Готовый перевод Modernism and the New Spain Britain,Cosmopolitan Europe,and Literary History/ Gayle Rogers / Модернизм и Новая Испания: 7. Spain, the Idea of Europe, and Modernist Literary History_p.26-30

Испания, Европа как идея и история модернизма в литературе

Испания остается неясным пятном на научной карте, каким она была и для Канта, в то время как в результате исследований по переоценке англоязычного модернизма последних двух десятилетий появился внушительный массив работ, практик и идеологий, которые на глобальном уровне уже сформулировали и переформулировали в Ирландии, Индии, Китае, в странах Карибского бассейна, в Индонезии, в странах Тихоокеанского региона, либо в различных районах Африки и Латинской Америки.

Важный вклад в переосмысление испанского модернизма в международном контексте внесли такие учёные, как Энтони Л. Гейст и Хосе Б. Монлеон, С. Кристофер Суфа, Мэри Ли Бретц, Джордана Мендельсон, Джессика Берман, Хосе-Карлос Майнер и Доминго Роденас де Мойя, каждый из которых убедительно демонстрирует, что в испанской литературе определенно пересматриваются в основном важнейшие англо-американские произведения эпохи модернизма.19 Они отслеживают, например, общие интеллектуальные поиски и философские влияния, родство литературных экспериментов и вовлеченность испанских деятелей культуры в процессы за пределами Испании, и вычленяют недостатки доминирующих концепций модернизма, исключающих Испанию из своего анализа.

Однако испанский модернизм до сих пор широко воспринимается в Европе и в обеих Америках как отдельный от аналогичных движений предмет для изучения (и даже слишком часто — как отсталый, вторичный, как производный от них) и связанный исключительно с испанским народом и являющийся частью исследований испаноязычного мира.20

Глобальные англоязычные исследования модернизма и испанской истории литературы до сих пор не воспользовались возможностью для корректировки направления своих исследований. В данной книге предлагается попытаться критически отнестись к тому, что Элиот называл «культурной картой… Европы» и поставить вопрос, почему подобные карты были нарисованы именно таким образом.21 Писатели, рассмотренные здесь, постоянно утверждали, что местные сообщества зависят от постоянного круговорота иностранных идей, текстов и деятелей культуры, что национальные государства являются на самом деле многонациональными, многоязычными, населенными различными этносами и всегда находящимися в движении. Взгляд англо- и испаноязычных ученых за рамки традиционной географии недостаточно далек, чтобы в полной мере учесть ключевые истории, выстроенные вокруг авторов иной языковой среды, с 1920-х годов до настоящего времени — будь то испанское прочтение Стрейчи или британское понимание Ортеги.

Для того, чтобы восполнить эти пробелы, книга «Модернизм и Новая Испания» выходит за пределы национального и регионального подхода к глобальному модернизму, распространенного в англоязычной науке. Пространства, национальные и в особенности колониальные, остаются фундаментальной категорией в этой сравнительной истории литературы, однако моя цель не заключается в том, чтобы подтвердить место испанского модернизма в рамках европейского модернизма (или расположить его в африканском, трансатлантическом или каком-либо ином кластере, к которому теоретически могла бы быть отнесена Испания), либо отнести его культурные достижения к явно англоцентричному культурному миру.

Вместо этого я предлагаю набор динамичных карт различных модернистских культур, составленных из взаимосвязанных созвездий, таких как Лондон-Мадрид-Берлин или Дублин-Париж-Мадрид, которые Ортега, Элиот, Окампо, Фрэнк, Джойс, Ларбо и их коллеги создали в результате совместной работы. Культурное движение между этими и другими пространствами расширяет географию этой книги за счет пересекающихся критических взглядов, которые попеременно противостояли или пытались существовать отдельно от кризисных явлений и политических реалий межвоенного периода.22

Писатели-модернисты вписали свои версии истории литературы в международную и межъязыковую среду, в которых основным компонентом была Испания: журналы Criterion и Revista de Occidente участвовали в художественном конкурсе, проводившемся в пяти европейских странах и на пяти языках; в своей «Истории мировой литературы» Маричалар поместил вместе Джойса, Пруста и испанских иезуитских мыслителей; Окампо работала с Уолдо Фрэнком, положив начало американской двуязычной литературной традиции, своими корнями уходившей в трансатлантическое мышление; а журнал 1616 отслеживал англо-испанские литературные связи, начиная с ранних модернистских авторов сонетов до студентов университетов 1930-х годов. В этих пространствах Мадрид был одним из невероятно ярких, но малоизученных мест «полицентричного» модернизма, который описывала Сьюзан Стендфорд Фридман, и все же не все «центры» и не все «модернизмы» равны.23

Наподобие таких стран, как Россия, Турция или Греция, Испания была важным и маргинальным местом для обновления многочисленных модернистских движений. Этот факт смещает с центрального места наши представления о средствах, которыми пользуется модернизм, вытесняет, дискредитирует, испытывает и расщепляет его на множество разных течений. Европейская исключительность Испании пересматривает карты модернизма и задает основы эвристики и методологий, которые используются в этой книге. (Разумеется, само ее наличие меняет привычные границы «межвоенной литературы», поскольку Испания оставалась нейтральной в Первой мировой войне, а гражданская война началась в 1936 году). Архивы европейской исключительности Испании также предлагают к рассмотрению новые тексты, помогают восстановить феномен международной «новой биографии», а также сформировать путь, которым модернисты возрождали в памяти вторжение Наполеона в Испанию, например, как архетип современной тирании или как причину, которая объединяла британских романтиков в защиту Испании.

Более того, Испания XX века была, как продемонстрировали историки-ревизионисты, и «неотъемлемой частью европейского и международного процесса [модернизации], и поистине региональной разновидностью этого процесса», которая иногда предвосхищала тенденции всего континента (закат империи, битва фашизма и коммунизма), а в других случаях отставала от них (секуляризация и социальные реформы, либерализм, современные системы образования).24 Отношения страны с Великобританией в особенности — не колония и не конкурирующий метрополис, а бывший имперский противник, теперь едва ли считающийся европейским — не могли встроиться ни в одну парадигму, предложенную глобальными исследованиями модернизма. Культурные связи обеих стран подтверждают этот переходный, промежуточный, и иногда парадоксальный статус «полупериферии», говоря в терминах мир-системной теории.

Литературные связи Испании с Великобританией уже долгое время оставались неравномерными: например, на испанский язык было переведено больше британской литературы, чем наоборот.25 В тот момент писатели выдвигали на первый план этот неравный литературный взаимообмен, когда в значительном массиве англо-американской художественной культуры Испания все еще воспринималась, в фантазиях испановедов, страной «неустойчивой монархии, мракобесного духовенства и... первобытного боя быков,... пережитка XIX века из темных веков».26 Более того, она была «географически и культурно обособлена от основной европейской жизни... и исконно нестабильна с политической точки зрения», а также «смешна и непостижима... населена анархистами-бомбистами и размахивающими пистолетами генералами, готовыми к революции».27 Даже для просвещенных на первый взгляд наблюдателей, таких как обозреватель работ Ортеги в журнале TLS, Испания была непознаваемым «тупиком Европы и Африки».28

Окраинное расположение Испании на европейском континенте и ее близость к Африке являлись теми географическими особенностями, которые подпитывали мифы о якобы кровавом католичестве и ее «пригодности к западничеству» на протяжении всей истории.29 Писатели, изучаемые в этой книге, не отрицают Европу целиком; здесь, скорее, предпринята попытка повернуть исследования модернизма с евроцентричной позиции к контекстному анализу и историзируя его через изменяющиеся представления о испанскости (hispanidad) в то время. В самом начале XX века центром Европы считался Париж, который действительно фигурирует в этом исследовании. Однако, как настаивал Ортега после войны, «Париж — это абстракция. Он нигде, он Утопия».30

Европа не могла быть возрождена просто за счёт оживления её давно сложившегося центра — ей предстояло претерпеть кардинальные изменения, и Ортеге удалось убедить многих передовых интеллектуалов Испании, писателей, художников и других авангардистов не эмигрировать с периферии в Париж, как это сделали Луис Бунюэль, Сальвадор Дали и Пабло Пикассо, вслед за такими личностями, как Джеймс Джойс и Гертруда Стайн, а напротив, впервые за несколько поколений, остаться в Испании и существенно европеизировать свою столицу, Мадрид.
Отчасти застывшие представления о Европе и исторической преемственности, помноженные на место, занимаемые постфранкистской Испанией на континенте, как пишет Майкл П. Иароччи о постколониальной историографии, могут затуманить степень, до которой современная Европа и ее идеалы «республики ученых» («république des lettres») «родились из материального и непоследовательного поражения Испании раннего нового времени», особенно ее унижений со стороны Британии и Нидерландов.31

Испания обладала особым наследием, поскольку для Европы она положила начало колониальной эре Нового Света и стала объектом порочащих выпадов, связанных с логикой колониализма. Расширяющиеся страны и империи северной, германской и протестантско-реформистской Европы осмысливали и переосмысливали как «Европу», так и свои национальные характеры, что было продемонстрировано Роберто М. Даинотто, как противоположность «недостаточной европеизированности» южных, романских, католических соседей — Испании, Португалии и Италии.32 Французы, многие из которых утверждали, что «Африка начинается за Пиренеями», часто в этом вопросе ставили себя в один ряд с британцами и немцами. Вольтер однажды язвительно заметил, что Испания может принадлежать «диким частям Африки», в то время как псевдонаучное климатологическое толкование европейских характеров Монтескьё содержало испанофобское объяснение предполагаемого превосходства Франции над ее южным соседом.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87247/575360

Переводчики: Lana_Yush