыми, – говорит Фавах, – и собьют с выбранного тобой пути.

– Да. – Едва слышно пропищала Рожвах.

– Лучше скрываться в ночи, как гвил, – говорит Фавах, – чем встретиться лицом к лицу со своей судьбой.

Теперь Рожвах поднимает голову. – Я здесь, дама’тинг.
– Она снова поднимает кости. – Проверьте их. Если они неправдивые, я покажу им солнце и уйду, и на душе у меня станет легче.

– А если правдивы? – Спрашивает Фавах. – Запрещено предсказывать без белого.

– Все запрещено, пока это не изменится, – парирует Рожвах. – Разве не вы сами учили предсказанию Лишу Свиток? Не помню, чтобы она принимала белое.

– Я этого не одобряла, – говорит Фавах.

– Ага, но вы все же это сделали, – говорю я.

– По приказу Дамаджах. – Запах Фавах пренебрежительный. Как будто я не имею права совать сюда свой нос. Может, и не имею, но именно тогда происходит самое интересное.

– Как ты думаешь, что является инэверой прямо сейчас? – спрашиваю я.

(Разрыв)
Даже ночью Фавах уводит нас в свою подземную Палату Теней, так что бы даже лунный свет не смог добраться до нас.

– Ни один мужчина не был свидетелем этого обряда за последние три тысячи лет, – сообщает мне Фавах, но по ее запаху я могу сказать, что она хочет, чтобы я отвернулся, как будто кто-то переодевается.

– Повезло же мне, – говорю я и остаюсь на месте.

При всей торжественности этого “обряда”, честно говоря, он немного скучноват. Фавах начинает с карт, заставляя Рожвах угадывать комбинации с помощью костей. Она задает вопросы, на которые Рожвах, скорее всего, не знает ответа, и записывает ее ответы.

Наконец, она машет рукой, чтобы Рожвах убрала свои кости.
– Мне нужно обдумать это.

В этот момент Фавах закрывает глаза, и я слышу, как ее сердцебиение замедляется, а дыхание становится глубоким и ровным. Эмоции, исходящие из ее аромата, исчезают, и она остается неподвижной, как статуя.

Рука Рожвах находит мою, и мы опускаемся на колени в ожидании. Она сжимает меня крепче, чем мне хотелось бы, но я просто отвечаю приятным, ровным пожатием.

Здесь, в темноте, соприкосновение нашей кожи создает связь между нашими аурами, как соломинка, к которой я мог бы присосаться, пропуская частичку ее ауры через свою и читая ее.

Читать чью-то ауру это не то же самое, что смотреть на нее. Это самое сокровенное, личное, что вы можете сделать. Вы можете увидеть надежды и мечты, пережить воспоминания, как будто они произошли с вами, узнать даже то, чего люди не знают о самих себе. Я мог бы сделать это так же легко, как вдохнуть.

И мне хочется. Я хочу знать о Рожвах все. Хочу знать, значу ли я для нее хотя бы малую толику того, что она стала значить для меня. Знать, реально ли наше обещание или это просто средство для достижения цели.

Узнать, действительно ли я нравлюсь ей таким, какой я есть.

Только то, что она чувствует, это не мое дело. Однажды случайно прочитала Селену Лесоруб, и после этого я почувствовал себя... грязным, словно листал ее дневник, только в тысячу раз хуже.

Я не поступлю так с Рожвах. Все, что ей сейчас нужно это чтобы кто-нибудь взял ее за руку, поэтому я разрываю связь, словно прикрываю языком кончик соломинки.

Наконец Фавах открывает глаза.
– Твои кости говорят голосом Эверама, Рожвах, дочь Аманвах.

Рожвах сжимает руку так сильно, что ее ногти впиваются мне в кожу.

– Дамаджах спросит о тебе, – говорит Фавах. – Я не стану давать ложных показаний.

– Тогда не делай этого, – говорит Рожвах. – Передайте ей, что я прошла испытание, но не давала клятвы. Что я не буду ее давать. Но я пойду в логово короля демонов еще раз, ради Эверама и всего Ала.

– Так и передам.

Фавах снова кладет руки на пол и кланяется.
– Пусть твоя слава будет такой же безграничной, как и твой дух, принцесса. Сегодня Эверам теряет могущественную Невесту. Тебе предстоит преодолеть эту судьбу.

(разрыв)
После этого Рожвах снова становится прежней. Меня уже клонит в сон, даже зная, куда мы направляемся. Когда мы наконец целуемся на прощание, у меня кружится голова.

В кои-то веки я ложусь спать, плотно задергиваю занавески и стараюсь поспать как можно дольше, слыша, как ночь что-то мне шепчет. Но получается недолго, праздник равноденствия начнет поднимать суматоху.

Самые сильные зимние заморозки отступили. Дороги покрыты снегом, и некоторые из них покрыти слякотью, но мощеные улицы Лощины чисты.

По-прежнему холодно, но люди готовятся к сезону посева, поэтому у многих людей есть причина приехать в город за продуктами или просто высунуть голову наружу после холодных месяцев. Равноденствие обычно такой же большой праздник, как и солнцестояние, но Олив нужен предлог, чтобы собрать солдат и лошадей, и она открывает сундуки, чтобы устроить шумиху, после которого народ будет отсыпаться целую неделю.

Еще один день, когда надо за всем наблюдать и дать себя замечетить, махать толпе, несмотря на то, что ее напор и нерегулярные аплодисменты кажутся невыносимыми. По мере того, как день переходит в ночь, шум становится все громче и громче.

А потом приходит то самое время. Стараюсь не слушать, как Олив и Селена прощаются со слезами на глазах и крепко обнимаются. Селене нужно поработать, пока остальные будут на сцене.

У Селены опухшие глаза, когда она выходит из частного шатра.
– Твоя очередь, Дар. До скорой встречи.

Олив взяла себя в руки, но люди не могут скрыть свой запах так, как они умеют краситься. Это дается ей нелегко.
– Ты справишься, Дар?

Даже Олив, которая говорила мне, что я не смогу держать себя в руках настолько, чтобы стать жонглером, ведет себя так, будто я главный в этой поездке.
– Недра, если бы я знал. Но я не вернусь без мамы и Лиши или без доказательств того, что их больше нет.

– Говоришь как истинный шарум, – произносит Олив, но им не являюсь, и она это знает.

– А что насчет тебя? – Спрашиваю я. – Ты не поделилась своими планами. Ты справишься?

Олив пожимает плечами.
– Так же, как и ты. У меня есть направление и задача. С остальным разберусь по ходу дела.

– Ага.

Олив поднимает руки, чтобы обнять меня. Обычно я не люблю объятий, но Олив Свиток не просто кто-то. Я оказываюсь в её объятиях прежде, чем она успевает полностью вытянуться, и крепко сжимаю её.
– Не бойся.

Олив тихонько хихикает, и я чувствую, как её слезы падают на мои волосы.
– Хороший совет для всех нас.

Когда мы выходим, у нас на лицах фальшивые улыбки - маски жонглеров для ликующей толпы. Арик и Рожвах занимают свои места, а я выхожу в центр сцены, отрабатывая жонглерские трюки, чтобы разогреть толпу.

Акробатические трюки всегда давались мне легко, а ночью мои руки двигаются так быстро, что случайный набор предметов, которыми я жонглирую, взлетает в воздух, давая мне достаточно времени, чтобы поймать и подбросить их обратно в нужное положение.

Некоторые люди бросают нервные взгляды в небо, но, глядя со сцены, я вижу, как команды скорпионов выстраиваются на крышах вместе со старшими метчиками со своими электрумовыми ручками. Ни один демон не подкрадется к нам этой ночью.

Гари подарил мне жонглерскую сумку с чудесами, полную разноцветных шариков и платков, фокусов и музыкальных инструментов. Я достаю пару кандалов, и Арик с Роджвахой устраивают великолепное шоу, заковывая меня в цепи. Рожвах уверенно расхаживает по сцене, подзывая людей из зала, чтобы они проверили крепления, прежде чем бросить меня в ящик. Мне не составляет труда стать скользким и высвободиться, эффектно выпрыгивая. Это не отточенный трюк жонглера, но Гари Катун говорит, что произвести впечатление на деревенщин не составляет большого труда.

К тому времени Арик уже сидит со своим каманджем, а Рожвах танцует в платье, украшенном цветными шелковыми шарфами, на которых позвякивают переплетения меченых монет. Моя флейта лежат на табурете позади нее, и когда я занимаю свое место, она прикасается к своему колье и начинает петь.

Мы репетировали это десятки раз и подстраиваемся под движения Селены в темноте, пока все наблюдают за нами в звуковой раковине. Даже выходы на бис спланированы заранее. Ближе к концу финальной песни Олив протягивает мне руку, и я задаюсь вопросом, увижу ли я её когда-нибудь снова.

Затем я достаю из своей сумки тщательно приготовленный мешочек и, затаив дыхание, бросаю его с грохотом и вспышкой, наполняя сцену дымом под крики толпы и одобрительные возгласы.

Весь этот шум должен был быть слишком сильным для меня, но я знал, что он будет, управлял им, и он прокатился надо мной без особого эффекта.

Пока.

За завесой дыма наше трио проваливается в скрытый люк на сцене и как будто исчезает, когда из дыма появляется сам Гари Катун, плавно поддерживая веселье.

Под сценой подготовлена грубая одежда для маскировки, и я отворачиваюсь, когда Рожвах меняет свое яркое сценическое платье на что-то менее привлекающее внимание. Мы с Ариком тоже переодеваемся, надеваем обычную одежду, шапки и шарфы, чтобы не привлекать внимания холодной ночью, когда мы выскальзываем в толпу.

Никто, даже другие артисты на сцене, не замечают, как мы уходим, а толпа - это последнее место, где нас будут искать. Они решат, что мы ушли куда-то за кулисы или нас тайно переправили обратно в королевскую секцию.

Для меня, окруженного толпой, это худшая часть плана. Запахи, звуки, виды и вкусы давят на меня со всех сторон, радостные возгласы, крики и разговоры, вонь алкоголя и рвоты, запах временных уборных наполняют воздух.

Это худшая часть, но таков мой план. Гари знает, что он отвлекает внимание, и устраивает представление, которое значительно превосходит мое. Он начинает с «Битвы за Лесорубову Лощину», любимой всеми песни, которая всегда привлекает внимание зрителей. Я сосредотачиваюсь на ее ритме и знакомом темпе, стараясь как можно больше не обращать внимания на посторонние звуки, пока мы втроем выбираемся из толпы и исчезаем с Кладбища Подземников.

Выбравшись из толпы, мы мчимся по ночным улицам, все еще слишком оживленным для лошадей, но достаточно чистым, чтобы двигаться быстро. Вскоре мы добираемся до почти пустых улиц и, держась подальше от меточных огней, направляемся к тому месту, где нас ждет Селена с лошадьми и вьючными животными.

Я провожу минутку с Сумеречным Ветром, кладу руку на его огромную голову и кормлю морковкой, одновременно проводя через него немного магии, читая его любовь и преданность.

– Мы направляем не к солнечным пастбищам, парень, – говорю я, зная, что он не поймет. – Спасибо, что везёшь меня.

Затем я сажусь в седло вместе с остальными, и мы уезжаем, исчезая в темноте, как гвил в ночи.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/86946/571133

Переводчики: Vitteria, lukumich